Сборник каноничных историй

      Ханахаки — (вымышленная) болезнь, вызванная от безответной любви. Охваченный ею выкашливает лепестки предпочитаемых цветов объекта любви, который же, в свою очередь, должен ответить взаимностью… в лучшем случае.       В худшем случае — его настигнет неизбежная и горькая смерть…

1

      Иногда всё начинается не с грома. Не с слов, не с признаний. Даже не с взгляда. Иногда всё начинается с дыхания, с тем самым — сорвавшимся, неровным, будто внутри проросло нечто неумолимое.       Так и случилось с ним в этот первый раз.       Филипп почувствовал, как оно потянулось вверх, острым стеблем по трахее, и как оно просилось наружу. Он замер, прижав пальцы к горлу, желая удержать рвущийся изнутри порыв, но было поздно. Спазм настиг внезапно — остро, точно чужая рука сжала грудь изнутри. Горло запершило, сухой кашель вырвался сам собой, и как нестерпимо ему вдруг захотелось избавиться от этой помехи, от того, что мешало дышать. Согнувшись, он это совершил, а после посмотрел на ладонь, на покоящиеся в ней крошечные бледно-голубые лепестки… незабудок.       До чего же символично, так подходяще ей — временной гостье из Берлина, проживающей свободные, незабываемые дни, словно в последний раз. Эти крохотные и слегка ироничные незабудки впитали в себя саму суть её присутствия — непростую, мимолётную, но неизгладимую и загадочную от макушки до пят.       «И почему я не удивлён?», — горестно хмыкнул он, выпрямляясь и глубоко вздыхая.       Ну, спасибо хоть на том, что не примитивные колючие розы, иначе положение было бы куда хуже!       Филипп ещё тогда не знал, что встреча с ней станет тем самым рубежом, после которого путь назад окажется невозможным. Их первое знакомство оказалось резким, как внезапный порыв ветра, с её грубоватой защитной манерой говорить, с прищуром, за которым таилась усталость — это раскрыло чуть больше, чем гостья, вероятно, хотела показать. С того самого момента что-то в нём сместилось. Удивление уступило место непрошеному притяжению, а затем тихому, мучительному любопытству. Урагану, что ворвался в размеренный мир, так неожиданно, разрушительно, но живо, и потому нестерпимо прекрасно.       Этим ураганом и оказалась названная Аманда, в самом деле. Переменчивая, отстраненная от мира сего и всех, умная не по годам — она несла в себе ту редкую смесь противоречий, которая и завораживала, и отталкивала одновременно. И в лёгкую сумела за каких-то несколько дней (не)случайных встреч совершить то, чего не удавалось никому прежде: нарушить привычный порядок мыслей, задеть тонкие струны души и, по сущему недоразумению, поселиться там навсегда. Ведь она не пыталась понравиться, не искала признания — и поэтому притянула. Каждое слово, движение были игрой, находящейся на грани между холодом и теплом, презрением и уязвимостью.       Видите ли вы, Филипп далеко не маленький мальчик, с самого детства зная, что любовь с первого взгляда бывает лишь в сказках… Или он всё-таки глубоко ошибся? Сейчас оставалось только странное, почти священное спокойствие после бури — стоическое смирение и пробудившийся интерес к грубой немке с глазами цвета грозы и незабудками, что пустили неизбежные корни в вечно добром сердце…

2

      — Скажи мне, какие у тебя любимые цветы? — легко, так негаданно прозвучал от Филиппа вопрос на встрече другой… при этом мимо цветочного магазина пройдя. Неудивительно, что отныне всякие цветочные напоминания стали окружать его каждый день.       Аманда остановилась так, словно наткнулась на невидимую преграду. Ветер тронул короткие пряди, унося с собой тихий аромат из раскрытой витрины, а она сама смотрела куда-то вперёд. Неужели столь невинный вопрос может выбить ход мыслей? Так или иначе, серые глаза медленно метнулись к Филиппу — чуть настороженные, скрупулезно сканирующие. Пальцы зацепились за ремешок сумки, она опустила взгляд, судя по всему, обдумывая, стоит ли вообще отвечать. На лице промелькнуло выражение неловкости, как у человека, которого поймали на чём-то крайне личном. Кажется, она и сама не ожидала, что такая тема как «цветы» может обескуражить… Если ты, безусловно, не наслышана об одной цветочной болезни.       Поневоле Филипп отметил на секунду дрогнувшие уголки губ. Это была не усмешка, а скорее попытка скрыть растерянность. Или выбор между тем, чтобы отмахнуться шуткой, и тем, чтобы сказать правду, слишком беззащитную, слишком… уязвимую?       — Что же, они такие… почти василькового цвета, понимаешь? — стараясь сохранить лицо, Аманда, продолжив шаг, всё-таки ответила. Небрежно и старательно делая вид, что не размышляла над этим непозволительно долго для себя. — В лесу пару раз видела, в детстве, вот и запомнила хорошо…       — Да-да, конечно… К слову, кажется, это незабудки. Будь добра, запомнить их, ладно? — ох, какая же нелепая, полушутливая фраза вышла…       — Название их так и кричит об этом, похоже, — однако Аманда, судя по проскользнувшей усмешке, кажется… оценила? Надо же, восьмое чудо света!       Филипп украдкой взглянул на неё сбоку. Помимо беззлобной усмешки, взгляд слегка потеплел. Пусть не настолько, чтобы назвать это нежностью, но вполне достаточно, чтобы чуткое сердце на мгновение пропустило удар. Она действительно улыбнулась, не от раздражения, не из вежливости, а искренне. И самое главное — это та искренность, причиной которой стал именно он, горе-студент.       Но…       Смех сорвался у него легко, почти довольный сложившейся атмосферой, и в ту же секунду, где-то под рёбрами, что-то щёлкнуло. Воздух оборвался на полувдохе, горло предательски заскребло. Он, смекнув, что к чему, машинально отвернулся от неё, лёгкая дрожь пробежала по пальцам. Взгляд опустился на ладонь, где успела собраться крошечная горстка бледно-голубых лепестков.       — Эй… Всё ли в порядке? — голос напротив прозвучал непривычно мягко, со сдержанной тревогой, которую обычно не позволяли себе. Брови едва сошлись, взгляд стал острее, таким, когда она рассматривала книги, антиквариаты или список необходимых вещей — и выпечки, — в вечном списке Натали.       — Разумеется, — сжав в ладони небольшую горстку лепестков, хрипло ответил Филипп и, не давая ей времени на дополнительные вопросы, перехватил инициативу лёгкой улыбкой. — Такое бывает, так что идём дальше.       Поэтому он шагнул чуть вперёд и повёл к ателье, как и обычно. Всё как и обычно, продолжая узкой улочкой, газетным киоском и заканчивая знакомым перекрёстком, где витрины отражали медленный ход дня. Аманда шла рядом, по-прежнему собранная и спокойная, пусть и раз-за-разом бросавшая на него быстрые взгляды — стало быть, проверяла, не сбивается ли шаг или ещё что-либо.       Когда атмосфера стала меняться, Филипп понял, что дела плохи, не помешало бы обстановку… кое-как разрядить. Он, держа спину прямо, да аристократично, заговорил о сущих пустяках, на которые Аманда махнула рукой и ослабила бдительность. Слова складывались в безопасный фон, перекрывая неловкую паузу и непрошеную тревогу, пока у него внутри всё оставалось сухим и шершавым, как горлышко старой бутылки — кашель то и дело пытался вернуться, но его упрямо глотали вместе со вкусом железа, залитым свежим воздухом. Лишь у дверей ателье он остановился и чуть склонился в полупоклоне, пропуская девушку вперёд. Филипп терпеливо подождал, пока стеклянная дверь закроется за её спиной, и только тогда, сделав шаг в сторону, выпустил из ладони расплющенные лепестки, успевшие липко прилипнуть к коже.       Ближе к безмятежному вечеру дыхание стало короче, неуловимо сбивчивее. Это ощутилось всем нутром, когда Филипп по привычке наклонился за книгой и осознал, что не может вдохнуть так глубоко, как раньше. В груди что-то сжалось, далеко не от боли, а от ощущения, что внутри не воздух вовсе. Всего-навсего плотная вата, утыканная чем-то тонким. Вот таким всё ещё неизбежным образом в нём самом, в потайной тишине тела, стал распускаться дивный сад. Множество маленьких бутонов нежно-фиолетового цвета, хрупких, почти невесомых, проклюнулись где-то под сердцем.       Ему не было известно, сколько их там покоилось всего. Но кое-что он удержал при себе уж точно: с каждым днём их будет всё больше и больше…

3

      Июнь выдался тёплым и ленивым, даже время в Париже решило замедлиться — позволить улицам чуть дольше дышать ароматами лип, чувствам зреть в тени старинных фасадов. Ещё где-то между дневными витринами и пыльными окнами книжных лавок, Филипп потерял счёт времени. И когда нагрянула золотая середина первого месяца лета, он сросся с одной-единственной мыслью:       С ней всё становится слишком быстрым, а без неё — невыносимо долгим.       То ли воля судьбы, то ли что-то неведомое… Это «что-то» привело Филиппа к значительным событиям. Случайные прогулки стали планируемыми и привычными, неловкие разговоры вкупе с колкими ответами — стабильными. Женский голос, раньше полный недоверия, начал звучать на тон мягче, как если бы она осторожно прикоснулась к дружескому плечу. Аманда понемногу раскрывалась перед ним, пусть местами нехотя — и это только из-за тяжелого детства, лишенного всякой свободы! — но факт оставался фактом. Говорила воспоминаниями, обрывками, отнюдь не по хронологии, пока между строк рождались целые главы жизни. Смотрела в сторону, и секунды спустя искала подтверждение того, что её не осудят.       Она расцветала перед ним точно так же, как и бутоны изнутри — красиво, не спеша… жаль, что так болезненно. Цветы ведь не торопятся, когда за окном тепло и тихо. И она не торопилась, пусть каждая искренняя фраза, сбивчивое «не знаю» звучало, как начало новой главы. Как и нынешний послеконцертный момент, когда два тела соприкоснулись так тесно, что Филипп едва ли задохнулся от переизбытка чувств и… не только.       — Ты… — почти выдохнул он, чувствуя тепло её тела. Аманда не смела отпускать, крепче сжав ткань чёрной кожаной куртки. И от этого наглого действия расплавился весь железный каркас, которым он привык себя защищать.       Всё, что надёжно сдерживало, служило верным щитом — растворилось в краткой близости, в том, как обострились ощущения, в груди заструилось что-то живое, неуверенное, пульсирующее в ритме чужого дыхания. Сердце забилось, и внезапно в самый низ начала расползаться жаркая волна, какое-то стеснённое, жгучее чувство, от которого разум закричал: «Не смей!», а тело онемело от ужаса и восторга одновременно.       Восторга, которого ни капли не достойны.       «Этого не должно было случиться! Но мне так хочется…», — …коснуться её плеч, отстранить от себя, пуститься в позорное бегство… где-нибудь в параллельной вселенной! Ведь Филипп никогда не упадет до такого уровня, желая всем всего наилучшего, в особенности-то ей. Всё, что оставалось — стоять, как истукан с дрожащими вовсе не от холода руками и отчаянно прокручивать момент, когда всё пошло наперекосяк. И ему было о чём вспомнить.       Ох уж этот алкоголь! Не только развязывает язык, но и преподносит сюрпризы в виде объятий от самого сложного человека в лице Аманды. Легко опьяневшая — «спасибо», сестрице Адель за спаивание несовершеннолетней! — и выбравшаяся из душного клуба, она долгое время следовала за ним, съежившись от холодного ветерка. Ни ветровки, ни пиджака, ничего она с собой не взяла, вот и получила последствия. Филипп долго смотреть на содрогавшуюся от холода был не намерен.       — Погоди, давай-ка я… дам тебе свою кожаную куртку, — остановившись неподалёку от Нотр-Дама, он хотел снять с себя куртку, но был прерван.       — Н-не надо! Осталось немного, а я… Эм… Я лучше сделаю так! — эмоционально залепетала Аманда и, явно не соображая, слишком уверенно шагнула навстречу.       Не для того, чтобы грубо отнять одежду или ещё что-нибудь, нет. Чтобы вот так прислониться к тёплому телу — вполне себе подтянутому надо признать. Бледные руки неумело покоились на чужих плечах, сжимая, упругая грудь прижалась чуть ниже его собственной — в конце концов, разница в росте имелась. Сам Филипп… опешил от такого жеста. Наглого, спонтанного, пьяного, в то же время такого… желанного, чёрт бы его побрал! Даже сейчас тело не слушалось, жар побежал по пояснице и мучительный, совершенно неподходящий отклик снизу заявлял о себе всё отчетливее. Он попытался отстраниться самую малость, дабы не смутить и не выдать себя, но девушка, привыкнув, без слов уткнулась ближе. Да так, что бёдра почти соприкоснулись. Ох.       «Только бы не заметила…», — Филипп старался дышать ровно, прикрыв глаза и испытывая головокружение.       Так странно, когда ты не можешь сделать ни шага, распадаясь на атомы от сладкой абсурдности… при этом чётко осознавая, что в любую секунду причину абсурда могут заприметить, ощутить неуместную реакцию. Он не смел шевелиться и обнимать в ответ — сполна хватало проявленной инициативы, такого странного способа согреться.       — Филипп? — Аманда ослабила объятие, приподняв голову, и пьяно глядела снизу-вверх на паренька с трепещущим сердцем. От такого прямого обращения захотелось провалиться сквозь землю или наоборот — слететь с катушек, прижать, не отпускать, не отпускать, не… — Я не должна была, наверное… Но… ты как? — повис прямой вопрос в умных глазах, в голосе — явное… смущение?       Господи, ему нужно срочно-срочно ответить… А что говорить? «Нет, я не в порядке, я тут слегка обезумел от твоего объятия?». Ещё чего! И увы, чудесному физическому контакту длиться было суждено не целую вечность! Вот почему в дальнейшем он, чуть отстранился, ненароком поправляя край футболки и собирая остатки моральных сил. Секунды погодя, после вынужденного отстранения, сердце болезненно сжалось, к горлу подступил знакомый прежде ком, который сглотнули.       Только не сейчас, только не снова, только не это…       О, как досадно стало расставаться с её прикосновениями! Филипп, приложив титанические усилия, вскоре снова повернулся к ней лицом и всё же натянул привычную улыбку в ответ на смущенный вид напротив.       — Кажется… тебе полегчало? Тогда идём дальше, если не хочешь и вовсе заболеть, как некоторые, — он вложил в слово личный смысл не для того, чтобы напомнить о плачевном будущем, это… получилось само собой.       — Как некоторые… Будь по-твоему, — снова окинула до жути внимательным взглядом и тихо повторила та, выдав маленькое расстройство в голосе. Она снова сканировала, подобно опытному детективу или стратегу, отчего Филиппу захотелось спрятаться, не позволить увидеть то, что заведомо произойдет в первые минуты их разлуки.       А разлука была недолгой — всего пара перекрёстков, пара привычных поворотов, пока он не свернул в другой переулок и не остался наедине с пустым воздухом. И всё же этого оказалось достаточно.       «Хорошо, что она не увидела и это», — с явным облегчением подумал Филипп, прижимая платок к губам, пока дискомфорт не отступил. Руке было не впервой принимать на себя лепестки, в свете фонаря блестящие, смятые, влажные, гораздо более насыщенные по цвету, чем раньше. Всё бы ничего, но…       Худшее пришло позже.       Этой ночью «больного» настиг без предупреждения слегка пугающий сон — такой горячий и манящий, с той беспомощной нежностью, которой днём себе не позволяли. Он проник куда глубже, чем могли себе вообразить, поскольку там была Аманда. Явилась ему такой, какой ещё не видели прежде: отнюдь не скованной, не ускользающей, колкой, а… Открытой, даже слишком. Бледные ладони нашли другие по памяти, поправили воротник, (не)нарочно скользнули по плечам. Его имя прозвучало на грани шёпота, пока у губ опасно ощутилось горячее дыхание после затяжного и трусливого молчания. В женских движениях виднелись та самая интимная нежность и сокращающееся непозволительное расстояние, от которых пробежал ток по позвоночнику, пока тело… А тело не спрашивало позволения.       На удивление, Париж во сне был пуст и тих, оставив им всю свою красоту. Она наклонилась, не смея больше, и также нагло коснулась. Короткий, неловкий поцелуй, от которого внизу вспыхнуло тепло, растекаясь волной… или, лучше сказать, это был дикий, необузданный жар, что разгорелся снизу. Мир качнулся, растворился, оставив только невозможную близость и безумную ясность желания сна, который оставил после себя не столько потаенные желания сколько цветочные последствия — первый ночной приступ.       Филипп проснулся резко — от жгучего жара в груди и тишины, простыня под ладонью была влажной, горло сразу же свело. Не самый приятный кашель стал хуже, выталкивающий изнутри цветочный снегопад. Число лепестков на ладони увеличилось заметно, наполнившись новой пригоршней. Если приглядеться, то можно увидеть на некоторых тянущиеся кровяные прожилки. И уловить в воздухе сладковатый аромат — тревожный, как перебродивший мёд.       Ох, до чего же прекрасными, такими неповторимыми являлись эти… болезненные незабудки.

4

      Даже если местами было худо, без того жестокая жизнь давала некоторые радостные, полные облегчения, почти не по-честному светлые моменты — особенно рядом с ней. Те спокойные дни несли в себе даже нечто похожее на «чудо», открывая окно прежде неведомой ремиссии. Стоило только вечно серьёзной Аманде не то по-своему улыбнуться, не то небрежно отреагировать на шутку искренним, далеко не колким тоном, или — что не менее важное — между делом парочку раз выразить определенное беспокойство, касающееся «неважного» состояния Филиппа… которое, впрочем, после такого вопроса сходило на нет, самым непостижимым образом.       Непонятная тяжесть в груди ослабевала, кашель отступал, как будто кто-то решил впустить свежий воздух в душную комнату. После поистине приятных разговоров и значительно смягченного тона рядом… обычно лепестки становились светлее, почти выцветшими — нежно-голубыми, с растворёнными прожилками. В платке лежали не скомканные свидетельства удушья, а хрупкие, почти невесомые знаки того, что мир, возможно, ещё не окончательно списал его со счетов.       «Неужели такое в самом деле бывает?», — Филипп ловил себя на том, что в последнее время шел на встречу не только ради неё, но и ради возможности дышать без боли.       Вот только светлая надежда и радость таяли каждый раз, когда невзаимность подкрадывалась исподтишка, окутывала тяжёлым фактом и дышала ледяным шёпотом о неизбежной смерти куда-то в ухо. Предкризис он такой, говорящий о себе упрямо, без права на внезапную «амнезию». Нестираемое напоминание… Это можно сравнить с тем, как ты возвращаешься к хмурым, бессмысленным будням после зимних праздников, всё чередующихся между собой. Вот, ещё недавно всё было залито теплом её голоса, и вдруг — серый коридор дней, сливающихся в одно. Однако в календаре здесь нигде не указано то, когда в следующий раз Аманда будет премного рада ему, пребывая в приподнятом расположении духа. Когда же она вновь позволит себе ту редкую мягкость, от которой его боль послушно отступит?       Поэтому Филиппу было многое неподвластно — к глубокому сожалению, почти всё. Поэтому ночные приступы никуда не исчезали вместе с сокровенными снами: наоборот, к концу июня кашель становился резче, тяжелее, а на лепестках всё чаще проступали кровяные мазки, как небрежные мазки кисти. В груди поселилась тупая, тянущая боль под рёбрами, которая ни лекарствами, ни шутками не глушилась и молча кричала о следующей, более невыносимой фазе.

5

      …и не только речь была о фазе, честно говоря.       Ужасный период Филипп запомнит навечно, всё чаще в кашле заходясь и содрогаясь всем телом. Бледный, хрипло дышащий, и морально подкосившийся, отныне он не мог успешно скрывать болезнь от близких ему людей. Хвала небесам — или кому бы там ни было! — что первой о позоре узнала старшая сестра.       А произошло это до смешного глупо и страшно одновременно! Уж тогда, слушая без конца беззаботный монолог, он впервые не смог сдержать приступ, как бы ни хотелось, с этими треклятыми бутонами. С лепестками, выскользнувшими из ослабевшей руки и упавшими прямо к ногам другим — влажными, смятыми, с кровавыми мазками на нежно-голубых краях. Такие же синие глаза напротив, вечно подведённые чёрными тенями, расширились так резко, будто перед ней швырнули не цветы — признание в скорой смерти. Испуг мелькнул в них открыто, без привычной язвительности, и оттого зрелище стало вдвойне унизительным.       Уже потом Адель, взяв себя в руки, недовольно взглянула то на лепестки, то на братца, ошарашенного не хуже, чем она сама. Тонкие пальцы нервно дёрнулись, словно ей захотелось схватиться за подружку-сигарету, стакан коньяка, да хоть за собственную проблемную голову… За что угодно, лишь бы не смотреть лишнюю секунду на немое доказательство. Но Адель была бы не Адель, если бы не спрятала первый ужас за резкостью.       — Так-та-ак… И как это понимать? Как… — она прикрыла глаза и покачала головой, видать, подбирая слова нормальные, а не маты. Ресницы дрогнули, тень на веках легла ещё темнее, и по напряжённо сжатым губам было ясно одно. Приличные формулировки давались почти героическим усилием. — Кто эта хренова счастливица?!       — Всё не так просто, как ты думаешь… Она весьма сложная, правда, — начал было он об одном, машинально сжав пальцы, желая раздавить остатки лепестков и вместе с ними — необходимость объясняться.       — Так дело не пойдёт! Раз ситуация сложная, то давай… — загорелась Адель почти мгновенно, вскинув подбородок с тем самым выражением старшей, которая уже всё решила за младшего. В тоне зазвенела сдержанная злость, обстановка становилась хуже. Она перешла к действиям, а это ох как нехорошо. — Надо срочно сказать об этом родителям. Тогда уж, кто знает, найдём тебе врача, лечение, а не вот эта хер-       — Не стоит! — неожиданно для себя перебил поток Филипп, приблизившись, — Я справлюсь и сам подумаю о визите к врачу, хорошо? Но молю тебя об одном: никому об этом больше ни слова. Ни-ко-му, — и тут же начал сопротивляться, обычно не подверженный такому.       Вечно послушный, вечно уступающий во многом, он походил сейчас на кого-то… совсем больного дурацкой цветочной болезнью, так медленно высасывающей бьющей ключом юную жизнь. Голос, недавно державшийся на божественной выдержке, зазвенел отчаянием. Не осталось больше ни привычной мягкости, ни спасительной лёгкости. Филипп стоял слишком прямо, напряжённо, понимая, мол, ещё немного, чуть-чуть — и на этом всё. Рассыплется он прямо на глазах, подобно пересушенному стеблю. Аж лицезреть подкосившееся состояние не без многозначительного взгляда тут никак не получалось.       — И я не хочу… увеличить число сочувствующих взглядов на себе. Без того я осознаю свою возможную участь, — признаться честно, в глубине души откровение по сей день вызывало тотальную волну стыда, охотно касающейся щек. Волну стыда за слабость, которую он посмел ярко проявить, пусть и при родном человеке, а не…       «Нет, ни за что. Уж что, а это касаться её ни коим образом не должно!», — и потому Филипп попросил Адель об этом не говорить мало того, что родителям, так еще и каким-то образом Аманде.       Аманде?       — Что? А она тут прич… — Адель хотела одарить глупой улыбкой, и тут же замерла. Причём тут Аманда, говоришь? При том, что она — главная причина болезни, от которой надо братцу поскорее избавиться!       Как тут избавишься, когда взаимностью, по его мнению, так и не пахло? Однако Адель не была бы собой, если бы давно не развидела кое-что получше этих двоих. Те мелочи, что обычно пролетают мимо влюблённых идиотов, ей бросались в глаза с почти оскорбительной ясностью. И в те самые моменты совместных прогулок, куда входила и Адель. То, как берлинская гостья, сама того не замечая, задерживала на нём взгляд на секунду дольше положенного, как становилась тише после собственных колких фраз, если те задевали именно его. Как, при всей отстранённости, безошибочно отмечала малейшие перемены в его лице и голосе.       К слову, было что-то ускользающее в основном от Аманды, отроду не сталкивавшейся с таким понятием как «любовь». И если сам Филипп ещё мог списывать подобные мягкие жесты на дружбу, вежливость или случайность, то Адель, повидавшая жизнь чуть дольше, видела в этом иную, куда более опасную нежность, которая обычно возникала раньше признания и дольше всего отрицалась. И пока до неё долетит осознание…       Кто знает, какой срок будет у Филиппа?       «Надо что-то делать. Это не может продолжаться длительное время», — прикусив большой палец, задумчиво сверлила стенку Адель, однако, развернувшись, заявила:       — Хорошо, пусть будет так. Пока что. Но это не значит, что так будет продолжаться вечно, понимаешь? Рано или поздно тебе придется рассказать если не родителям, то по крайней мере… ей.       Тот послушно кивнул, уставившись на носки своих ботинок, и почувствовал дыхание смерти у уха как никогда отчётливо. Именно так. Рассказать — и постараться (не) умереть где-то рядышком. Не превратить серый взгляд в последний витраж, не оставить на ладонях вину, которую не просили.       Страшнее смерти, как оказалось, в нём существовало кое-что ещё… Умереть так, чтобы она с горем поняла — поезд ушёл.

6

      Новый приступ. Новые бутоны, пусть и раскрывшиеся во всей красе, да кровью отравляющие рассудок.       Слабость не сходила с того самого злополучного дня, когда всё пошло наперекосяк. Рухнуло, как средневековая и одинокая башня во время страшной непогоды — небо почернело, и в следующую секунду внушающая молния ударила по каменному строению, обозначив конец… или вовсе перерождение?       Этого не должно было случиться. Ни за что, ни в какую, вообще не должно!       С его-то добротой, господи! И как он мог это допустить? Или… Аманда?       Филипп уже не знал, кого на самом деле надо было винить, пусть буквально вчера всё было хорошо, просто замечательно. Да и незачем, ведь всё разрушено, как и надежда на то спасающее жизнь «окно ремиссии», как и на малюсенький шанс взаимности… который раздавили, словно вредное насекомое, с характерным хрустом, без улыбки на лице. По крайней мере, настроение её оставило кучу вопросов.       Филипп, конечно, не был мастером угадывать, но распознавать ложь благодаря обществу научился отменно, не без подсказки интуиции. Слишком уж не совпадали слова с тем, как дрогнули пальцы. Слишком уж тщательно она подбирала каждую колкость, как заученную роль. Так не говорят, когда безразлично. И он, привыкший годами считывать фальшь в вежливых обещаниях, вдруг ясно услышал не только холод, но и странную, плохо спрятанную… усталость.       «Здесь не всё так просто. Я не верю твоим брошенным словам, ни капли», — кричала израненная душа, пока глаза за стеклами очков стали цвета бушующего моря.       Яд расползался тугой волной. Не той, что рождалась от кашля, а той, что вонзается прямо под сердце, когда тебя отталкивают там, где был честен. Хотелось и рассмеяться, и закричать, спросив, зачем она так старательно рушит хрупкий мост. И всё это на фоне тупой, почти физической пустоты, словно из груди вырвали что-то живое и оставили зияющую дыру, набитую синими лепестками.       Ох, как было неимоверно больно внимать от Аманды грубые слова, то, что он — просто-напросто временное развлечение, подмога и слушатель, не воспринимаемый всерьёз. Так, один из легчайших способов отвлечься от дурных мыслей и поднять самооценку. Особенно-то своим влюбленным видом, который хер скроешь!       Боже, да что она вообще смыслила в любви?!       «Это ложь!», — засигналило гулко бьющееся сердце, когда она бросила в него очередной яд, дабы отстранить от себя резко, пытаясь разрезать судьбы красную нить. Как превратилась в одичавшую львицу, показывая клыки и неумело пряча в глазах… страх?       Хотелось уточнить чего, но возможность так и не дали — последние слова пробили его броню, показав позорные слёзы. Кажется, даже она была в шоке от полученного последствия, поднеся пальцы к губам и тут же убрав, пока первым выбыл Филипп, глухо пообещав, что больше не станет ей мешать, вопреки всему. Вопреки цветочному недугу и недосказанности. Вопреки принятой роли проигравшего и ощущению лжи.       Вопреки новому шагу в объятия смерти.       В первые дни приходилось тяжко с непривычки. Никаких утренних визитов в ателье, никаких приятных прогулок по центру Парижа и никаких тревожных воспоминаний детства по ту сторону. Жаль, что сердце ёкало каждый раз, когда в окружении приятелей он проходил мимо заведения и всякий раз, пересиливая себя, отводил взгляд. В конце концов, злость и Филипп — вещи несовместимые. Потому он мысленно поблагодарил девушку за проведенное время и пожелал всего наилучшего. Мы не вправе насильно и эгоистично удерживать любимого человека подле себя, душа вниманием и чувствами, если он того не желает.       Он повторял это как мантру и одну-единственную мудрую истину, за которую можно ухватиться, когда внутри всё поломалось. Сжимал идею в ладонях мысленно, заставляя себя отпустить. Пусть она смеётся там, где поистине легко. Ходит по старым парижским улицам, не оглядываясь на приступы, не считая вдохи за двоих, не опасаясь, что причиной может являться сама.       Если взаправду любишь, то ты не требуешь. Не ставишь человека в клетку собственных чувств, даже если она позолочена заботой и нежностью. Не просишь остаться, когда на деле это прозвучало бы как «пожалуйста, спаси». Он желал, чтобы Аманда осталась свободной. Временно. Впрочем, свободы у неё никогда не было, поэтому она носила её, как самое драгоценное украшение на белом свете.       Пусть лучше его страдания будут в терпеливом одиночестве. Пусть он исчезнет из чужой жизни аккуратно, почти незаметно. Возможно, это и есть любовь — выбирать для человека лучшее. Даже если в «лучшем»… нет тебя.       Однако было в ней что-то, что отчаянно кричало об обратном. То ли дело в серых глазах, всегда-всегда показывающих глубже. То ли в голосе, отдающим фальшем и нервным срывом… Устанешь гадать. И всё же против воли по ночам гадаешь, выплевывая окончательно расцветшие и прекрасные незабудки. Ждёшь, когда время научит любви и покажет.       Вот только сейчас время, увы, было не на их стороне.

7

      Так не могло продолжаться бесконечно — уж это верно подметила Адель, как в воду глядела. Как и подоспевшее взросление, охватившее гостью. ​      Признаться, к тому моменту Филипп был готов отпустить остаток надежды, принять иные методы лечения — если они существовали, — и попытаться начать жить иначе… Но не тут-то было! ​      Событием, перевернувшего его мир и подтвердившее ложь, стало… письмо, врученное однажды вечером ни кем иной, как сестрицей. Ан нет, ошибочка. В конверте было несколько сложенных листов, написанных местами не аккуратным почерком. Бумага оказалась плотной, чуть шероховатой, словно её выбрали в спешке из того, что попалось под руку. Едва развернув первый лист, Филипп заметил, где-то буквы вытягивались тонко и ровно, аккуратно. Где-то внезапно становились крупнее и резче. В некоторых местах почерк срывался, наклонялся, торопился, слова догоняли мысли и всё равно не успевали. А потом вдруг появлялись короткие, непривычно пустые промежутки между строками, подкидывая воображению то, если бы отправительница останавливалась, закрывала глаза, собираясь с духом, и снова продолжала, с другим темпом.       ​— Да уж, это не «Война и мир», но осилить можно, — оценив количество и качество, невольно выдала Адель и как-то лукаво улыбнулась, присев за пустой столик у окна, где однажды по-привычке всегда располагалась и она.       ​— Ты… — прокашлялся он, положив листы обратно. — Напомни, когда ты это получила? ​      — Ну-с… Выходит, минут десять спустя, когда пекарню только-только собиралась закрыть. И тут — бац, сталкиваюсь со знакомой дамой! Честно, она меня напугала слегка… И куда больше, своим потухшим видом обеспокоила, протянув это с просьбой передать. И я всё выполнила, как видишь!       ​— Своим потухшим видом, говоришь?.. — Филипп попытался вообразить потухший вид, такой несвойственный сильной духом девушке. Хотелось бы её такой однажды увидеть вживую! ​      — Знаю, звучит сомнительно. Без понятия, что там драматичного произошло между вами, голубки, но видок у нее реально ужасный. Вам бы встретиться как-нибудь… — продолжала Адель, глядя на ночной Париж, тускло освещенные улочки, усталый народ. На то, как Филипп, вторично достав листы, развернул их, поджал губы и направился к лестнице, ведущей наверх. — Кстати, помнишь, маман говорила, что на днях пообщалась с некой «сломленной» немкой? Кажется, мы всё ещё говорим об одной и той же даме!       ​Сказанное напоследок особо не взволновало Филиппа также сильно, как написанное длинное письмо, хранившее все ответы на вопросы. И в спальне он свое вовсю получил, как обузданный жаждой путник воду. Впитывая слова, он снова проник в её мир, стал немым зрителем нелегкой жизни, записанной на пленку. События стали выстраиваться в единую линию, образуя между собой логическую цепочку, а в его сердце — чистое сострадание и щемящую любовь. Значит, причиной страха был не он, а… Впрочем, кто-то лишний, чье имя он знал подавно. Никто, тем более Аманда, не был уверен в том, что однажды могло случиться и пригрозить моментам истинного счастья. И прежде всего, их драгоценной дружбе.       Всё это время он пытался быть правильным, не мешать, не давить, не просить. А ей, оказывается, было нужно совсем другое. Не герой, не спаситель, не идеальный мальчик с правильными словами. Ей нужен был кто-то, кто останется, даже если страшно. ​      Есть просто друг и есть друг, который никогда не предаст.       ​Сколько прошло времени с момента прочтения — Филипп не желал знать. Для него стерлась реальность, оставив подле себя существование писем и ожившие чувства. То, как сильно слова были пропитаны надеждой встретиться как-нибудь на днях, в их месте… Если бы не наступившая ночь, он бы рванулся, безо всяких сомнений. А так… Никогда прежде он не жаждал наступления нового дня.       ​И когда же он наступил — вопреки слабости, бледному виду, парень отдался старой привычке сполна, прихватив с собой очередной пакет с выпечкой. ​      «Сегодня особенно жарко или это только кажется?», — войдя в Люксембургский сад, он не сразу обратил внимания на малолюдие и солнце, скрывшееся за облаками.       Вход встретил привычной строгостью и спокойствием. Тёмная зелень высоких деревьев обрамляла дорожки, в центре ближней площадки располагалась огромная клумба, аккуратно выведенная. Вокруг неё стояли зелёные металлические стулья, расставленные удивительно гармонично. Здесь не было суеты. Только редкий скрип гравия под чьими-то шагами, глухой шорох листьев и запах влажной земли, дышащего глубже города сада.       Из мыслей сгинул и подувший свежий ветерок, разрушивший представление о жаре. Зато Филипп зацепился за знакомую женскую фигуру, наворачивающую который круг вокруг парочки стульев. Она двигалась нервно, быстро и не могла позволить себе остановиться ни на секунду. Шаги были короткими, чуть сбивчивыми, ритм задавала тревога, а не желание прогуляться. Плечи напряжены, руки то сжимались, то разжимались, пальцы цеплялись за край рукава. Лицо казалось бледнее обычного, даже без того вьющиеся светлые волосы лежали небрежно.       Ощутив на себе взгляд, Аманда осторожно, так неверяще посмотрела на него, побледнев пуще прежнего. О, сколько эмоций успело пробежать на юном личике! Сначала чистое ошеломление, затем испуг, потом, вопреки всему, в чертах проступило облегчение, резкое, почти походившее на боль. Серые глаза расширились и сверкнули… нежностью? Нет, быть того не могло!       Но Филипп почувствовал кое-что свое раньше, чем успел осознать. Грудь, привычно сжатая невидимой хваткой, вдруг отпустила. Вдох стал ровнее, свободнее. Тупая боль под рёбрами не исчезла совсем, однако отступила, перестав быть центром мира.       И пока Филипп схватился за шанс, сделав шаг — Аманда бросилась к нему так стремительно, что в сию минуту, неудачно ступив, упала на гравий. Не самое приятное, с чем можно столкнуться, поэтому он подбежал, оказался рядом, тут как тут.       ​— Боже мой, ты цела?! Давай-ка я… — наклонившись, осыпал неподдельным беспокойством, не догадываясь, что этим делал лишь… больнее. Не себе — той, чьи плечи сейчас мелко задрожали вовсе не от какой-то полученной раны.       — Я б-больна… — раздалось слабо, так тихо, что ему показалось — это галлюцинация.       — Что? Заболела? Разве? — отогнав от себя возможное «ханахаки», глупо переспросил Филипп и взял её за запястье, чтобы помочь встать, но…       — Ты что, не понимаешь?! — щеки обдал румянец.       Аманда резко освободила свою руку, подняв голову и уставившись в душу глазами разбитыми… мокрыми? В них не было привычного холода, защитной колкости. Там стояла до дрожи уязвимая паника человека, который дошёл до края. Ресницы слиплись от влаги, губы дрогнули, она сама себя удерживала от того, чтобы сказать слишком много. Дыхание сбилось, стало неровным, как после бега, хотя бежала она лишь к нему.       — Я говорю, что больна! Я… — ведь было в ней что-то, что не давало раскрыться до конца, держа загадочную паузу.       ​Больна. Тобою больна.       — Ах, вот оно что… Значит, не простуда, — показывая саму невинность, он помог встать и глубоко задумался над сказанным, над… огромным освобождением в груди. Спасением.       Это пришло не как облегчение после приступа, а как внезапная тишина там, где годами шумела смертельная гроза. Горло, обычно стянутое невидимой петлёй, стало свободным. Вдох получился глубоким, под рёбрами, где последние дни лежала тупая тяжесть, словно убрали камень. Сердце колотилось быстро-быстро, но уже не в страхе, а в предательском ожидании, в неверии.       И самое странное… Сад незабудок внутри, который так упорно и больно рос, начал отступать, поочередно рассыпаясь. Лепестки потеряли смысл и власть, больше не были приговором. Это чудо можно было сравнить с тем, как кто-то дал парню волшебное лекарство, отстранившее смерть.       — Какой же ты ид… ох, — Аманда стояла напротив, красная от стыда и некой смелости.       Это была не просьба о помощи и каприз — признание в собственной слабости, которое ненавидели и страшились произнести больше всего. И всё же она по-своему призналась, заранее предположив, что может быть понятой им не полностью. Не так, как надо.       Оказывается, не до конца выраженное «люблю» может стать самым ярким спасением. И, может быть, этого было достаточно, чтобы начать новую главу, не о болезни. О том, как двое, слишком долго боявшиеся любви, наконец-то перестали убегать от неё, и в первую очередь — от самих себя.