Сборник каноничных историй

1

Место, откуда нет выхода. Или есть?       Темнота здесь не просто скрывает, она душит, сжимает горло, проникает под кожу, свивается в воздухе тяжёлым, влажным удушьем, заполняя пространство так, что кажется, будто её можно потрогать руками — да только руки, как и сознание, здесь часто становятся неподвижными, потому что сопротивление уходит первым.       Стены — не стены вовсе, а безмолвные свидетели тех, кто приходил сюда прежде, оставлял на них тени своих тел и душ. Кто вглядывался в пятна, протёртые до серого бетона, с надеждой найти хоть что-то живое, но находил только собственное отражение — тусклое, размытое, забытое. Здесь время не течёт, а оседает, капает с потолка, тает в глазах людей, которых, кажется, никто и никогда не собирается забирать обратно.       Днём здесь не живут — так, существуют. В одном и том же ритме, в одном и том же дне, который растворяется вместе с лекарствами, с теми таблетками, что превращают в нечто, не способное думать, осознавать. Таблетки. Уколы. Вода. Всё по расписанию, без изменений, по кругу. Один пропущенный приём — ты больше не человек или наоборот, стал «им» снова. Всё зависит от точки зрения.              Ночью стены оживают, наполняются голосами, которые хочется заглушить — кто-то пытается выцарапать что-то невидимое, кто-то шепчет себе под нос бессвязное, кто-то молчит. Оно слышится громче, чем любой крик, потому что пустое, бесповоротное и означает, что человек сдался. Здесь не умирают, а исчезают, растворяются, медленно, почти незаметно, пока однажды из-за закрытой двери не доносится слишком долгая тишина.       Аманда не слабая. Пока что. Ещё не исчезла, стало быть.

2

      Поздним вечером лишь сидит на койке, колени к груди прижав, и вслушивается в каждый звук, различая среди множества посторонних шумов едва уловимый скрип двери. Дни подавно не имеют смысла, они текут, оставляя подле только одно: он обязательно придёт.       В мёртвом месте, где время застыло, пахнет чем-то едким, напоминающим смесь лекарств и страха. А обещания — это единственное, что стоит помнить, единственное, что может удержать на грани, не дать скатиться туда, где нет возврата. Она знает, почему оказалась здесь, понимает слишком хорошо, даже если предпочла бы не задумываться в лишний раз. Родители… Нет. Истинные тираны, которые всегда держали на коротком поводке, контролировали, строили её жизнь по своему разумению, словно горе-дочь не имела ни воли, ни желаний, ни права на выбор. И когда она нагло обмолвилась, что остаётся в Париже, с вызовом глядя в глаза, заявила, что у неё есть возлюбленный, то всё решилось мгновенно — ни криков, ни слёз, ни отчаянных попыток убежать не хватило, чтобы остановить задуманное в без того больных головах и стереть свободную жизнь.       Они заперли её здесь, среди тех, кто давно потерял себя — безумцев, обречённых забыть о свободе. Ти-ра-ны. Отнюдь не родители. Их отнюдь не волновало, что она сопротивлялась, пыталась бежать, ведь давно всё решили за неё… но не учли одного: она всё равно будет преданно ждать.       В тусклом свете, под слабым мерцанием умирающей лампочки, среди трещин на потолке, которые изучили наизусть, повторять истину, как молитву, вслушиваясь в шаги за дверью, пытаясь уловить один-единственный — тот, что означает свободу.       Ведь несносный Филипп всегда выполняет обещания — даже если ради этого кого-то придётся убить.

3

      Вскоре время теряет всякий смысл, когда дни становятся одинаковыми, за мутными стёклами невозможно понять, рассвет это или отражение больничного света.       И Аманда, прежде всего, не спит. Не может. Не хочет.       Которую ночь продолжительно стоит у окна — узкого, специально спроектированного так, чтобы не было видно ничего, кроме неба — чёрного и порой беззвездного. Стекло холодное и пустое, подстать глыбе льда, потрескавшимся белым стенам, самой психушке, в конце-то концов. Девушка опирается локтями на подоконник, ощущая неровности, вдыхает застоявшийся воздух и смахивает короткую светлую прядь с лица. И если бы её спросили, сколько ночей прошло, сколько раз стояли так, пока глаза не начинали слипаться, тело не теряло равновесие от изнеможения, а внутри «что-то» не разъедало изнутри, нашёптывая, что никто не придёт и обещания — это просто слова, — то она бы не ответила. Промолчала тактично.        Это неважно. Важен момент, когда она, не выдержав, закрывает глаза — на секунду, чтобы передохнуть. . . .       И вдруг — стук. Глухой, но отчётливый. Камень ударяется о бетон где-то рядом, но пронзает сознание так, словно кто-то здорово напугал. Аманда резко открывает глаза, не сразу понимая, что произошло, было ли это сном. Сердце бьётся быстро, серые глаза судорожно осматривают тёмный двор, прикрытый высокими стенами, зарешёченными воротами. Всё так, как и всегда. Как и всегда. Ничего нового, просто галлюцинации на подходе, к сожалению.       Однако секунду погодя она замечает его — внизу, у стены. Среди теней, освещённым тусклым светом фонаря стоит он — её погибель и спасение в одном лице. Молодой человек поднимает голову и смотрит прямо на неё, как будто не было поганой разлуки, отчаяния, бессонных ночей, боли и пустоты. Как будто всё это время чётко знал, что найдёт, доберётся до своего.       Чёрное длинное пальто, расстёгнутое, будто в нём не мерзнут. Тёмная водолазка, обтягивающая худощавую, но сильную фигуру, подчёркивая силуэт, цвета вороньего крыла волосы, слегка волнистые и взлохмаченные — завитки падают на лоб, но их не думают поправлять. Чёртовы синие глаза, которые даже в темноте светятся упрямством, решимостью и пылающей рискованностью.       Девушка не сразу осознает, что схватилась за подоконник, чтобы не вывалиться наружу, а обкусанные губы дрожат, жаждут что-то сказать, выразить весь ураган внутри, но… боятся, что это нарушит хрупкую тишину. Их услышат, а от него запросто избавятся, покуда чужаков на территории не должно быть.       Но он ведь здесь! Он не забыл.       Аманда судорожно хватает воздух. Она должна сказать хоть что-то. Но она не может — страх охватил сильнее. Просто не может.       А он, чёрт возьми, уже улыбается во всю.       — Ты… — едва слышимо, почти срываясь она говорит, пока он поднимает палец к губам, призывая к молчанию или же, мол, «жди». Девушка далеко не глупая, всё понимает, жадно ловя его взгляд и горя от нетерпения, того, что этого пока достаточно.       Они никогда не прощаются как в книгах, нет долгих речей, ни глупых клятв, ни нежных слов, растянутых на бесконечные мгновения, потому что им приходится говорить глазами, жестами, короткими взглядами, которые не терпят долгих прощаний, ведь каждое из них может оказаться последним.       Но, стоя внизу, на той самой грани, где кончается свет фонаря и начинается тьма, он всё же медлит, задерживается на секунду дольше, чем следует, прежде чем шагнуть в темноту. А она, застывшая у окна, вцепившаяся в подоконник так, будто этот тонкий край — последняя граница между реальностью и безумием.       И вот — его больше нет.       Тени поглотили его силуэт, шаги растворились во мраке, а сердце всё ещё пытается биться в том же ритме, что и прежде, но оно уже не может, потому что теперь каждый удар — это ожидание.

3

      Они заподозрили что-то.       Аманде не знать ли, уж наверняка, что выдало её — взгляд, который задерживался на окне дольше, чем следовало, или улыбка, что появлялась на губах сама по себе, когда мысли ускользали туда, где был он. Возможно, было что-то ещё — они видели, как тонкие пальцы сжимали одеяло слишком крепко в редкие часы сна.       А врачи не любят, когда у пациентов есть что-то своё, что-то большее, чем стены, чем лекарства, чем безликое существование. Вот почему они решили это «исправить».       Таблетки стали другими — тяжелее, тягучее, их вкус оставался на языке, растекался по венам, стирая эмоции, но девушка боролась, так долго, как могла, пока что-то не начало притупляться, как будто всё вокруг становилось мягче, безразличнее, границы стирались, и она тонула в противной и вязкой пустоте.       Но даже они не могли заставить забыть то, ради кого она отныне живёт. Пусть руки дрожат, пусть внутри что-то рушится, однако она всё ещё стоит у окна, стоит, как в ту самую ночь, всматриваясь в темноту, пытаясь разглядеть, услышать.       И однажды — снова силуэт. В этот раз он не исчезает так быстро, как прежде. В этот раз он идёт к ней.       Кажется, сердце пропускает удар. Он движется уверенно, решительно, словно всё это — не психушка, не ночь, не стены, сотканные из боли, а просто очередная прогулка, вечер, где ничего невозможного не существует. А потом в ход идет… лестница!       Появляется внезапно, будто вынесли её из пустоты, и всё это одно препятствие, которое так же легко сотрут, как границы между реальностью и абсурдом. И он поднимается, едва не смеётся.       — Ха? На сей раз лестницу решил взять? — довольно-таки звучно произнесла Аманда и в тотчас поднесла ладонь к губам, но улыбку скрыть не смогла. Филипп, стоя напротив, внимательно оглядывает возлюбленную, взгляд цепляется за малейшие детали, за чуть затуманенные глаза, следы бессонницы, кожу, которая кажется бледнее, чем раньше.       — Потерпи немного, я тебя заберу, — полушёпотом говорит он, пока одна рука держит лестницу, а другая тянется к её руке, лежавшей на поверхности. А она смотрит на него, на его пальцы, которые так близко, на то, как легко и просто он говорит это, словно это — не глупость, не невозможность, не безумие.       А она?.. Она устала. Устала до изнеможения.       — Было бы славно… А то я устала от этих врачей, таблеток и гляделок с потолком и стенами! — вырывается пережитый негатив. Её лицо меняется. Глаза становятся круглее, взгляд — острее, а в глубине чего-то неуловимого появляется оттенок безумия, проблеск чего-то, что нельзя просто взять и убрать таблетками, как и мелькающих всё чаще… безусловно, не очень благоразумных мыслей, так и кричащие о положении. — Знаешь, как хочется окрасить их кровью?!       Тонкая, жуткая тишина, в которой вопрос зависает, словно лезвие в воздухе, и затем — последняя деталь, слово, слетевшее с губ, почти невесомо, почти хрипло:       — Особенно твоей…       Человек нормальный бы отпрянул. Человек нормальный бы изменился в лице, насторожился, посмотрел иначе.       Филипп как раз не из тех, кто отстранился бы от сказанного, покуда сам пережил в своей жизни немало бед и ошибок. И сам был с некоторым «приветом». Он такой же, чёрт возьми, такой же! Заместо того чтобы смутиться, воспринять это как угрозу, делает нечто совершенно противоположное.       — Ох… Я знал, что ты тот ещё романтик, но чтобы настолько! — после пары секунд он… вдруг улыбается, отворачивает взгляд в сторону и — да, чёрт возьми, краснеет, как заливное алое яблочко! Будто комплимент отвесили, нежели предупреждение о том, что сознание трещит по швам.       Она вдруг осознаёт, что сказала — осознаёт всю дикость слов, пугающее признание, которое вырвалось из самых тёмных глубин измученного сознания, и чувствует, как внутри поднимается волна страха, пока в его глазах отражается не осуждение и не ужас, а что-то вроде лихорадочного любопытства, почти детского восторга перед тем, что может быть.       — Прости… Прости меня, — шепчет она, кусая губы, чувствуя, как горячие слёзы готовы пролиться. — Стало быть, я постепенно схожу с ума, Боже… Это невыносимо! — сжимает дрожащие руки в кулаки. — Пожалуйста, забери меня отсюда, я не могу больше тут оставаться, мне терять нечего, я… готова рискнуть всем, лишь бы уйти отсюда ещё живой.       Слово «риск» застревает в воздухе на краткий миг, и Филипп, казалось бы, слушает так, словно впервые уловил и попробовал на вкус. Да, до чего же заманчивое предложение… На лице медленно проступает ухмылка, уголки губ приподнимаются, взгляд становится острее, и Аманда понимает, что именно такого ответа он жаждал.       — Риск, говоришь? — шёпот срывается с его губ, и кажется, что в этом звуке больше жизни, чем во всём месте, где провели бесконечные дни.       Она не успевает ответить — он тянется к ней, преодолевая последние сантиметры и, совершенно не заботясь о том, что кругом опасность, прижимает её к себе, впиваясь в губы поцелуем, который значит куда больше, чем просто жест. Аманда замирает, пока внутри растекается жар и как страхи, сомнения отступают, стираются, теряя власть.       — В таком случае… пора домой! — отстранившись, в голосе напротив проскальзывает нетерпение, решимость, даже азарт.       Та глупо кивает, почти не дыша, ощущая, как кровь стучит в висках, ведь ещё мгновение — и они могут быть пойманы, могут услышать крики, топот, могут разбудить весь кошмар, просочившийся в стены больницы. Но на данный момент всё это не имеет всякого значения, поскольку они вдвоём, и он здесь, чтобы выполнить то, что давно обещал.       Филипп подаёт руку, и Аманда, не отводя взгляда, преданно следует за ним. Ступенька за ступенькой спускается вниз, держась за холодные металлические перекладины, что так и выглядят — нелепой, вырванной из другой реальности. Сердце готово выскочить из груди, мрачная тишина вокруг приобретает насыщенность не страхом, а свободой, той, о которой слёзно мечтали.       Наконец её ноги касаются земли, чуть подкашиваются, но он успевает подхватить, придержать. И тут же тёплая ладонь обхватывает хрупкое запястье. Она благодарно сжимает чужие пальцы, почти не в силах поверить, что может быть и так — что, вопреки всему, вопреки семье тиранов, врачам и чёртовым таблеткам, вопреки безумию и отчаянию, можно вот так просто взять… и уйти. Сбежать.       На мгновение Аманда оборачивается, бросает взгляд на серое здание, чьи окна глядят на неё, как слепые глаза и хочет что-то добавить, однако он тянет её, заставляя посмотреть вперёд, туда, где ночь скрывает улицу — а ведь другого пути у неё попросту отныне нет.       И они бегут, не разбирая дороги, не слушая, как далеко позади звучит тревожный шум — может, они всё-таки услышали, может, снарядили погоню, но это бессмысленно — каждый шаг звучит громче любого страха, удар сердца кричит о том, что всё получилось, что она вырвала у тьмы надежду.       И она вовсю улыбается, несмотря на бешеный стук и предчувствие опасности, ибо чувствует тёплую руку в своей, и этого сейчас достаточно, чтобы поверить, что всё только начинается.       Да, весь ужас только начинается…