Летающие корабли

Краски

В стекло с какой-то особой ожесточенностью билась большая черная муха. Она и не подозревала, что к ней сейчас приковано внимание, по меньшей мере, половины класса – как и обычно на уроках истории. И это было даже не потому, что предмет был неинтересный, нет, зевота нападала на учеников ещё у самых дверей кабинета. Как бы Паша не старался, его краем уха слушали только на передних партах. «Ещё и последний урок в пятницу, - с досадой думал он. – Ещё и после физкультуры». Он достал большую стопку листков с контрольными работами и многозначительно постучал ими по парте. По классу прокатился гул обеспокоенных голосов. Паша еле сдержал довольную улыбку. Перед этим в десятом Б, когда он выставил десяток четверок, никто и глазом не моргнул. - Там всё очень плохо? – раздался тоненький голосок с первой парты. Девочка, казалось, была в предобморочном состоянии. - Ужасно, - зловеще проговорила её соседка, поправляя очки. – Павел Дмитриевич будет кидаться в нас мелом и тапками. Это была Настя. Единственный нормальный человек в этом цирке. - Я вам сейчас раздам работы, посмотрите на ваши ошибки, - Паша ещё раз стукнул листочками по столу и посмотрел на класс. Восьмой А смотрел на него с легкой неприязнью. Конечно, он же вместо обычного теста с какого-то перепугу дал им эссе. – Они в основном, в неправильности некоторых дат… Но меня, скажем, несколько озадачили высказывания отдельных личностей о Войске Запорожском… Кто-то печально вздохнул. Муха упала на подоконник и затихла, только слегка шевеля крыльями и потирая лапки. После звонка, когда все собирались, в класс вошла Ольга Игоревна. Она держалась на удивление прямо в своем возрасте, её лицо сочетало в себе строгость и величественность. Несмотря на то, что Ольга Игоревна была чуть ли не на голову его ниже, Паша её побаивался. Это будто какой-то невидимой нитью объединяло его с учениками, поспешно запихивающими учебники в свои портфели, терпевшими эту особу с пятого класса. - Тамара Григорьевна просила передать вам олимпиаду по математике, - сказала она, раскладывая листочки с заданиями на первые парты. Настя заметила: - Я ведь не говорила, что буду принимать участие. Ольга Игоревна посмотрела на неё грозным взглядом. Настя опустила глаза, собирая ручки в пенал. - Я – гуманитарий, Ольга Игоревна… - У тебя по математике высокий уровень, - та оставалась непреклонной. Она посмотрела, на сбегающих из кабинета учеников и крикнула им вдогонку. – Не расходитесь, у нас ещё классный час! Я проверю, чтобы все были! Паша посмотрел на листок с олимпиадными заданиями. На нём были какие-то огромные дроби в несколько этажей, ещё и с буквами. Настя смотрела на листок, как на приговор о расстреле. - Ольга Игоревна, Настя не успеет написать математику, - наконец подал он голос. – Она пишет олимпиаду по истории. Настя посмотрела на него, поднимая брови. Паша взглядом указал на листочек с дробями, мол, оно тебе надо? Ольга Игоревна поджала губы. - Ивасюк, - наконец окликнула она не успевшего смыться мальчика в мятом пиджаке. Тот растерянно заморгал глазами. – Вот тебе задания по математике, решишь и отнесешь учительнице. - Так я ж ничего не знаю… - попробовал отпираться несчастный Ивасюк. - Ты просто себя недооцениваешь, - из уст Ольги Игоревны это звучало больше как упрек. Она всунула ему злосчастный листочек и вышла из класса. Настя виновато улыбнулась однокласснику. Тот, ссутулившись, пошаркал прочь. - Только с тебя теперь олимпиада по истории, ты ведь понимаешь, - Паша постарался звучать как можно более серьезно, но у него это не очень хорошо получалось. Солнечный свет заливал улицы, красиво и по-осеннему сочетаясь с падающими листьями. По неровно уложенным плитам дороги перед Пашей катила за собой тележку старушка. В тележке подпрыгивала на плитах большая клетчатая сумка. «Надо будет седьмым классам на следующей неделе летучку дать, - понеслись у Паши ассоциации с клеточкой. – Чтоб не расслаблялись». Он вспомнил, как сам в школе ненавидел эти летучки, и поморщился. У него было оправдание. Тесты, опросы и летучки помогали ему цепляться хоть за какой-то авторитет в глазах учеников. А ведь когда он только пришёл преподавать, его даже за учителя не считали – в классах стоял постоянный шум и гогот. Однако, поняв, что Павел Дмитриевич тоже умеет ставить плохие оценки, которые значительно портят общую картину в табеле, средние классы несколько утихомирились. Со старшими дело обстояло сложнее, но там у всех учителей было так. Мысли медленно улетели вперед, в его съемную квартиру. В холодильнике оставалась колбаса. Нужно будет доесть её, иначе она испортится… Старушка, идущая перед ним, резко остановилась и посмотрела куда-то вбок. На лице у неё отразилось беспокойство. Она потерянно огляделась по сторонам и заметила Пашу. - Молодой человек… - слабо зазвучал её голос. – Не хотите купить у меня краски? Вопрос был очень неожиданный, Паша застыл. Это какая-то афера? Он тоже посмотрел вбок. Обычный проход между домами. - Вы не бойтесь, у меня внук захотел научиться рисовать, но потом бросил. А краски хорошие… - торопливо продолжила старушка. – Я подруге вместе с его старой одежкой везла, но потом вспомнила, что у неё внук тоже не очень-то рисует… Брови у Паши поползли вверх. - И вы решили первому встречному их продать, - слегка насмешливо сказал он. Нет, это точно афера. – Извините, мне нужно идти… Домой он, правда, шёл с чувством вины - в памяти засело выражение отчаяния на лице старушки. «Лучше с чувством вины, чем без кошелька», - решил он. Паша взбежал по лестнице двенадцатиэтажного дома. Дом был серый, как и остальные дома в этом районе, но перед ним стояла новая цветная детская площадка, построенная каким-то депутатом. Сидящего в Паше художника это несоответствие всегда возмущало. Серость – так пусть всё вокруг будет серым, не выбивается из общей картины, а если захотелось ярких красок - значит, и окружающий их пейзаж должен подстраиваться. Ещё и находились творческие личности, которые исписывали горки матами, несомненно, для культурного развития играющих здесь детей. Тем, впрочем, было всё равно – лишь бы нашлось где истошно вопить и носиться. «Как в жизни, - развеселился Паша. – Посреди сплошной серости вдруг цветное пятно, да и то кто-то загадил, но всем до лампочки – оно же цветное, непривычное». Он бросил взгляд на комнату консьержки. Той опять не было на месте. Она, наверное, кормила где-то за домом бездомных котов, собак, голубей – да кого угодно, ей, в общем-то, было неважно. На лестнице раздались чьи-то быстрые шаги, и Паша чуть было не столкнулся с бегущей к выходу девушкой. На вид ей было лет двадцать пять, не меньше, она быстро убрала с лица мешавшие золотистые волосы, хитро улыбнулась Паше и выбежала в открытую дверь, ловко увернувшись от поднимающейся консьержки. - Ух, как побежала, - оглянулась та на умчавшийся вихрь. – У нас, между прочим, опять украли катушку от лифта, я не понимаю, кто этим так систематически занимается… Паша терпеливо выслушал рассказ про катушечника, который так привязался к их подъезду, видимо, из-за любви консьержки покидать свое рабочее место. Он украл катушку уже в третий раз и, судя по тому, что никакие меры так и не принимались, придет и в четвертый. - Меня тут, кстати, вам попросили передать…только тяжелое что-то, я сумку еле по лестнице дотащила. Паша опустил взгляд на стоящую у её ног клетчатую сумку. Нет, ну это не могло быть правдой! - Кто мне её передал? - Да я что, запомнила? Женщина пожилая какая-то… - консьержка раздраженно блеснула стеклышками очков. Паша осторожно приоткрыл сумку. Странно, но в ней и правда лежали баночки с красками, на вид довольно неплохими. Слишком хорошие краски для внука, который только хотел начать учиться рисовать, но почему так обязательно было, чтобы они достались именно ему? Делать было нечего – он потащил сумку вверх по лестнице на четвертый этаж. Одолев два пролета, он снова услышал шаги – на этот раз это была Настя (они жили в одном подъезде, только она – этажом выше). - Вы наши контрольные уже сумками таскаете? – весело спросила она, уступая ему дорогу. - Представляешь, мне всунули краски… - Паша коротко пересказал про странную старушку на дороге. - А это плохо? – Настя склонила на бок голову, рассматривая сумку. – Вы же сами говорили, что краски сейчас дорогие. - Дорогие, - кивнул Паша. – Но в этом мире ничего не достается просто так, а если такое происходит – значит, это какой-нибудь разводняк. Ты будто вчера родилась! - Не знаю, Аня говорит, что иногда хорошим вещам свойственно случаться. А она родилась точно не вчера – я по паспорту проверила. - Ну, раз Аня так говорит, - он закатил глаза. – Тогда конечно. Я, правда, понятия не имею, кто это… - Моя сестра двоюродная это, в гости из Одессы приехала, - Настя искоса поглядывала на него. – Вы могли её встретить – она недавно вышла… Паша прикрыл глаза – так вот откуда прилетел этот вихрь. Что ж, улыбка точно одесская. Настя продолжала хитро улыбаться. - Ты чего? - Да ничего, просто… - тут она посмотрела на наручные часы. – Ой, полундра, я уже на английский опаздываю. - Гудбай, тогда, - бросил Паша, но, вспомнив, добавил. – И даты по истории повтори. Вопросы по униям точно будут! Добравшись, наконец, до своего этажа, он обнаружил на стене громкое слово из трех букв. «Вот оно, то, о чём весь мир должен узнать, - подумал Паша. – Какие там унии!» Он ввалился в темную, пропахшую красками квартиру. «Хорошо, что хозяйка не видит этот бардак, - он нашарил выключатель, и перед ним предстало то, что некоторые люди, пожимая плечами, называют «творческий беспорядок». – Она бы точно меня выгнала». Поужинав парой бутербродов с колбасой, Паша пошёл умываться. Из зеркала в ванной на него смотрело лицо двадцативосьмилетнего парня, слегка потрепанного жизнью, как обычно бывает у школьного учителя. В комнате, которая служила ему и спальней, и гостиной, было довольно холодно – отопление ещё не включили. Попытки более-менее разложить вещи по местам не увенчались особым успехом, Паша сел и начал разглядывать нарисованного сегодня ночью слона, сидящего верхом на огромной мухе. «Хобот толстоват, - думал Паша, потирая не выспавшиеся глаза. – И лапки у мухи подрисовать бы». Покоя не давала мысль о сумке с красками. Он раскрывал краски, окунал в них кисть, сделал пару мазков по чистому листу бумаги. Цвета были разные и какие-то живые. Идея родилась сама собой. Через пару часов на бумаге возник причудливый зверек, похожий на очень пушистую обезьянку со светло-серой шерстью. Его желтые глазки внимательно смотрели на комнату. «Хорошие краски, - думал Паша, ставя рисунок сушиться. – Ими бы не на бумаге, а на холсте рисовать». Его взгляд упал на пятно на обоях. Ещё когда он смотрел эту квартиру, оно привлекло его внимание. Все время, живя в этой квартире, ему хотелось пририсовать пятну рожки, пятачок или хотя бы хвост. Но тогда ему точно здесь не жить и не известно, жить ли вообще – уж очень дорогие обои, по словам хозяйки, нынче. А все-таки, как эти краски смотрелись бы на стене? У Паши из головы не шло огромное бранное слово, написанное на всю стену в подъезде. А, собственно, почему бы и нет? Паша посмотрел на часы. Час ночи. Самое время. На этаже не было ни души. Паша включил свет. Длинная лампа осветила желтым светом облупленные зеленые стены. Ему никогда не нравился этот цвет. Большая кисть обмакнулась в белую краску и сделала пару мазков по стене. Ещё один и ещё… Слово исчезло. Стена превращалась в белоснежный холст, на котором можно было рисовать всё, что угодно. Через какое-то время Паша привык к тому, что рисует по вертикальной поверхности. Когда Паша был маленький, родители отдали его в художку. Дела у него там шли из рук вон плохо, так как на натюрмортах он пририсовывал к фруктам уши или клыки, а вазы превращал в дома, где жили десятки крошечных человечков. Хотя выбор стоял между художкой и музыкальной школой – учиться играть на скрипке: из него пытались сделать интеллигентного человека. И, видимо, у них это получилось – Паша отучился в пединституте, пошёл просвещать юные умы. Умы, правда, не особо горели желанием просвещаться. Он снова вспомнил Аню. Интересно, кем она работает? Как живет там, в Одессе? Каково вообще жить там, где всегда рядом море? Лампа изредка мигала, и Паше всё время казалось, что он слышит на лестнице чьи-то шаги. Работал он довольно быстро. Небо потихоньку светлело, и вскоре за окном показались лучи солнца, возвещавшие о наступлении субботнего утра. Когда днём Настя спускалась по лестнице, чтобы встретиться с подружками на четвертом этаже, несмотря на распахнутые окна, ещё пахло краской. Девочка охнула. На стене красовались огромные каравеллы, которые на всех парусах летели по голубому небу, укрытому пушистыми облаками. Насте показалось, что с картины на неё дует ветер. Она посмотрела на старенькую деревянную дверь, за которой жил такой простой, но одновременно очень непонятный ей человек. Сейчас он, наверное, ещё спал и не подозревал о том, какие неведомые дали покоряют его летающие корабли.