Опасные связи

Внутри меня — война. Правые сражаются с левыми, черти сплетаются в клубок с ангелами. Я слышу крики: каждое мгновение кто-то убивает кого-то, ненависть смешивается с болью и страхом… На мгновение прикрываю глаза, а затем вежливо улыбаюсь маме. — Передай, пожалуйста, соль. Она возвращает дежурную улыбку. Камни на золотых перстнях блестят, когда протягивает мне изящную солонку. В голове гремит взрыв такой силы, что на секунду закладывает уши. Перед глазами — тельце ангела, который что-то шепчет мне кровавыми губами. Война продолжается... Люциус спокойно пьет кофе из любимой миниатюрной чашечки, Малфой задумчиво жует салат. За столом царит тишина. Блестит кровь, черные клинки, напоенные ею, поют в унисон оду ненависти и страсти. Черти скалят рожи в глумливых оскалах... «К чему все эти мучения? Зачем молчать? Чем я лучше Малфоя, который не может сказать Люциусу и слова против?» — думаю я. На подкорке сознания гремит завершающий взрыв... Кладу блестящие приборы на стол, промокаю губы салфеткой и негромко произношу: — Люциус, я хотела бы, чтобы ты сказал мне часть кода, который тебе наверняка оставил мой отец. Эти слова раскалывают неестественную тишину вокруг подобно оглушительному выстрелу. Я мельком оглядываю собравшихся за столом. Малфой таращится на меня широко раскрытыми глазами, но в них я вижу лишь удивление. А вот мама побледнела, из ее пальцев выскальзывает вилка и со звоном падает на тарелку. Я чувствую почти физическое удовольствие, глядя на нее. «Что, мама, не ожидала такого от меня?» По лицу Люциуса идет рябь, но надо отдать ему должное: больше он ничем не выказывает собственных чувств. Бросает на меня осторожный взгляд, приподнимает бровь, и я тут же понимаю: просто не будет. — Не понимаю, о чем ты говоришь, — произносит он отрывисто. — Правда? — со вздохом откидываюсь на спинку стула. После произнесенных слов чувствую такую сильную слабость, будто сбросила с себя бетонный груз, весящий по меньшей мере пуд, а тело, привыкшее к вынужденной тяжести, стало легким, но в то же время ощутило вес, который держало раньше. — А я думаю, что понимаешь. В конце концов именно ты носишь золотое кольцо на мизинце. На его лице буквально вспыхивает изумление, как мне кажется, действительно искреннее. «Интересное дело…» Потому что Люциус-то не подозревает о записке, что прислали мне недавно, и не знает ее содержания. Кроме того он не в курсе, что Белла и Снейп, так или иначе, указали на него. И не нужно ему этого знать. Чем меньше человек посвящено в это расследование, тем лучше. «Но как же раздобыть у него код?» Люциус — крепкий орешек, и дальнейшие слова подтверждают это: — Прости, дорогая, я действительно не понимаю, о чем ты говоришь. А уж про золотое кольцо — это ты вообще загнула… Может, хочешь себе такое же? Так я закажу, мне не сложно… Во мне разгорается злость. «Мало того, что он не хочет говорить правду, так еще меня принимает за дуру, которую можно водить за нос!» Кидаю взгляд на Малфоя. Вид у него сожалеющий. Дергаю уголком рта. «Мог бы, по крайней мере, стереть это жалобное выражение! Ни к чему оно!» Открываю рот, собираясь высказать Люциусу все наболевшее, но тут же закрываю его, потому что слышу тихое от мамы: — Герми, кто тебе прислал записку? Поворачиваю к ней голову. Она бледная словно смерть: белизна, залившая ее лицо, делает его болезненным, карие тревожные глаза поистине огромны. Бросаю мимолетный взгляд на Люциуса, у того раздраженно дергается щека. Не скрываясь, улыбаюсь: желая или не желая, но мама своей фразой дала мне ниточку, за которую я могу дернуть. А за ниточкой, как известно, распутывается и весь клубок. «Спасибо, мама». — Не знаю, — со вздохом отвечаю. — Но мне прислали ее на день рождения. Вообще-то мне самой следовало бы озаботиться подобными подсказками. Но сейчас в этом нет смысла: я не смогу догадаться, что это за человек. Одно лишь держу в голове: он, эта пятая фигура на отцовой шахматной доске, где-то существует и следит за мной. — Очень странно… — бормочет Люциус. Я со злостью вздыхаю и поворачиваюсь к нему: — Ты уверен в этом? Хватит притворяться! Я слышала ваш разговор в кабинете не так давно. Краем глаза вижу, как Малфой каменеет. Тихо усмехаюсь: конечно, он понимает, что я могу его сдать. Но я так не поступлю. Если уж вываливать на окружающих ту войну, что уничтожает меня изнутри, то делать это надо в одиночку. — Ты подслушивала?! Люциус подскакивает со стула словно ужаленный, нависает надо мной. Понятно, что он в гневе. Возможно, случись это раньше, я была бы в ужасе. Но мне ничего терять. Я так устала, так измотана всем происходящим, что, глядя в его расширенные, наполненные бешенством глаза, ничего не чувствую. А еще понимаю, что он испуган. И это придает мне уверенности. — Да, — встаю вслед за ним и смотрю прямо. — А что еще делать, если никто в этой семье не хочет говорить мне правду? — перевожу взгляд на маму: — Ты ведь тоже что-то знаешь. Знаешь и молчишь. Ответь на мой вопрос хоть раз честно! Она отводит взгляд, на щеках появляются два ярко-красных безобразных пятна. Следы смущения или стыда, не знаю. А может безмолвного гнева? — Мама, — пытаюсь подтолкнуть ее. — Молчи, — вдруг приказывает ей Люциус с тем же нажимом, что и я. Его голос режет бритвенным лезвием, и когда поворачиваюсь к нему, то понимаю, что игры закончились. Он больше не будет ничего отрицать. — Почему ты запрещаешь ей? Негодования вырывается прежде, чем успеваю остановить себя. В этой ситуации, действуй я тоньше, не нарываясь на открытую конфронтацию… возможно все и получилось бы. Так я думала раньше. Сейчас же смотрю в его холодные глаза и понимаю: ничего у меня не получилось бы. Нет никакой разницы, действовала бы я тонко или вступила бы в конфликт, потеряв терпение, как сейчас… Ничего бы не вышло. Потому что у Люциуса в голове своя реальность. Другой план, другие мечты и мысли. И меня вместе с моими уловками он видит насквозь, как бы не хотелось обратного. — Тебе не нужен этот код, — отвечает он. Невесело улыбаюсь. — Значит он действительно у тебя. Почему же сразу нельзя было сказать об этом, Люциус? Начал придумывать какие-то нелепые байки в надежде меня отвлечь… — Не нужен он тебе, — упрямо повторяет Люциус. — И тайна, которую этот код скрывает, не нужна. Мое сердце пропускает удар. — Ты что-то знаешь, да? Расскажи мне! — Твой отец был глуп… — Не смей говорить так о нем! — …он всегда любил загадки, тайны и расследования. Но то, что он решил тебе передать, ставит под угрозу… — Что? — еле слышно спрашиваю я: голос отказывается слушаться. — Твою жизнь! — рявкает Люциус, побагровев. — Твою! И жизнь твоей матери!.. Делаю шаг назад, натыкаюсь на стул и падаю на него, снизу вверх глядя на Люциуса. Он стоит, потерявший свой хваленый контроль: на лбу бьется синяя жилка, взгляд наполнен гневом и… страхом? «Возможно ли, чтобы такой всемогущий человек как Люциус, чего-то боялся?..» — Как же так, — шепчу беспомощно. — Но с чего ты взял? Ты знаешь, что скрывает код? — Нет, — отвечает он, тяжело вздыхая, и вновь садится. Вижу, как усилием воли он успокаивается. Ярость на лице сменяется надменным равнодушием, и от этого все во мне переворачивается в бессильной злобе. — Тогда с чего ты решил, что мне что-то угрожает? Люциус молчит, не глядя на меня. А затем серые льдинки его глаз впиваются в мое лицо, от чего мне почти больно, и он отвечает: — Я просто знаю, что тебе не стоит лезть во все это. Вновь вскакиваю на ноги. Сердце в груди бесится, ему тесно, оно грохочет в ушах, бьется в грудную клетку с такой силой и быстротой, словно стремится пробить ее насквозь. «Дыши, просто дыши», — приказываю себе. — Ты что-то знаешь, — голос дрожит и срывается. Я готова подойти к нему, схватить за грудки и трясти до тех пор, пока нужная мне правда сама не выскочит из его рта. Но Люциус не сдается. — Нет! Холодным голосом и резким взглядом он бьет по мне так, что я отшатываюсь. И наконец теряю контроль, за который с таким упорством цеплялась все это время. — Ты врешь! — кричу. — Ты всегда мне врал! Веду пальцами по щеке и даже не удивляюсь, понимая, что она мокрая. Я плачу, но не чувствую этого, потому что парализована болью. Парализована осознанием того, что столько времени жила во лжи. Даже больше, чем думала. Ведь она появилась в моей жизни еще до маминого брака с Люциусом. Она крепла еще тогда, когда отец был жив. Я сама пропиталась этой ложью. Научилась жить с ней. А как иначе? Ведь она просочилась в меня, мимикрируя под правду. Закрыла мне глаза тёмной повязкой! Потому что как еще можно объяснить то, что я ни разу не попыталась узнать ни у отца, ни у матери о том, в каких командировках он вечно пропадает? Почему так часто меняет работу? С каких пор стал преподавать в университете? Почему мы так часто переезжаем?! Надо быть полной идиоткой, чтобы не задавать этих вопросов. Или кем-то, кому удобно жить слепой, притворяясь, что ничего вокруг не замечает. Осознание этого, а ещё то, с какой легкостью Люциус отбивает мое прямое нападение, выбивает из колеи. — Ненавижу тебя! Как же я тебя ненавижу! — из меня вырывается вой раненого зверя. — Гермиона... — встает из-за стола мать. Лишь Малфой сидит как пригвожденный к месту, белый, словно полотно, и не сводит с меня горящих глаз. — И тебя я ненавижу! — кричу матери. Ее лицо искажается от боли, она подносит руки ко рту, плачет, а мне от ее слез ни горячо ни холодно. Я бы хотела наслаждаться ими, злорадствуя, но не выходит. Потому что сама бьюсь в агонии. — Ты... Ты все знала! И каждый раз мне приходилось вытягивать из тебя информацию по крупицам! Ты видела, что меня это мучает, но ничего не сделала, чтобы помочь! — А ты не думаешь, что у всего есть причина? — цедит Люциус сквозь зубы. — Нет! Никаких причин не может быть! — вскрикиваю я. Черты его правильного лица искажает презрение. — Сядь! — приказывает он; его властные слова пригвождают меня к месту, ноги сами собой подгибаются, заставляя рухнуть на стул. — Ты… маленькая… избалованная… девчонка! — каждое слово он выплевывает, склоняясь ко мне все ближе. Его лицо, уже вроде погасившее все признаки гнева, вновь пылает злобой, оно словно разбухает от переполнивших его чувств. — Думаешь, что весь мир вертится вокруг тебя, и обижаешься, когда это оказывается не так! Знаешь, как это называется? Инфантильность! Перестань орать и подумай головой: если бы мать хотела тебе дурного, разве скрывала бы от тебя важную информацию? Разве я, фактически чужой человек, пытался бы оградить тебя от глупых поступков и вопросов? У меня нет ни единой причины причинять тебе вред! Придет время, и ты все узнаешь, но не сейчас! — Именно поэтому… — мой голос, в противовес, становится тише, через мгновение я просто шепчу: — Именно из-за этой мифической опасности, которую вы сами придумали, вы и собираетесь выдать меня замуж за Крама? — Ах да, ты слышала и это… — желчно ухмыляется Люциус. — Дело не в опасности, конечно же. Да, я думал, что он составит тебе неплохую партию, что ты будешь за ним как за каменной стеной. Но я ошибся в мальчишке, — дергает уголком рта: — Тот оказался слишком горяч и несдержан. Посмотрим, как он дальше проявит себя. — И опять ты врешь, — выдыхаю я. — Вы настолько хотите меня от кого-то защитить, что не раздумывая, готовы выдать за Крама замуж… Но я точно помню, что вы говорили про улики, про документы… Люциус молчит. — И если вспоминать, — я вновь вытираю слезы со щек. — То разговор шел и про код тоже. Он же у тебя, ты сам признался. А еще признался в том, что защищаешь нас. — Похоже, этот разговор так ни к чему и не приведет, — холодно цедит Люциус. — Ты не слышишь меня. Буду у себя в кабинете. — Код скрывает какие-то документы, верно? — произношу я ему в спину. — Что-то опасное, которое может навредить кому-то, но и нам тоже. Да?.. Мой отец хотел, чтобы ты защитил нас, поэтому ты женился на маме? — поворачиваюсь к матери, сузив глаза: — Я ведь все верно угадала? — У тебя и правда слишком разыгралась фантазия, детка… — бормочет мама, очевидно решив принять удар на себя. Качаю головой и невесело усмехаюсь. Взгляд падает на Малфоя, который сидит тише воды ниже травы. Мне хочется выплеснуть очередную порцию яда ему в лицо, спросив, когда это он растерял всю свою залихватскую браваду и высокомерие. Может тогда мне стало бы легче… Но глядя в широко распахнутые глаза, под которыми виднеются темные круги, понимаю, что у меня просто нет сил сделать это. — Посмотрим, что вы скажете, когда увидите мое лицо на всех баннерах нашего города, — негромко произношу, неотрывно глядя на Малфоя. Этими словами я забиваю последний гвоздь в крышку своего гроба и, судя по всему, в еле живое терпение Люциуса, который стремительно разворачивается ко мне. «Малфой тоже это понимает, вон как глаза выпучил», — думаю с невеселой усмешкой и перевожу взгляд на Люциуса, который подлетает ко мне, вцепляясь в руку. — Что ты сказала?! — И после этого ты мне говоришь про какие-то фантазии? — презрительно выплевываю ему в лицо и еле сдерживаю стон боли: слишком крепко Люциус сдавливает предплечье пальцами. Мама вскрикивает, и даже Малфой подрывается с места, подходя к нему. — Отец, ты перегибаешь палку! — Это правда? — дрожащим голосом спрашивает мама. — Да, — отвечаю я. — Тетя Белла… она мне сделала предложение, от которого я не смогла отказаться. — Какое же? — цедит Люциус. — Фотосессия и съемки в рекламе, за которые мне заплатят достаточно, чтобы я смогла отсюда убраться. Вместе со своими фантазиями. Оставив в покое вас всех. — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься! — рычит Люциус, еще сильнее стискивая мою руку. Охаю от боли и тут замечаю, как между нами медленно, но настойчиво вклинивается Малфой. — Отец… перестань, — тихо, но твердо произносит он. Люциус переводит на него бешеный взгляд и отпускает меня. Напрасно я расслабляюсь: в то же мгновение он отвешивает Малфою такую сильную пощечину, что тот валится с ног. Вскрикнув, зажимаю рот рукой. На подкорке сознания мелькает мысль: «Никогда бы не подумала, что Малфой будет меня защищать. И тем более физически страдать из-за этого». Мне почти жаль его, но я не просила вмешиваться. И когда уже думаю, что разговор у Люциуса с ним будет коротким, Малфой вновь меня удивляет: он встает на ноги. Щека красная, в уголке губы кровь, но взгляд не менее решительный, чем раньше: он тоже осознавал, на что идет. — Щенок, — цедит Люциус, сужая глаза. Но в обидном прозвище и в интонации впервые проскальзывает что-то похожее на уважение. Малфой облизывает разбитую губу и вновь подходит ко мне, загораживает собой. — Не трогай ее. — Когда ты начал ее защищать… — хмыкает Люциус. — Впрочем, неважно. Не хочешь, чтобы я трогал девчонку? Хорошо. Отведи ее в комнату... А ты, — обращается ко мне, — под домашним арестом. — Ты не можешь!.. — от злости хватаю ртом воздух, поворачиваюсь к матери. «Наивная дура!» — корю себя: мать отводит взгляд и молчит. — Еще как могу, — зло бросает Люциус. — Ты не увидишь фотографии на баннерах, их никто не увидит! А с Беллой я еще разберусь... Драко, веди ее в комнату! Пока снова не натворила глупостей! * * * Сидя в своей комнате, постепенно успокаиваюсь. Обдумываю сложившуюся ситуацию и прихожу к неутешительному выводу: в этом доме я союзников не найду. Люциус окончательно заврался, мать ему во всем потакает, Малфой, как оказалось, совершенно не горит желанием мне помогать. Прикрываю глаза, вновь окунаясь в горькие воспоминания... Поднявшись на второй этаж, Малфой взял меня за руку, переплел наши пальцы. — Спасибо, что заступился. Я это очень ценю. Он сжал руку сильнее, так что стало больно, и я в недоумении посмотрела на него. Малфой выглядел бледнее обычного и молчал. Когда я уже отчаялась услышать хоть слово, он отрывисто произнес: — Тебе не нужно было вести себя так. — У меня не осталось выхода, код-то мы так и не нашли… Надо было и дальше притворяться, что не знаю о том, что он у Люциуса? — Надо было действовать тоньше! — Малфой нервно дернул уголком рта, не глядя на меня, процедил: — А ты наехала на него с грацией бульдозера, ошарашила новостями! Теперь он точно ничего не скажет! — Да я просто устала вариться во всем этом, как ты не понимаешь! И вообще… я думала, что ты на моей стороне! — Я — на твоей стороне! — Малфой бросил на меня резкий взгляд. — Перестань видеть во всех врагов! Именно поэтому я злюсь на тебя! Потому что думал, мы теперь в одной команде! А ты решила действовать в одиночку! Я бы что-нибудь придумал, чтобы выудить из него информацию, и у нас бы все получилось! Но ты!.. — Уже поздно, Малфой, — тихо ответила я. — Фотосессия и съемка назначены на сегодня! Люциус все равно узнал бы обо всем и не обрадовался бы. Потому что этим я попрала его авторитет. После такого он бы точно мне ничего не сказал. Я решила действовать на опережение. — Ох, Грейнджер, — Малфой выглядел усталым. — Ты вот вроде кажешься умной, а на самом деле совершаешь банальные ошибки. Мы могли бы использовать этот короткий промежуток времени, не ставя его в известность о твоих планах. — И ты думаешь, что Люциус обрадовался бы, если бы его ткнули лицом в плакат со мной? — Я думаю, что никаких съемок и фотосессии теперь у тебя не будет, — мрачно ответил он. — Ты хочешь сказать, что не поможешь мне выбраться отсюда? — Каким образом? Ты выбрала одиночную игру, вот и справляйся теперь без моей помощи. Открываю глаза. Если от Люциуса и даже от мамы я была готова услышать неприятные слова, была готова к их непониманию и отсутствию поддержки, то Малфой… Звучит смешно, но за короткий период времени, пока мы были вместе, я взрастила надежду, что он поддержит меня. Конечно, он прав. Я забыла с ним посоветоваться, утонула в собственных чувствах и эмоциях, но… Вздыхаю и тихо смеюсь, закрывая лицо руками. «Пока мы были вместе». А были ли? Или это всего лишь очередная иллюзия? «Не было ничего. Я снова себе все придумала. И его поведение — очередное доказательство. Ладно. Я разберусь со всем этим позже. Насущный вопрос сегодняшнего момента — что теперь делать? И как…» Не успеваю додумать горькую мысль, как громкую тишину дома прерывает гневное: — Если ты сейчас же не выпустишь девочку из дома, я пригоню сюда бульдозер и снесу по кирпичику твой чертов дом! — рычит тетя Белла. — Посмотрим, что тогда останется от фамильной чести Малфоев, которой ты так гордишься! Тебе придется третий особняк себе строить! Вскакиваю на ноги. Сердце бьется где-то в желудке, меня прошибает холодный пот. «Малфой все-таки позвонил ей! И теперь она сцепилась с Люциусом». В подтверждение моих мыслей звучит его ледяной голос: — С удовольствием выслушаю тебя, Белла. Проходи в кабинет. Обсудим сложившуюся ситуацию. Присаживаюсь обратно, ноги не держат. Выдыхаю и смотрю перед собой. Сейчас кажется, будто даже всесильная тетя Белла не сможет меня спасти. * * * К моему огромному удивлению тете Белле удается невозможное: она вызволяет меня из лап Люциуса, и комната, которая за час превратилась в тюрьму, больше таковой не является. Но когда тетя Белла заходит ко мне, я вижу ее мрачное лицо и понимаю: что-то случилось. Коротко она обрисовывает ситуацию: ей удалось выторговать для меня свободу взамен на то, что я уйду с ней. — Люциус требует, чтобы ты собрала вещи, — вижу, ей самой не по себе от того, что она говорит. — Он не хочет, чтобы ты жила в этом доме. С этого момента он не считает себя твоим отчимом, разрывает с тобой все связи, потому что не хочет, чтобы, цитирую: «даже тень позора ложилась на мою семью». Я молчу, чувствуя себя так, словно меня пыльным мешком по голове огрели. Затем спрашиваю: — А… мама? Тетя Белла тяжело вздыхает: — Она… молчала. И не возражала. Киваю головой и начинаю собираться. — Ты можешь передумать… Я договорюсь с Локхартом и компанией… Мы перенесем… — Нет, — тихо обрываю ее. — Раз Люциус хочет, чтобы я ушла — так тому и быть. За полчаса мне удается собраться. Я быстро захожу в компьютер и не без доли сожаления стираю всю базу данных, которую насобирала за эти годы. Не хочу, чтобы хоть частичка попала в чужие руки. Вся информация о людях, переписка с братьями Уизли, мои домыслы по поводу отца… Все это стирается невидимым компьютерным разумом. И вот я выхожу из особняка, еле передвигая непослушные ноги. Смотрю на изломанный закат, который яркими бликами танцует на ветках заснеженных деревьев, проглядывается сквозь них, а у самой в горле плотный ком стоит. И ни вздохнуть ни выдохнуть. Глаза слезятся, грудь печет невысказанной обидой. Да, я не все сказала Люциусу. Не все, что хотела. Руки стискивают дорожную сумку, в которую наспех скиданы те немногие вещи, что могла назвать своими. Я так часто мечтала уйти из этого дома. В красках представляла, как это будет. Но ни в одной самой яркой фантазии не было такого, что меня выгоняют из него. Я всегда уходила по собственной воле, гордо подняв голову, в полной тишине. В чем-то Люциус прав: я действительно инфантильна и много фантазирую. Я и сама это признаю. Что не мешает гордости истошно выть раненым зверем. «Ну как же так? Я ведь думала, что поступаю верно. Так гордилась тем, что нашла в себе силы победить постыдную трусость, страх перед Люциусом… А что в итоге получила? Ничего. Он — ледяная глыба, айсберг. А я — Титаник, идущий ко дну после столкновения с ним. И Малфой… Как он мог просто сидеть и ничего не делать? Даже когда Люциус вышвырнул меня, он не захотел помочь… Видимо, не нашел в себе сил пойти против отца. Маленький мальчик так и не вырос. И ничто, даже те узы, которые, как мне казалось, прочным канатом связывают нас вместе, не смогли изменить этого». Мне так горько и больно от этого. В груди печет, я стою, оставив этот дом вместе с прошлым позади, но не в силах сделать первые шаги: я окаменела от боли. Вот бы в камень превратилось и мое сердце тоже. Потому что я ничего не хочу чувствовать… — Гермиона, — тетя Белла коснулась моего плеча. Тот единственный человек, который не отвернулся от меня, остался рядом, когда я оказалась в одиночестве. Так странно: порой люди, никак не связанные с нами по крови, становятся ближе родных. — Пойдем, дорогая, — тихо произносит она, подталкивая меня. И я, послушная этим ласковым прикосновениям, медленно иду к ее черному джипу, стоящему за воротами. Слезы застилают глаза, но плакать навзрыд или кричать, как сегодня в столовой, у меня почему-то не получается. Вот и ворота. А за ними — дорога в мою будущую жизнь, полную одиночества. Почему так? Потому что уверена, что сегодняшний день — последний, когда я общалась со своими дражайшими родственниками. Напоследок оглядываюсь. И вижу фигуру в одном из окон. Прищуриваюсь, но сквозь слезы трудно смотреть, они мешают. Кажется, это мама. Воображение рисует ее заплаканное лицо, дрожащие руки, прижатые к губам, и отчаянный зовущий взгляд, который она посылает мне. Фигура задергивает штору на окне. Да, это лишь моя очередная фантазия. Отворачиваюсь и выхожу за ворота территории Малфоев. * * * — Ты в порядке? Тетя Белла сует мне в руки кружку с теплым чаем. Пожимаю плечами, не зная, как ответить на вопрос. В порядке ли я? Едва ли. Она шумно выдыхает, очевидно правильно истолковав мое молчание. Я оглядываюсь. После скандала тетя Белла привезла меня в свой дом. И я, если честно, даже рада этому. Не хочу сейчас оставаться одна. Дом уступает по габаритам особняку Малфоев, но и выглядит не как родовое поместье, а как современная вилла. Еще на подъезде к ней я заметила покатую крышу, большие панорамные окна, въезд в подземную парковку для машин… Вместо заснеженных просторных лужаек Малфоев — небольшой сад с мангальной зоной, беседкой и бассейном (правда купаться в нем я бы не рискнула). И все это огорожено высокой оградой, чтобы посторонние взгляды не сновали туда-сюда по территории. Внутри убранство дома весьма лаконично, я бы даже сказала — по-мужски лаконично. Краткость минимализма, просторные комнаты, стеклянные двери, низкие диваны и полы, застланные широкими коврами. Неплохо, однако создается впечатление, что здесь никто не живет. — Нравится? — прерывает молчание тетя Белла. — Да, — тихо отвечаю я. — Я мало здесь бываю, часто нахожусь в разъездах, — подтверждает она мои мысли. — Если хочешь, живи здесь. Места всем хватит. — Нет, спасибо, вы и так много для меня сделали, — вздыхаю, грея чашку в замерзших пальцах. — Завтра получу гонорар за съемку и сниму квартиру. Есть еще две причины, из-за которых я хочу жить отдельно, и которые не озвучила, дабы не обижать свою благодетельницу. Это самостоятельность. И страх того, что все мои действия снова будут контролироваться. Я хорошо отношусь к тете Белле, но «благодаря» крепкой хватке Люциуса, в которой он держит всю семью, боюсь, еще долгое время не захочу делить с кем-то крышу над головой. Тетя Белла лишь разводит руками. Она не собирается принуждать меня к чему-то, и мне это нравится. — Скажи… Как тебе удалось забрать меня? — тихо интересуюсь, делая глоток чая. — Я думала, ничто не сможет переубедить Люциуса… Тетя Белла хмыкает, затем встает с кресла, проходит к бару, наливает виски на два пальца в стакан. Спрашивает: — Уверена, что тебе не нужно чего-то покрепче чая? Киваю: — Мне нужна трезвая голова на плечах. Я порой сомневаюсь в правильности поступков, которые совершаю, а уж нетрезвая я совсем… Ну ты понимаешь. — Что ж, ладно, — Белла делает глоток, морщится, а затем произносит, очевидно понимая, что я все еще жду от нее ответа: — Просто напомнила Люциусу, что я — такой же бизнесмен, как и он. И, сделав ставку на тебя, не собираюсь проигрывать. — И он после этого отпустил меня? — изумление настолько велико, что я даже не стараюсь его скрыть. — Ну, он еще поорал… — неопределенно хмыкает тетя Белла. — Орал, что я в обход него все сделала и все такое… Но я знала, что он будет против, поэтому и не сказала ему ничего. Он, конечно, был растерян, когда это услышал, но гнев все-таки пересилил. — Не представляю, что тебе пришлось выслушать по моей вине, — ежусь. — Прости. — Ты не должна извиняться. Это был лишь вопрос времени, Люциус так и так бы узнал обо всем. Но знаешь что… — она вдруг умолкает, а я с любопытством приподнимаю брови. — Среди всего это ора я различила одно. Он переживает за тебя. Невольный смешок срывается с моих губ: — Ага, как же! Да он только и ждет, чтобы сплавить меня куда-нибудь! За Крама замуж выдать хотел, с тобой вон отпустил… А до этого? Мы ведь все у него в ежовых рукавицах находились! — Это все так… — тетя Белла задумчиво крутит бокал с виски в тонких изящных пальцах. — Но ты не думала, что не все просто так делается? Он так может проявлять заботу. — Какую? — устало смотрю на нее. — Какая забота в том, чтобы указывать уже вполне взрослому человеку, как ему жить? Тетя Белла вдруг весело хмыкает: — Ну, предположим, не он один такой. Ты с его отцом еще не была знакома! Вот там — тиран! А Люциус, так… котик пушистый, — хмыкает она. — Родителям всегда кажется, что они знают больше и лучше. Качаю головой, устав разговаривать на эту тему. А тетя Белла становится серьезной: — Он отпустил тебя, но прежде заставил дать обещание, что я присмотрю за тобой. И еще… Из всего разговора я поняла, что Люциуса больше волновало не твое участие в моем проекте, а что твое лицо будут показывать на баннерах и телевидении. Так что думаю, он чего-то опасается. Прибавим сюда его желание выдать тебя замуж за Крама, который явно живет не в соседнем районе… Думаю, они с твоей матерью хотят тебя защитить. — Да, он что-то говорил об этом, — вяло отвечаю я. — Еще орал, что я ставлю в опасное положение себя и маму… Мне кажется, что дело в документах, которые спрятаны то ли в банковской ячейке, то ли еще где. Я много думала об этом и пришла к выводу, что код нужен именно для этого. Последняя его часть у Люциуса, а он не хочет ее отдавать! — Потому что думает, что так сможет вас защитить, — мягко отвечает Белла. — Еще бы сказал, от кого! — с досадой отвечаю я. — Знаешь… Иногда лучше не касаться того, что спрятано за семью печатями, — тихо отвечает она. — Кто знает, что содержит в себе ящик Пандоры, который приготовил тебе отец. И кому столь влиятельному это может навредить, что даже Люциус Малфой впадает в панику, когда дело касается его. * * * Щелчок. Разворот. Щелчок. Улыбка, задорный взгляд. Щелчок. Не знаю, откуда берётся лёгкость, которая двигает меня по подиуму. Ещё полчаса назад думала, что буду тяжела, словно камень, и столь же неповоротлива. Но стоило мне выйти, наткнуться на ободряющий взгляд Локхарта, и в меня словно свежего воздуха вдохнули. Вера в человека, демонстрация этой веры ему — вот что мне было, оказывается, нужно. На мне коричневое пальто из кашемира, с виду лёгкое, но достаточно теплое для зимы. Непослушные каштановые волосы вьются, лезут в глаза, развеваются от движения воздуха, когда я в очередной раз поворачиваюсь на камеру, взявшись за воротник. Из-под пальто выглядывает белоснежный свитер, который кажется настолько милым и уютным, что я боюсь лишний раз к нему прикасаться. Свитер доходит до середины бедра и стоит, наверняка, как машина Малфоя. "Малфой... предатель. И опять я думаю о нем! Да что же такое!" На ногах у меня угги серебристого цвета. А на голову я, повинуясь команде Локхарта, накидываю капюшон. Легкий макияж на лице разбавляет цвет губ, накрашенных ярко-красной матовой помадой. Мне очень нравится то, как я выгляжу, пожалуй, даже на маскараде я выглядела не так ослепительно. В конце концов прихожу к выводу, что желанное мероприятие красит человека не макияжем и одеждой, а радостью, которую он излучает, находясь там, где ему нравится быть. Сережки приятно щекочут лицо, когда я резко поворачиваюсь на камеру, влекомая тихим голосом Локхарта: — Давай, дорогуша, поверни голову… Взгляд! Легкий, слегка испуганный, как при падении! Во-о-от так! Снято! Умничка моя! С облегчением выдыхаю, вытирая пот со лба, и тут же пугаюсь, понимая, что стерла косметику. — Ничего-ничего, девочка моя! — ко мне подлетает довольная тетя Белла. — Личико тебе поправят, не сомневайся! У тебя есть полчаса, чтобы поесть, а затем тебя приведут в порядок! У нас еще съёмка, не расслабляйся! — она наклоняется ко мне ближе и шепчет: — У тебя все получается! Я знала, я верила! И эти ее слова — словно бальзам на душу. Приятные легкость и тепло греют мне грудь, я улыбаюсь, чувствуя, как сил становится больше. И вот уже кажется, что я способна горы свернуть, перейти самое глубокое болото, сразиться с чудовищным вепрем или драконом!.. И вместе с тем легкая тянущая грусть наполняет душу, когда я думаю: «Как мало мне надо, чтобы почувствовать себя счастливой».