Питерский закат

Домой Антон пришел под неотразимым впечатлением. Такой недолгий, но такой душевный разговор заставлял пустоту внутри медленно покидать его тело, заполняя особой теплотой освободившееся место. И это так пугало. Можно ли, только познакомившись с человеком, сразу ему рассказать всю свою жизнь? Впустить туда, куда и сам боишься зайти. С одной стороны это и правда волновало сознание, но с другой, что-то так и рвалось на части, лишь бы выпустить эту боль, приросшую с корнями, изнутри. Антон мучительно не мог понять, что же делать с этим дальше, вроде он так давно хотел избавиться от давящего чувства, которое гложет столько лет, но так боялся неизвестности. Для него это равносильно шагу в бездну. Ступить всегда успеешь, а что тебя там ждёт, увы, предугадать не сможешь. Либо улетишь, разбившись на осколки, либо упадёшь в теплые руки, согревающие своим искренним теплом. Уснуть от такого наполнения эмоциями почти нереально, учитывая тот факт, что душа Антона очень долго пустовала, напрочь забыв, что, оказывается, можно что-то чувствовать. Мир буквально перевернулся с ног на голову спустя одну лишь встречу, которая казалась вещим, зачарованным глубоким и тревожным сном. Только вот проснуться совсем не получается. Он затягивает всё глубже и глубже, обхватывая со всех сторон, прижимая настолько сильно, что невозможно дышать. Остается только судорожно хватать ртом воздух, чтобы хоть как-то выжить. Либо же рискнуть и отдаться полностью, позволить ему делать с собой всё-что угодно, не задумываясь о том, чем это всё закончится. Одновременно и хочется рассказать кому-то о своих переживаниях и метаниях между здравым смыслом и сердцем, и точно так же нет никакого желания делиться этим с кем-то, да и, если быть честным, некому даже объяснить, что твориться внутри его кожной оболочки. Спустя несколько часов залипания в одну точку, он проваливается в сон. Тело расслабляется, а мозг постепенно отключает все переживания, связанные с недавними событиями. Другая реальность такая спокойная, осторожная и тихая, что хочется остаться там, если не навсегда, то на очень длительное время. Безнадежно забыться и утонуть, не обращая внимания на летящие спасательные круги, которые бесстыдно кидает никто иной, как будильник, заставляя резко вынырнуть из своих больных фантазий, которые так красиво показывает младший брат смерти.

***

Арсению теперь очень хотелось исследовать этого загадочного парня. Складывалось ощущение, что Антон скрывает всё что только может от этого мира, возможно, даже то, о чём сам не догадывается. Сам не может решить загадки внутри себя, при этом не давая никому их изучить и попытаться понять суть. Мучительно не показывает головоломки, таящиеся где-то глубоко в душе, не говоря уже о их решении, к которым сам ещё не пришел. И придет ли вообще? Попов понимал, что будет сложно и местами страшно узнавать правду об этом человеке. Только вот до правды ещё нужно как-то добраться, подобрать верный ключ, использовав лишь одну попытку, дабы не спугнуть и так до чертиков напуганного Антона. Сначала, верно пройти к ребусу, а потом и придумать для него не менее правильное решение. Утро у него, конечно, вышло занимательным. Он, как и Антон, долго не мог уснуть в своих раздумьях, мечась между двух вариантов: забить хуй на человека, который никак не причастен к его жизни или попытаться помочь справиться со всеми трудностями, показав, что случайные встречи далеко не случайны. Отказываться от него уже не хотелось, ведь он открыл дверь Антону в свой мир, полный поддержки и сочувствия, хоть это и произошло всего за одну встречу. Даже, если это было мимолетной и жалкой секундой искренности, он понимал, что раз решил помочь, значит поможет, не давая пустых надежд и обещаний. Может быть, он дан Шастуну не просто так, а для каких-то целей? Вера в космос и вселенную, как раз, сильно их объединяла. Что один, что другой, верили в родственные связи и нужные встречи. Проснувшись, Арсений продолжал анализировать всю ситуацию и продумывать правильные ходы решения такого крайне сложного случая. Как же это всё неистово странно и жалко, хотеть помочь незнакомому человеку, внушив себе, что так будет правильно, и Антон правда нуждается в этом.

А может ему нахуй не сдалась ничья помощь и он чувствует себя отменно?

Такие мысли заставляли Попова усомниться в правильности своего выбора. Он, конечно, дал ему свой номер, сказав, что Антон может звонить ему, когда захочет, в любое время дня и ночи, чтобы ни случилось. Значит, если ему правда нужно будет поговорить, он позвонит. Но так ли это на самом деле? Хватит ли ему вообще силы духа, чтобы набрать, хоть и после таких слов, человека. Арсений этого, конечно, не знал, но догадывался, искренне веря в то, что Антон сможет пересилить себя, чтобы сделать лучше не Попову, а себе. Навязываться к такому милому и юному созданию он тоже не хотел, даже с большим желанием исправить его положение и открыть этого человека всему миру. Боялся его спугнуть или сделать что-то неправильно, из-за чего всё могло только усугубиться. Это как очень сложная и ювелирная работа, которая по силам только опытному мастеру с уже набитой рукой, но, к сожалению, Арсений не является её обладателем, поэтому придется действовать очень осторожно, робко и тихо, чтобы ни при каких обстоятельствах не спугнуть своими необдуманными действиями маленького и беззащитного котёнка. 10:10 Собираться нужно быстрее, ведь время, отведённое на то, чтобы умыться, поесть и одеться, он не совсем благоразумно потратил на размышления и копания у себя в голове. Сегодня ещё одно мероприятие, а настроения, как на зло, совсем нет. Полнейшая апатия даже к любимому делу, которое всегда доставляло удовольствие, но почему-то не сейчас. У самого ведь куча проблем, а он ещё хочет помочь кому-то.

Спасатель ебаный

Отец уже не звонил и никак не связывался несколько дней, что, казалось бы, должно радовать, но это почему-то только больше убивает. После фразы Антона про своего папу, Арсений задумался. Ведь его отец жив и полон сил, да местами не всегда прав, особенно в те моменты, когда пытается залезть, куда ему путь закрыт и заколочен на тысячи гвоздей, которые он старательно пытается выдернуть, но он же всё-таки родной человек. Единственный родной человек. Попов поймал себя на мысли, что, если его вдруг не станет, он не сможет забыть это просто так и отнестись к этому, как будто ничего такого не произошло. В глубине души он понимал, всё, что делает для него папа, только из лучших побуждений. В его словах нет никакой корысти или алчности, он беззлобно пытается помочь и уберечь от всего плохого, хоть и теми методами, которые навряд ли кому-то понравятся. Всё познаётся в сравнении, и сейчас Арсений это понимает, как никогда. Только вот первым идти на контакт ему не очень-то и хочется, всё равно он понимает, что нормально с ним общаться, без мелких ссор, не получится, как бы сильно не хотелось. Отец всё равно будет продолжать гнуть свою линию о перспективах в жизни и о том, как правильно выбирать профессию, чтобы быть серьезным человеком. Только вот Арсению совсем не хочется быть сильно важным и грозным начальником какой-нибудь крупной компании, в которую его так старательно пытаются запихнуть. Ему нравится поднимать настроение людям и отвлекать их от угнетающих мыслей и проблем, давая хоть какую-то надежду на то, что мир не такой уж и злой. Может именно это и сказалось в том, что он так хочет вытянуть Антона из его болота, состоящего из переживаний, стресса и плачевного прошлого. Пусть отец и продолжает считать его клоуном, но он, как бы сложно ни было, постарается исправить положение, хотя бы одного человека, и понять, что он хоть кому-то да нужен. В добавок ещё и докажет своему родителю, что от него есть польза и то, чем он занимается, бывает жизненно необходимо для людей. Тогда он себя почувствует по-настоящему полезным, полностью оправдав свою работу. На поесть времени уже не осталось, поэтому Арсений, быстро умывшись, выбегает на улицу. Сегодня он должен провести небольшой корпоратив в том же самом месте, куда шёл через парк, в котором, совершенно не подозревая, встретил Антона. Не понятно только, почему он состоится утром. Вопрос, конечно, интересный, но не столь важный, ведь потом у него будет свободен весь день, который он может и дальше тратить на размышления, надеясь, что они, хоть как-то ему помогут придумать подходящий план действий. Хотя, он прекрасно понимает, что навряд ли сможет сделать что-то стоящее, если Антон будет полностью закрыт и непреступен. Тут по большей части всё как раз зависит от него самого, либо захочет, хотя бы на долю секунды, почувствовать то, как всё может быть иначе, либо построит новые преграды, окончательно закрыв спасительные пути. Сложно, очень сложно, но так интересно, что же всё-таки таится в голове этого загадочного создания, и, почему ему совсем некого любить. Неужели у него нет даже одного человека, который был бы достоин этого трепетного и теплого чувства? Лезть в душу будет отнюдь не правильно и не тактично, поэтому вариант с расспросами прямо в лоб сразу можно отмести в сторону. Но что же всё-таки повлияло на него? Из-за чего он стал таким загнанным и забитым? Хотя, версия, что он просто ненавидит людей и на самом деле не такой хорошенький, как кажется на первый взгляд, тоже имеет место быть, но Арсений склоняется к ней меньше всего. Точно так же, как и к той, что Антон элитный фотограф, у которого расписан каждый день по минутам, и времени на «обычных смертных» у него совершенно нет. Не похож он, ни на ненавидящего весь мир, ни на крутого профессионала, работающего с топовыми моделями. Есть в нём что-то такое, что ясно помогает это понять с первого же брошенного на него взгляда. Хватает лишь одного мгновения, чтобы изучить его растерянное поведение, которое выдаёт его с потрохами, буквально крича, что что-то явно не так.

***

Утро Шастуна начинается в далекие три часа дня. Даже будильник, поставленный, как всегда, на девять, не смог растормошить сладко уснувшего парня. Мозг ночью окончательно освободился от тревог и переживаний, дав спокойно отдохнуть и по-настоящему выспаться своему владельцу, но, кажется немного переборщил со временем. Складывалось ощущение, что мозг буквально прилип к черепу от слишком долгого нахождения там, где хотелось остаться навечно. Желание, конечно, в какой-то мере оправдано, но последствия после него нисколько не приятные. Нравится только то, что спасательные круги этого звонкого бесстыдника никак не повлияли на плаванье во сне, но даже этого времени не хватило, чтобы полностью утопиться в своей больной иллюзии. В ней действительно интересно и спокойно, она очаровывает сразу же, как только покажет то, что таится в её глубине. Очень удобно находиться в этих фантазиях, окончательно закрыв глаза на творящийся снаружи ужас. Удобно уходить от реальности и впадать в сделанный собственноручно мир, который остаётся последней надеждой на спасение. И кажется, что до него осталось рукой подать и оно уже у тебя, да только надо помнить, что это всё тот же успокаивающий мираж, который лишь создаёт ощущение отрешенности и трезвости. Как бы хорошо ни было после удачного побега от реальности, возвращаться всегда нужно. В злой, прогнивший и страдальческий мир, который въелся в голову так сильно, что она болит целыми сутками. И винить в этом своё физическое здоровье Антон не хотел. Материально существующее сердце не может принести столько хлопот и проблем, как моральное, которое никак не может залечить свои кровоточащие порезы и ноющие синяки. Хоть раны и копятся долгое время, зажить они не могут до сих пор, напоминая каждый раз о своём существовании, как будто и без этого о них легко забыть. До тринадцати лет жизнь казалась буквально раем и негой — никаких проблем, вечного самокопания и той самой пугающей пустоты. Но кто мог знать, что всё так плачевно обернется для хозяина той самой беззаботной жизни? Каждое больное событие ощущалось, как рикошет. Смерть отца Выстрел в самое яблочко. Одна из самых тяжелых потерь в его жизни, которая показала то, как сильно он нуждался именно в этом человеке. Кровь медленно стекает из глубокой раны в самом сердце, начиная верно топить Антона. Жалеть о недосказанном уже нет смысла. Остается только принимать всю боль, исходящую изнутри, понимая, что жизнь теперь изменится кардинально. Раскаиваться в том, что не ценил всей заботы так же бессмысленно, как и печалиться по этому поводу. Их последняя встреча не так сильно бы сказалась на том самом беззаботном мальчике, если бы не была последней. Тот самый разговор, а точнее говоря обжигающая ссора, будет медленно тлеть в сердце теперь уже опустевшего парня. Уход самого близкого друга И снова выстрел. Вторая и не менее раздирающая потеря. Он лишился не просто лучшего друга, а как будто бы целого мира. Единственного человека, которому мог полностью открыть душу и получить за это не нравоучения и нотации, а самую теплую поддержку и сочувствие. Это был тот самый человек, который мог шутить так, что у Антона кололо в животе, а из глаз лились слёзы. Тот самый человек, который тоже любил атмосферные посиделки на балконе под грустные песни и душевные разговоры. Тот самый человек, с которым было интересно разговаривать на любые темы и тем самым узнавать его с разных сторон. Это был тот самый человек, с которым было так тепло и комфортно, тот самый. Переезд к маминой сестре Вновь выстрел в самое сердце, от которого уже совсем ничего не остается. Залечить раны самому отчаянно не получается и приходится просто надеяться, что оно само справится со всеми порезами, само затянет глубокую кровоточащую боль и позволит почувствовать искренние эмоции. К сожалению, этого не произошло до сих пор. Раны не затянулись, боль не перестала ныть и отдаваться где-то в висках и на затылке, а неподдельные эмоции так и не нашли выход наружу, бродя в длинном лабиринте, который он построил себе сам. Во всем происходящем он винил только себя, понимая, что, если бы он вёл себя иначе, не произошло бы всего того, о чём он так старается не вспоминать. Не умер бы отец, если бы Антон изначально ценил честную искренность папы и отдавал ему, по правде, то, что тот так заслуживал. О таком отношении от родителя позавидовал бы каждый ребенок. Отец всегда старался угодить своему чаду, лишь бы тот ощущал себя счастливым и, как можно дольше, жизнерадостным и простым человеком. Он был готов на всё лишь бы подарить Антону то, в чем сам так нуждался в детстве. То, что заставляло чувствовать себя особенным и нужным. То, что он так и не получил. Он бы мог не получить столько боли от переезда Сережи, если бы не привязался настолько сильно, что был не готов, не то, чтобы резко потерять, в принципе не готов отпустить. Сам же виноват, что вовремя не остановил себя, поняв, что уже скоро станет совсем зависим от человека. Сам же верил в бесконечную дружбу, думая, что именно они будут вечной, нескончаемой поддержкой друг для друга. Две лампочки, которые набирались энергии во время веселых гулянок и душевных разговоров, продолжая исправно гореть, приятно обволакивая тело своим теплом. Но в один момент встречи закончились, а лампочки перегорели, оставляя после себя лишь холод и темноту.

Я никогда не привяжусь

Фраза застыла глубоко внутри и била молоточками где-то в висках, когда Антон начинал вспоминать Серёжу. Больше он не совершит той глупой ошибки, результат которой мешает жить до сих пор. Он сделает всё лишь бы тот кошмар не повторился. Сейчас в душе он депрессивный и отчаянный маленький мальчик, который хочет, чтобы его пожалели и одарили своим теплом, давая надежду, что из этого состояния ещё возможно выбраться. Антон верил, что сделать это и правда возможно, но с чего стоит начать — непонятно. Слишком много лабиринтов, в которых можно запросто запутаться, так и не найдя выхода. В них очень не хватает горящей лампочки, которая осветит правильный путь.

Ебучие лампочки

И снова мысли заполоняет Серёжа. Сейчас его не хватает, как никогда раньше. Близкого друга, который всегда поможет и не даст упасть в пропасть. Антон уверен, что Матвиенко знал бы ответы на все его вопросы, которые мешают нормально не то, что жить, а хотя бы просто существовать. Он бы всегда нашёл нужные слова и верное решение проблемы, успокоил бы и привёл в порядок все скомканные мысли в голове. Поддержал, крепко обнимая истощенное тело и успокаивающе гладя спину, чтобы вместе с мурашками пропали все переживания. Приходил бы каждый вечер, рассказывая о том, как прошёл его день, чем он сегодня занимался, что ел с утра, а потом смотрел бы щенячьими глазами, ждущими такого же рассказа в ответ. С ним бы Антон никогда не забыл, как люди общаются, что обычно рассказывают, и что спрашивают. С ним бы он разговаривал хоть целые сутки, но не сейчас. В данный момент представить такую роскошь никак не получалось, как бы сильно ни хотелось. Сейчас возможно только сказать неуместные фразы вместе с неловкими запинками и обреченным взглядом. Ничего хорошего сейчас невозможно. Только горькое разочарование в жизни и скомканные мысли, которые Антон не в силах расправить сам. А всё почему? В какой момент жизни произошел полный крах, который смял все здравые мысли в один плотный комок? Как жить теперь с ним? Когда эта проблема разрослась настолько сильно, что сейчас не видно даже её краёв?

Тогда, когда ты смотрел на упавшую звезду, напевая про себя стишок о смерти

Тогда, когда ты узнал об этой самой смерти

Тогда, когда ты потерял свой единственный лучик, а потом и само солнце

Тогда, когда ты лишился целого мира

Кулак летит в стену быстрее, чем Шастун соображает об этом. Раздаётся оглушительный удар, который импульсами проходит по всему телу, позволяя ему содрогнуться. Внутри что-то стремительно начинает кипеть и выплёскиваться наружу. Какое-то острое чувство, которое Антон уже когда-то испытывал. Ненависть. Организм ещё помнит, что это, и как оно проявляется, несмотря на бездонную пустоту. Что-то похожее на дежавю накрывает резкой волной всё тело, позволяя очутиться в том самом дне, когда мир, строенный годами, рухнул в одну секунду. Срочные новости. Страшное ДТП произошло на Адмиралтейском проспекте…. столкнулись два легковых автомобиля…. кадры аварии разместили в соц. сетях…. видно, что поврежденные авто разбросало по дороге…. погибли три пассажира, в том числе ребенок. — Папа? — энтузиазм, с которым мальчик собирался смотреть телевизор, резко пропадает, а непреодолимый страх, наоборот, начинает нарастать, когда он поворачивается к матери, лицо которой донельзя серьезное и непроницательное. Информация поступает в мозг урывками и малой частью фраз молодой ведущей. Хватает лишь секунды, чтобы понять, что произошло. Внутри что-то жалобно рвется спустя каждое слово, исходящее из телевизора, а желание выключить его нахуй нарастает с каждой секундой всё больше и больше. Слёзы непроизвольно катятся из глаз градом, как только показываются кадры самого ДТП. Голова кружится, а ноги не держат совсем, приходится, схватившись за стену, спускаться по ней почти высохшей каплей. Взгляд снова падает на пиксельную картинку, в которой чётко видно ту самую машину. Хочется верить, что это не правда, что это не он, а другой человек. Просто показалось.

Отвернись

Глаза настойчиво не меняют своё положение, продолжая дальше проводить ножом по свежим кровоточащим ранам. Из-за слёз всё мутнеет, но даже это не мешает понять того, что это отец. Это его машина. Его номер. Его марка. Его цвет. Это он. Руки предательски трясутся, когда Антон пытается встать с пола. Не получается. Истошный крик заполняет комнату, когда мать подходит ближе. Такая же разбитая и обреченная бьёт прямо по мокрым щекам сухой ладонью. Удар — и щеку обжигает красное пятно, моментально появившееся на лице. Ещё удар и сидеть становится невыносимо, желание уйти охватывает, обвивая шею и закрывая доступ к кислороду. Не хочется ничего видеть, только закрыться в своём маленьком мирке и не вылезать оттуда, пока не станет легче. Третий удар. Ноги так же предательски не поддаются. Встать отчаянно не получается, теперь хочется буквально провалиться под землю или захлебнуться в собственных же слезах. Четвёртый удар останавливается поднятой Антоном рукой, которая хватается за мамину, принимая её за точку опоры, чтобы встать. Шатаясь, он поднимается на негнущиеся ноги и, не смотря на мать, уходит к себе, держась за дверные проёмы и стены, попадающиеся на пути. Хочется вырвать себе сердце, которое болезненно ноет где-то возле рёбер. Воздуха катастрофически не хватает и дыхание начинает учащаться вместе с сердцебиением. Пальцы уже готовы выдернуть все волосы на голове, чтобы доставить себе, как можно больше боли, потому что он её заслужил, но, к сожалению, это максимум, что Антон сейчас может сделать. Винить себя, бить, рвать волосы, кричать — ничего из этого не вернёт отца. Ни че го. Злость накрывает с головой. Стена приняла роль груши после уже пятого удара. Кулаки пульсируют, перемешиваясь с дикой болью, отдающейся по всему телу. В глазах всё плывёт и размазывается, затуманивая всё пространство вокруг. Антон бьет со всей силы, надеясь, что это поможет справиться с кипящей ненавистью, разливающейся по венам с бешеной скоростью. Руки уже почти не чувствуются, погрязая в онемении и сильном треморе. Он отходит от стены, вытирая тыльной стороной ладони слёзы, которые смешиваются с кровью. Умереть сейчас кажется малым, хочется исчезнуть навсегда и не появляться в этом мире никогда и ни за что. Хочется забыться, абстрагироваться от внешнего мира и не чувствовать этой бессильной злости на себя вместе с кричащей болью и обидой. Всё, что лежало на столе с характерным грохотом полетело на пол. Резкие звуки не привлекают к себе никакого внимания, потому что то, что сидит внутри, кричит гораздо громче, отчаяннее и страшнее. То, что строилось с трудом и обещало светлое будущее, раскололось на две части, рассыпалось, вытекло, сгорело. Ничего не осталось кроме вины. Сейчас ощущения очень схожи с теми, что были почти шесть лет назад. Организм всё передал под чистую — точно такая же вина, обида, злость и разочарование в себе. Сам нормально жить не может и другим не даёт, создавая новые нерешаемые проблемы для всех вокруг. Ненависть начинает расти с ещё большей скоростью, чем злость. Сердцебиение учащается, создавая привычные молоточки в висках, воздух как будто высасывает из груди, заполняя горечью, которая буквально отдается на кончике языка неприятным привкусом. Руки колошматит с бешеной скоростью, а ноги совсем не держат, и Антон падает на пол. Паническая атака настигла, хоть и в ожидаемый момент, но так не вовремя, что хочется спрятаться от неё подальше, в более безопасное место. Слишком много эмоций за такой маленький промежуток времени, и как это исправить — неизвестно, потому что такого не было уже примерно год. Добравшись до кровати ползком, Антон берет подушку и сжимает её со всей силы, чтобы хоть как-то снять внезапно накативший стресс и выпустить часть злости и ненависти к себе. Костяшки белеют, а из недавних мелких ран начинает сочиться кровь, на которую ему ровным счетом поебать, ведь всё, что ему хочется — успокоиться. Тело начинает гореть, и кажется, что внутри извергается целая стая вулканов, которые топят все органы своей лавой. Горящая смесь уже пробирается к сердцу, заставляя его нервно колотиться от страха быть сожженным дотла, а кровь — застыть на месте. Нехватку воздуха в организме уже можно сравнить с удушьем. Кажется, что он находится в вакууме, пытаясь в неистовом ритме заполучить хоть глоток кислорода. Подушка в руках чуть ли не рвётся под жестким напором трясущихся рук. Голова стремительно тяжелеет, наверное, намекая Антону, что предмет, находящийся в его руках, он использует далеко не по назначению. Сидеть на месте с каждой секундой становится всё сложнее, хочется встать и убежать прочь из дома, чтобы хоть как-то отвлечься. Кое-как насобирав в себе силы встать, Антон движется на кухню, чтобы выпить таблетку и успокоить, наконец, своё безумное сердце, которое вот-вот выпрыгнет из груди и пробьет дыру в стене. Тело врезается во все возможные косяки, как будто поругавшись с ногами, идущими напролом к цели. Крепко обхватив себя ледяными руками, дабы не видеть их безумной тряски, он доходит до места назначения и в легком коматозе пытается найти нужные лекарства. Отпускать начинает только через пол часа мирного лежания на кровати в обнимку с подушкой и волной воспоминаний. Сердце больше не колотится в нервном припадке, стараясь быстрее сбежать из организма, чтобы хоть на миг ощутить себя свободным. Дыхание равномерно приходит в норму, позволяя дышать размеренно и спокойно. Голова больше не кружится на неуправляемой карусели, ранее заведенной ненавистью, которая так неприятно текла по венам. Картинка все равно не становится четкой, но тьма в глазах улетучивается вместе с молоточками, бьющими в висках. Сидеть дома больше не хочется, нужен свежий воздух, а ещё лучше, что-нибудь покрепче. Недолго думая, Антон начал собираться, чтобы поскорее покинуть место, которое за такой небольшой промежуток времени дополна наполнилось горечью и ненавистью. Нужно обязательно проветриться, иначе такой всплеск просто не пережить. Руки всё равно заметно потрясывает, когда Шастун пытается натянуть на себя несчастную толстовку, зато стоять в равновесии уже проще. Глаза разбегаются и фокусироваться на чем-то одном по-прежнему сложно, но он справляется с поиском банковской карты и уже направляется в коридор, чтобы там закончить свои сборы. Шнурки на ботинках с некими сложностями, но поддаются, и с горем пополам, у него получается их обуть. Куртка ложится поверх основной одежды хозяина, который даже не удосужился её застегнуть. Антон выходит в подъезд, закрывает дверь и медленным размеренным шагом идет по ступенькам, внимательно смотря под ноги, чтобы не упасть и не создать себе ещё больше проблем. Желание выпить усиливается с каждым шагом, сметая к черту здравый смысл. На улице прохладно. Свежий воздух обдувает неприкрытую голову, выветривая из неё все переживания и уже сроднившийся с ней стресс. Думать сейчас ни о чём не хочется, да и лучше не надо, чтобы лишний раз не загонять себя в темный угол. Вроде бы хочется отключить мешающие эмоции, но жить без пустоты внутри хочется ещё сильнее. Наверное, лучше не испытывать негативные, тогда жизнь будет куда лучше, но, к сожалению, изменить это никак не получится. Придётся дальше сталкиваться с устрашающими паническими атаками и рыдать, вспоминая больные моменты прошлого. И без того ледяные руки тут же начинают медленно покалывать, заставляя Антона убрать их в карманы. Путь до магазина составляет минут пять обычным шагом, а в его случае — все десять, ведь хочется насладиться каждой секундой, проведенной на улице.

***

Арсений сидит дома и пытается разобраться с переполохом у себя в голове, которая уже кипит от переизбытка возможных идей подхода к Антону. И как это создание могло так глубоко запасть в душу, что теперь и места нет для остального. Ничего не волнует так сильно, как этот беззащитный котёнок, который одним лишь взглядом умоляет о помощи. Или это Попов себя накрутил до такого состояния, что внушает себе то, чего на самом деле и быть не может. Нет на самом деле этой беспомощности, а даже, если и есть, то не в таком количестве, как он себе представляет. Но всё равно, как он тогда живет, если настолько несчастен? Может у него есть то, что заставляет улыбаться каждый раз, когда он делает это, смотрит, говорит или вспоминает? Что-то всё равно должно быть, и драматизировать жизнь другого человека будет как-то неправильно, если это окажется правдой. Да даже, если и совсем ничего нет, он же как-то живет. Скорее всего просто кажется со стороны, что он обречен лишь на страдания, а на деле всё не так уж и плохо. Что-то всё равно держит его наплаву, не давая утонуть и уйти на дно совсем безжизненным. Всё, что сейчас остаётся делать — фантазировать о жизни совершенно незнакомого подростка, вместо того, чтобы заниматься своей личной. Конечно, так гораздо проще — насобирать сборник советов по индивидуальным параметрам и выдать всё накопившееся за следующую встречу, которая и не факт, что произойдет, но отвлечься от собственных проблем обязательно поможет. Лучше уйти с головой в чужие проблемы, лишь бы не окунаться в свои собственные, не вспоминать ужасные моменты своей жизни. Тешить себя иллюзиями помощи и сочувствия, надеясь, что это кому-то поможет. Ждать звонка и самой просьбы, прекрасно понимая, что шанс такого события самый маленький из всех возможных. В этот момент он понял, что свой-то номер дал, а вот Антон того же не сделал. Теперь вся ответственность лежит лишь на обреченном Шастуне, а не на обеспокоенном Арсении, который взвалил на себя слишком много забот. Сразу же захотелось написать ему в инстаграме, спросить, как прошёл день, чтобы убедиться, что с парнем всё хорошо и беспочвенная тревога тут не к месту. Но стоит ли писать и что-то спрашивать? Стоит ли вообще лезть, зная, что ему тяжело даётся общение с людьми? Он, как будто заразился этой неуверенностью, исходящей от Антона за километр. Мысли сплелись в один большой комок, не внушающий какой-либо надежды на то, что он когда-нибудь распутается. В голове собралась стая крыс, которая вот-вот сгрызёт оставшийся здравый смысл, не оставляя ни грамма, хотя бы для того, чтобы медленно, но выветрить эти ненужные размышления. Арсений всё равно верил в то, что они пригодятся, что он не просто так настолько много думает о нём, что он может быть полезен ему. В голову фантомом заходит вчерашний разговор: — Ну, может тогда не что-то, а кого-то любишь? — Мне некого любить, совсем. — А, так ты одинокий мальчишка? Как можно было так бесстыдно разбрасываться словами в первую же встречу? Как можно было неразумно задавать вопросы, думая, что это нормально? Осознание сказанного приходит очень поздно, что вызывает неимоверный поток резко пришедшей вины. Антон точно не позвонит.

Да и с чего ты взял, что он будет принимать твою помощь, а уж тем более просить о ней.

Он не ищет себе личного психолога и в принципе человека, который будет его от чего-то спасать.

А может такой уже есть?

Мысли крутятся в безумном ритме, снося всё на своём пути. Все строенные ходы и всевозможные приёмы тут же стираются, оставляя лишь один верный путь. Извинение. Нужно срочно извиниться и поговорить с ним, чтобы всё уладить. Понять, как он, и что с ним вообще происходит. Писать сейчас очень стыдно, ведь прошел уже почти день с того момента. Звонить было бы верным решением, если бы был номер. Пускать всё на самотёк тоже не подходящий вариант, поэтому придётся идти напролом и сразу облегчать себе задачу, если, конечно, Антон на это пойдет. Arseniyspopov Привет, Антон, позвони мне, пожалуйста. Звучит очень жалко и неистово, как будто он сам нуждается в поддержке и теплых объятиях. Как будто он пишет своему давнему другу, сильно переживая за него. Как будто Антон на это согласится. Как будто он правда нужен ему.

***

— Привет, пап, — уже достаточно поддатый пытается аккуратно сесть на землю, но поскальзывается и плюхается рядом с надгробием, — блять, — резко вырывается, как только он приземляется на твердую поверхность, — извини. Время уже восемь вечера. Как его сюда занесли ноги — непонятно, но что-то прям тянуло к этому месту. Поговорить, рассказать о жизни и получить невесомую поддержку отца. Наверное, именно этого сейчас не хватало больше всего. Наверное, не зря он сегодня вспомнил его и окунулся в то время, когда первый раз столкнулся с потерей. Наверное, ему есть, что сказать. Выпустить всё, что таиться в глубине, отчаянно не находя выхода. Вертится, рвется, мечется, разрывается на части, но не выходит и не даёт покоя. — Я правда не думал, что выживу после твоего ухода, — глаза постепенно наполняются солью, а сердце сжимается в маленький, хрупкий комочек, до которого нельзя дотронуться, иначе разобьется на многочисленные осколки, — ты.наверное, гордишься мной? — он поднимает глаза и смотрит на небо, не давая слезам выкатиться из его лесных орбит, — гордишься? Говорить очень больно и сложно. Слова выходят с трудом, застревая в горле и разрастаясь там до огромных размеров, из-за которых дышать почти невозможно. Он отпивает еще немного коньяка и продолжает наблюдать за маленькими звездочками, которые только-только начинают появляться. По телу льется тепло от алкоголя, прочищающее горло и весь организм в целом, смывая всю боль, сидящую в нем. Грудь начинает гореть ясным пламенем после глотка, сжигая в себе все эмоции, пережитые за целый день. В глазах мутнеет, а разум постепенно ослабевает, давая волю искренним словам и чувствам. — Я скучаю, пап, — сдержать слёзы становится невозможно, и его глаза зеленеют еще больше после того, как из них скатываются две блестящих капли, — мне тяжело без тебя, понимаешь, — скрывать свои эмоции — нет смысла, и вслед за двумя капельками стекают две тоненькие дорожки, наполненные солью. Плачевное состояние берет верх, и Антон сидит, почти захлебываясь в своих слезах. Он хочет верить в то, что отец его правда слышит, слушает и понимает. Он не ждет от него никакого ответа, но понимает, что хотел бы его услышать, да не может. Хотел бы оказаться вместе с ним в доме, как тогда, шесть лет назад. Хотел бы прогуляться с ним по ночному Питеру, покормить уток, поиграть в догонялки. Хотел бы вместе прокатиться на карусели, разрисовать асфальт разноцветными мелками, поиграть в мяч. Хотел бы поговорить по душам, спросить совета и рассказать свой школьный день. Хотел бы просто услышать его. Хотел бы хоть на миг окунуться в те дни, когда это было возможно. — Я ненавижу себя, — теперь слова льются так же, как и коньяк в его горло, — я потерял тебя по своей же вине, — тело вновь начинает приятно согреваться, оно топит в себе с головой, лишая всех шансов на выживание, — я потерял тебя, — слёзы потекли с новой силой, в аккурат по старым полосам, — и никогда больше не верну и не увижу. Внутри рушатся мосты, загребая под себя самого Антона. Хочется выть на луну, представляя себя одиноким волком, каковым он по факту и является. Брошенный одинокий волчонок, отбившийся от стаи. Ему суждено теперь выкарабкиваться самому, в одиночку, добывая где-то силы для дальнейшей жизни. Страдать, но идти в поисках верного пути, который, возможно, избавит от всех проблем. Может утопит, погружая на самое дно, а может спасет и даст хоть малейшую надежду, что это верный проход в светлое будущее, что дальше будет спасенье и счастливая жизнь. — Я так хочу к тебе, — он утыкается носом себе в коленки, вытирая с помощью них снова выступившие слёзы, — ты. — телефон вибрирует в кармане, не давая договорить. Антон судорожно трясущимися руками старается аккуратно его достать и посмотреть, кто ему вообще может написать. Внутри снова что-то сжимается, перекрывая доступ к кислороду. Непонятный страх окутывает все тело, мерзко скользя своими лапами и почти ощутимо царапая спину, приближаясь к шее и медленно проводя своими когтями по нежной коже, что заставляет закашляться. Экран телефона слепит глаза, но даже так видно от кого пришло сообщение. Arseniyspopov Привет, Антон, позвони мне, пожалуйста.

Что ему нужно от меня именно сейчас?

Зачем звонить?

Что произошло?

Вопросы сыплются будто снегопадом прямо на голову. Заполоняют весь мозг и оголяют его, чтобы принести как можно больше боли. Ответов нет, даже догадки покинули уязвимый разум, еще после трёх глотков крепкого напитка. Решаться долго нельзя — сообщение уже прочитано, и шанс, что адресант увидит это очень скоро, достаточно велик. Поэтому, собрав последние силы, которые у него остались, он набирает добавленный вчера номер. — Да, — ответа долго ждать не пришлось, Арсений как будто знал, что звонок произойдет именно сейчас, — Антон? — Да, это… я, — отвечает с небольшой запинкой, чтобы хоть как-то скорректировать мысли. — Я хотел с тобой поговорить, знаешь. — икота настигает незаметно, но очень четко, перебивая собеседника, — ты пьян? — Я? Нееет, — со всей всевозможной искренностью говорит Антон. — Ты где сейчас? — он явно не на шутку стал переживать, что отчетливо прослеживалось в его голосе. — Там, где я нужен, — слезы снова текут из глаз, не предупреждая, — там, где меня любят, — он всхлипывает и вытирает свободной рукой лицо, чтобы хоть как-то привести зрение в порядок, — там, где по-настоящему моё место. — Это где? — механизмы работающие в голове дают сбой, и пробравшийся внутрь страх резко окутывает разум, — где ты находишься? — Рядом с папой, — перед ним всё пространство снова мутнеет, и он просто закрывает глаза, давая волю слезам, без остановки катящимся прямо на коленки, — он меня, наверное, ждет. Что-то с глухим грохотом бьётся внутри Арсения. Он прекрасно понимает, о чём говорит Шастун, и какое место имеет в виду. Он прекрасно понимает, что его нельзя оставлять одного, никогда и ни за что. Антону нужна помощь и на этот раз он отчетливо это понимает, без каких-либо сомнений. Ему хочется кричать от безысходности, но это никак не исправит положение. Всё, что он может сейчас для него сделать — это забрать и увезти домой. — Скажи адрес, — страх перемешался вместе с тревогой, которая начала запускать громко стучащие молоточки, где-то внутри головы. — Зачем? — Пожалуйста, скажи мне, где ты находишься, — почти умоляющий голос начинает как будто просить о пощаде, — я приеду. — Не нужно никуда приезжать, — говорит, пытаясь встать на ноги, но снова падает, — я и сам доберусь, — ещё одна попытка, которая не увенчалась успехом, и Арсений это отчетливо слышит, — да блять. — Антон, нет, — голос становится тверже, в надежде, хоть так повлиять на сильно упрямого юношу, — давай я тебя заберу, ты же сам не дойдешь. — Старо-Пановское, — сдается, но боится соглашаться, — знаешь, где это? — Найду, — спохватившись, идёт к шкафу, не теряя ни секунды времени, — только не уходи никуда, ладно? — Ладно В сон клонит жутко. Тело расслабилось за последние несколько часов нахождения в самом спокойном месте. Тут тишина и покой, меньше стресса, но больше слёз. Здесь не нужны философские рассказы и глубокие размышления. Здесь только то, что чувствует само сердце, то, что оно говорит, позволяя выйти наружу самым искренним эмоциям, сидящим глубоко внутри. Выходит то, что никто и никогда не показал бы в любом другом месте, то, что забилось в самый дальний уголок сознания, безнадежно спряталось от чужих глаз и ушей. Это и есть самая больная искренность, которую невозможно спрятать именно здесь, затолкать подальше, убрать даже со своего поле зрения. На это нет никакого смысла, и она рано или поздно всё равно найдет выход из тысячи построенных для неё лабиринтов. Она красиво окунает тебя в самые страшные воспоминания, а затем выбрасывает в умиротворенные моменты прошлой жизни, от которых разрывается на мелкие части, исчезая в резкой пелене появившихся слёз. Внутри больше не рушатся мосты, не загребают под свои обломки, не издают никаких звуков, которые может услышать только он. Слышно лишь гулкую пустоту, появившуюся после телефонного разговора. Её истошные крики и рваные слова. Она как будто хочет донести что-то, сказать, показать, побудить к чему-то. Так нельзя. Вспоминать, страдать и жить прошлым. Это неправильно. Ломать и выкручивать себя ради хоть каких-нибудь эмоций. Всё равно после резких потрясений пустота найдет своё прежнее место и засядет там на тот же срок. От неё не уйти, не избавиться, не скрыться. Сегодня она ещё больше оглушает мозг своими криками, утяжеляет голову и, как всегда, позволяет в ней утонуть без остатка. Неистово топит в себе, чтобы дать понять, что она всегда тебя найдёт и будет издеваться, но в конечном итоге утопит окончательно. Цепкие руки хватают за плечи, чтобы растормошить, привести в чувство, отрезвить. — Антон, вставай, — спасение приехало очень быстро, не дав самому утопиться в теперь уже манящей своими устрашающими приемами пустоте, — поехали домой. — Да, — снова пытается встать, но тело не хочет слушаться, — надо. Арсений понимает, что это будет долго продолжаться, поэтому быстро подхватывает парня за подмышки и помогает встать. — Идти можешь? — его взгляд не может пересечься с противоположным, потому что глаза Антона покрылись непроглядным туманом, — понятно. Путь до дома выдался почти удачным, если не считать того, что Арсений кое-как, почти на себе, дотащил хрупкое тело до машины, а после полчаса шёл вместе с ним до своей квартиры. Адрес не было смысла спрашивать, ведь Антон спал всю дорогу, допив до приезда своего спасения оставшуюся бутылку коньяка. Попов, держа податливое туловище, аккуратно дошел до дивана в гостиной и положил туда своего гостя. Разув и сняв с него толстовку, под которой, благо, была футболка, он ушел за дополнительным постельным комплектом белья. Нежно укрыв Антона, он посмотрел на него, убедившись, что с ним всё хорошо, и пошёл спать к себе. Арсений просто обязан завтра поговорить с ним, извиниться и спросить, что же всё-таки творится в его жизни.