Глава 8
8 февраля 2014 г., 14:11
***
— Ирие Шоичи, да? — уточнил один из парней, одетый в белую форму — как я понял, это один из Уайтспелл, отряда Мильфиоре, приближенного к Бьякурану. Сердце застучало при виде плохих известий. — Что? Что с ним? — взволнованно прошептал я, опускаясь на ближайший стул. — Наши силы были неравны. Юни Джинглионеро украла Тринцете из сейфа семьи Мильфиоре и передала все пустышки Саваде. Сама же Юни исчезла вместе с одним из Блекспелл, Гаммой, их местонахождение неизвестно. Пока шла битва, наш босс Бьякуран вступил в бой с Десятым боссом Вонголы. Судя по его ранам и сломанному кольцу, и по прекратившемуся сердцебиению… он мертв. Он мертв. Эти два слова прочно засели в голове. Словно целый мир Бьяку унес с собой. Какое тупое и режущее слово, хуже, чем наркотик, который вкалывал мне любимый. Хуже, чем рана, нанесенная тем гниющим деревом. Он умер. Я больше не услышу его голоса, не услышу привычный ритм сердца, не посмотрю в его глаза, не коснусь теплых рук. НИ-ЧЕ-ГО. Как же больно, словно сердце разрывает и хочется биться головой об стену и умереть, следуя за ним. «Живи, Шоу. Ты обещал». Ничего не успел ему сказать. Я ведь не сказал ему тех важных слов, которые он повторял так часто. Я тебя люблю. Бился в истерике, держась за голову и вырывая волосы, которые любимый обожал гладить и перебирать в своих пальцах. Остальные люди кружились вокруг меня клоунским хороводом, промелькнуло знакомое лицо Спаннера, полное грусти и скорби. Что-то мелькало разноцветными пятнами, обрывки ткани и голосов. Я не помню, что я делал дальше. Как дышал, что делал, жил ли. Нет, уже был мертв. И успокоился только спустя неделю, оказавшись в комнате, так похожей на комнату Бьякурана, в которую он не заходил так давно, словно забыл, каким он был раньше. Белая комната с ослепительно белыми стенами, из-за которых полгода назад мне приходилось зажмуривать глаза. Та комната, в которой и началась наша история. Вот только в другой жизни, где люди не были мертвы, эта комната называлась палатой для душевнобольных.***
Мне везде мерещится ОН. Он совсем близко. Просто этого никто не видит. Никто не поверит пациенту психбольницы. «Трудный случай» — говорят и врачи, и санитары больницы Намимори. А ведь я когда-то был нормальным. До встречи с чудовищно лживым и до безумия притягательным парнем. Его внешность и имя так похоже на королевские цветы. Белые лилии. Бьякуран Джессо. — Трудный случай, не правда ли? Этот юноша находиться в нашей психиатрической больнице уже год и изо дня в день повторяет эти слова. Когда ему дают лист бумаги, он записывает их слово в слово, соблюдая все правила орфографии и пунктуации! Пациент не буйный, только когда его выводят на прогулку, он начинает проявлять агрессию и бросается на санитаров, и как можно быстрее возвращается в палату, — доктор поправил на носу очки и уставился на своего собеседника, представившегося родственником Ирие Шоичи. — Могу ли я зайти к нему в палату и поговорить? — поинтересовался мужчина, прищуривая глаза. — Боюсь, это может показаться бессмысленным. Пациент не реагирует на попытки пообщаться, когда заходят санитары, он обращает на них внимания не больше, чем на мебель. — Но все-таки я имею право зайти, не так ли? — уточнил мужчина. — Конечно, проходите, — вздохнул врач, провожая гостя в палату № 51. Тот улыбнулся и уверенно двинулся вперед чуть ли не быстрее самого врача. — Ирие, тут к вам пришел гость, — привычно произнес доктор, надеясь на реакцию пациента. Тот сидел, повернувшись спиной к зашедшим. Он лишь повторял «Бьякуран Джессо… белые лилии…» — Я же говорил — трудный случай, — вздохнул доктор, закрывая дверь и оставляя их наедине. — Шоу, — произнес беловолосый мужчина в таком же белом костюме, делая шаг ближе к больному. И тут случилось то, чего не ожидал сам доктор, наблюдающий в окошко за ними — Ирие повернулся к нему и впился взглядом. Вполне осмысленным взглядом, только в зеленых зрачках горел странный огонек. В следующую секунду он завопил: — Ах ты, больной ублюдок! Я ненавижу тебя, отродья кусок! Хитрожопый гавнюк! Я знал, что ты решишь снова меня убить, тварь! Мужчина, не обращая внимания на крики, продолжал подходить к нему. Ирие же орал множество ругательств, отползая все дальше, пока не оказался у стенки и не оперся спиной о войлок стен. — А-а-а-а-а-а-а!!! Не приближайся, чудовище! — схватился за голову рыжий, обезумевшими глазами смотря на то, что видел перед собой. Очки слетели с носа и были отброшены куда-то далеко. Сам же юноша продолжал вырывать волосы, методично, с болью и слезами. — Доктор, простите, у Ирие перебинтованы руки? Что это значит? — заметил беловолосый, уверенный, что за их встречей наблюдают. — Он пытался покончить жизнь самоубийством буквально на днях. Разбил свои очки и попытался порезать вены на запястьях… Стекла заменили, конечно, а глубокие порезы мы залечиваем до сих пор. — Кого ты видишь, Ирие? Что ты сейчас видишь? Шоичи опустил руки, и слезы градом полились из его глаз: — Бьякуран Джессо… это ты… тот самый хитрожопый мудак, чудовищно лживый и жестокий. Страдающий, весь в крови, с белыми крыльями… одно сломано… Белая лилия погибла. Он умер. Я тоже мертв. — Шоу, — мужчина присел на колени и протянул руку в сторону рыжего парня, — это я. Я жив. — Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-т!!! Ты лжешь! Я знаю — ты хочешь снова разбить мне сердце и дважды меня убить! Ты хочешь забрать меня с собой туда! Я сам хотел попасть… в Ад, но стекла были недостаточно острыми! — перемешивая спокойствие с истеричными нотками, Шоичи затрясся, как в приступе безумия. И в тоже мгновение рука Бьякурана коснулась волос Шоичи и привычным движением потрепала их. — Шоу. Это, правда, я. Прости, что так поздно. — …Бьяку?.. Пациент палаты № 51 пришел в себя.***
— Твои волосы заметно отросли, но поредели за этот год, ты не думаешь, Шоу? В больнице ты заставил здорово поволноваться, признаюсь, — прошептал Бьякуран, гладя меня по голове. Я же до сих пор не мог поверить в свое счастье. Мой возлюбленный жив. Он вернулся за мной и забрал из пресловутой белой комнаты, в которую я зашел после его смерти. За год я потерял надежду увидеть его снова; увидеть хотя бы призрак или видение, которое бы успокоило бы, заставило поверить, что он мертв. — Мальчик мой, перестань дрожать так в моих руках! Это я. Твой Бьяку. Я цеплялся за него, как за утопающую соломинку, боясь потерять его снова. Поэтому просто обнимал, до хруста костей сжимая это сильное тело. — Как? Как все произошло? — только и хватило меня спросить его спустя два дня. До этого я прицепился к нему и не отпускал ни на секунду, а во сне даже держался зубами за его одежду. — Как? Как тебе сказали офицеры Уайтспелла, я сражался с Савадой Тсунаеши. Он победил меня, подпитываясь Тринцете из пустышек аркобалено. Мое кольцо постепенно, но начинало терять силу. Даже сила, проявившаяся в крыльях за спиной, не помогла мне в этой борьбе. Одно крыло оторвало, думал, что погибну… Пока не надломился какой-то внутренний барьер. Я понял, что не умру просто так, не бросив «своего ненаглядного Шо-чана». Да, перед битвой я не принял лекарство, так как оно уменьшало силу. И не зря, кстати. Это и спасло. Собрав последние остатки силы, я послал ее всю в босса Вонголы и победил его. Он отключился, но остался жив. Мои подчиненные ушли с докладом к отцу, не зная о том, что произошло после оторванного крыла. Потом приехали иллюзионисты из нашей семьи и осмотрели меня, вынеся вердикт, что я мертв. На самом деле весь этот год я находился в глубокой коме. Об этом знал только отец. Для всего остального мира Бьякуран Джессо был мертв. И буквально день назад, очнувшись, первым делом увидел возле своей постели постаревшего отца и от него узнал о тебе. И я забрал тебя. Вот, в общем-то, и все. — Ты тоже изменился… — тихо произнес я, беря его лицо в ладони. Появились морщинки возле уголков глаз, побледнела татуировка на лице, кое-где в волосах проскальзывали незаметные для постороннего глаза седые волоски. Расстегнув рубашку, я увидел множество побледневших шрамов. А сидя на коленях Бьякурана, аккуратно коснулся левой лопатки: — Там есть шрам, Бьяку? — Да, очень большой, — улыбнулся он. — Я люблю тебя, — неожиданное признание, которое я так долго хранил в сердце, прозвучало практически в абсолютной тишине. Смущения я не чувствовал — наоборот, я хотел говорить эти слова гораздо чаще, каждый час и каждую секунду, чтобы любимый никогда не забывал их. — Эй… Бьякуран, ты что же… плачешь?.. Мой возлюбленный плакал, стирая крупные капли, но они упрямо продолжали появляться на его мужественном лице. Впервые видел его таким беспомощным и в тоже время счастливым. — Не-а, не плачу. Серьезно, совершенно не плачу! — задрожал его голос, и он уткнулся в моё плечо, обнимая так же крепко, как и я его. Так мы и остались сидеть — я и он. Я — в рубашке, оставшейся после психбольницы, он — в белоснежном костюме, слепящем глаза. Мы двое обнимали друг друга, боясь потерять. Мы двое целовали друг друга, боясь отпустить. Мы двое плакали, стирая слезы друг другу и боясь поверить.
