Глава 1: Понятие, но не принятие.
5 марта 2022 г., 21:17
Я всегда был таким: ярким, взбалмошным, живым. Но только на публику, для своих персональных зрителей в виде друзей и знакомых. Я всегда был готов помочь. Приехать из одного конца Питера в другой просто посидеть и помолчать, если это было нужно? Легко. Сидеть до глубокой ночи, слушая, пока кто-то плакал в трубку? Запросто. Не выйти на работу только потому, что кому-то нужна помощь? Конечно… да.
Может быть, кому-то покажется это каплей альтруизма в мире эгоистичности и алчности. Для людей, не знавших меня, я предстаю хорошим (даже слишком) человеком, своеобразным тонким лучиком света в кромешной тьме бетонных высоток и мрачной атмосферы. Но на такие слова всегда был заготовлен ответ: «Я простой человек. Арсений Сергеевич Попов, очень приятно познакомиться».
Мой «альтруизм» начался ещё в детстве. Я делился всем со всеми, будь то полдник в детском саду или кропотливо сделанное домашнее задание в начальной школе, и никогда не просил ничего взамен. Просто язык не поворачивался сказать что-то вроде «а ты мне что?». Моя мать всегда рассказывала про ценность помощи другим людям, о заботе и обычной вежливости, которая в наше время встречается крайне редко. Я был её гордостью, и противостоять её жизненной мудрости я не мог. Так меня и воспитывали: мать милосердию, а отец стойкости. Таким я и вырос: понимающим, уверенным в себе, а к тому же ещё и любознательным молодым человеком.
Очевидно, что в связи со своей крайней формой доброжелательности и вежливости мне подходила работа в социальной сфере. Я долго метался между медицинской и актерской отраслью. Очень долго, вплоть до последнего дня выбора предметов для сдачи. В итоге мать посадила меня напротив себя, провела беседу, где говорила о плюсах работы медицинским работникам, о том, что это очень достойная и ответственная работа подстать мне. И я решил поступать в медицинский.
Если бы у меня был шанс повернуть время вспять, малейшая возможность — я бы никогда не принял такое решение. Я бы пошёл против матери, против своей боязни огорчить её, но никогда бы не канул в болото, что ждало меня в далёком будущем.
Я начал свою подготовку к сдаче ЕГЭ за год. Поскольку я шёл на красный диплом, вёл активную жизнь в школе, был чуть ли не во всех бутылках затычкой, учителя относились ко мне снисходительно, закрывая глаза на мою не подготовку к их занятиям, и я мог всецело отдаться конспектам и репетиторам. Что, собственно, и сделал. Мой тогдашний компаньон на протяжении всей средней школы — Артём Зыбков — часто шутил, что уже забывает, как я выгляжу.
Далее прошёл выпускной. Я, весь из себя элегантный, в отцовском пиджаке стоял рядом с директором, которая хвалила моих родителей за воспитание такого одарённого мальчика. Красный диплом грел мои ладони получше летнего солнца. Даже помню те ощущения, что испытывал: яркое наслаждение, чистое удовлетворение и незабываемое удовольствие. Потому что заслужил. Потому что смог.
ЕГЭ я сдал, поступил в ПСПбГМУ на клинического психолога. Это были лучшие годы, именуемые студенческими, когда из тебя прёт юношеский максимализм и жажда к знаниям, особенно в той сфере, куда искренне мечтал попасть. Некоторые однокурсники запали в душу, некоторые остались незаменимыми спутниками по жизни, а другие и вовсе прошли незаметно. ВУЗ также был оставлен за спиной с красным дипломом у меня в руках.
Потом годы протекли сквозь пальцы, точно вода. Помню только курсы повышение до психотерапевта, несколько лет работы в государственном учреждении, а потом я попал под крыло Павла Алексеевича Воли — одного из лучших психотерапевтов страны. Он, в прямом смысле, вытянул меня из той психиатрической больницы со словами «Ты достоин большего, но привык довольствоваться малым». Так я попал в его личную клинику.
И вот сейчас я, Попов Арсений Сергеевич, тридцать четыре года от роду, прошедший дополнительную стажировку в Германии и Великобритании (спасибо Павлу Алексеевичу), понял, что жизнь — колесо Фортуны, стрелка которой прокрутилась на зеро.»
***
— И я снова потянулась за шприцем, — Кристина — моя новая пациентка — нервно закусывала нижнюю губу в попытках не проронить слёзы. — Вы можете плакать, — я достаю из стола сухие салфетки, ставлю ближе к ней, — слёзы помогают нам вывести ту боль, что сидит и давит железным обручем. Это нормальная реакция организма и её не надо сдерживать. — Я понимаю, но, — первая слеза катится неровной дорожкой по её впалой щеке, — сложно проявлять эмоции, а тем более слёзы, когда всю сознательную жизнь тебе запрещалось это делать. Боже, простите… Она тянется за салфеткой, дрожащей рукой достаёт её из коробочки, вытирает слёзы. Я смотрю с нескрываемым сожалением на эту девушку. Нет, не девушку. Девочку. Совсем маленькую и беззащитную, которую заставили повзрослеть слишком рано. С изысканной жестокостью кинули в мясорубку взрослой жизни, словно хотели узнать, сможет ли она выбраться. Раз она сидит здесь, значит не смогла. Многие, кто сидят напротив меня не смогли. Это наша вторая встреча, но мне уже и так всё понятно. Тоталитарные родители, она первый ребёнок, на которого неизменно и всегда перекладывают ответственность и заставляют взрослеть намного раньше. У неё отсутствует любовь со стороны родителей, что переросло в полное отторжение каких-либо чувств в виде психологической защиты, чтобы не чувствовать боль. Сначала заливала эмоциональную пустоту алкоголем, после чего перешла на наркотики. А далее первая передозировка, ходьба по тонкому лезвию между жизнью и смертью. А сейчас — наша вторая встреча в этих стенах. Данный случай не первый на моей практике и, похоже, не последний, если я останусь работать в этой стране. — У Вас уже получается плакать, кажется, мы на верном пути, — я ободряюще улыбаюсь, получаю от неё полную смущения слабую улыбку и продолжаю: — Вы должны понять, что алкоголь и наркотики не заполняют Ваши пробелы, а только делают хуже. Это звучит до жути банально, но это так. Поймите, что не все родители идеальны. Как и их воспитание. И Вы не должны тащить их ошибки на своих плечах и портить себе жизнь. Вы можете ненавидеть их, можете материть каждый день, но Ваша жизнь от этого не станет лучше. Это как тащить несколько тонн мусора за собой — он Вам мешает, очевидно же. Так выкиньте его. Я Вам помогу, обещаю. Кристина внимательно слушает каждое моё слово. По глазам вижу, что понимает. Где-то в глубине зрачка рушится первая баррикада, осколки летят во все стороны, осыпая местность вокруг себя. Понимание в её глазах становится огоньком надежды, ярким и чуть ли не дикими, и она произносит: — Спасибо.***
Я выхожу из кабинета, закрываю дверь на ключ. День был не из лёгких. Мозг категорически отказывался принимать какие-либо решения, а на периферии сознания настойчиво витала мысль о кофе в кофейне через дорогу. Поскольку мой мозг всё также отказывался анализировать, ноги приняли решение идти туда. У стойки регистрации останавливаюсь. Ищу взглядом ручку, чтобы оставить запись об уходе, но глаза так и не цепляются за искомое. — Арсений Сергеевич, что-то ищите? — Вика услужливо встаёт со своего рабочего места. Она даже не скрывает заинтересованности во взгляде, с ног до головы осматривает меня своими двумя карими безднами, чуть ли не облизывается. — Да, Вик, где ручка? — Ах, да, — её пальцы с аккуратным маникюром поднимают все глянцевые журналы со стола, — закончилась ещё утром, сейчас дам свою. Я, утомленный рабочим днём и с ели скрываемым раздражением, достаю ручку из кармана рубашки. Ещё немного, Арс, терпи. — Арсений Сергеевич, у меня тут скоро день рождения, — Вика, как умелый рыбак, закидывает свою удочку чуть ближе к берегу. Стоит прямо и уверенно, наматывает прядь русых волос на палец и закусывают нижнюю губу в ярко-красной помаде. Жаль, что только рыба ей попалась большая и умная. — Викусь, я бы с радостью пришёл, но мой график расписан на месяцы вперёд, понимаешь? — брехня. У меня отпуск через неделю, а её день рождения, если мне не изменяет память, через девять дней. — Но, Арсений Сергеевич, у Вас скоро отпуск, Вы же… Чёрт, подготовилась. — Да, думаю съездить в этот период домой, на свою малую родину. Ты должна понимать. — Жаль, очень жаль. Но если планы поменяются — у Вас есть мой номер. — Да, конечно. До завтра. — До завтра, Арсений Сергеевич. Я спешу со всех ног из этого места. Как бы я не любил свою работу, но отрицать, что каждый день на меня производят психологические атаки — глупо. Сложно отходить от историй клиентов. Иногда ловлю себя на мысли, что я губка, впитывающая в себя чужие переживания. По приходе домой сложно снять с себя слой кожи, чтобы просто не чувствовать боль людей, которые сидят напротив тебя, вытряхивают свою душу наизнанку, выворачивают чемодан со всеми мыслями тебе на голову, мол, помоги перебрать, я тону в этой куче. Но, говоря откровенно, это моя проблема, что я такой чувствительный, некого винить и не с кем спорить. Кофе явно оказался лучшей мыслью за весь день. Оксана — бариста от Бога — мягко спросила, как прошёл рабочий день. Мне стоило только посмотреть на неё, как на лице девушки отразилось понимание. Суркова потрепал по плечу и, в своей привычной манере, не без мата, отправила домой, наказав выспаться. Я вышел из кофейни. Майский ветер забирался под джинсовку, заставляя кожу покрываться скопищем мурашек. Деревья тихо шелестели, солнце начинало двигаться в сторону горизонта. Люди проходили мимо: кто-то улыбался, а кто-то не отнимал взгляд от телефона, недалеко слышался звонкий женский смех. Напротив, через дорогу, стояла влюбленная парочка. Парень нежно гладил щёки рыжеволосой девушки, пока та обнимала его за талию и щурилась в прощальных лучах солнца. А я всё стоял. Никак не мог оторвать взгляд от городской шумихи, от всех этих людей. Все разные, со своими мечтами, идеями, мыслями. Все чего-то ждут от жизни, а кто-то давно махнул на себя рукой и плывёт по течению, не видя всей красоты, что окружает его. Вот с такими людьми я и работаю. С теми, кто забыл, что такое жизнь. С теми, кто забыл, что солнце светит всем одинаково. С теми, кто забыл, что жизнь прекрасна, даже если всё вокруг тебя летит к чертям. А что со мной?
