Свет черного пламени

У гномов странные представления о стыде и морали, границах дозволенного между двумя незнакомцами, имя здесь не в счет. Говорят, что у них общественные бани на производстве, чтобы не ходить домой грязными после рудников, а смотреть на соседа не принято. Только если созрело предложение. Опять же, как оно может созреть, если ты не видел объект своего интереса во всей красе? Но это уж, скорее, вопрос к понятиям об этом мире у драконов. Будучи драконом, я и так гол как сокол. А я не отделяю две свои ипостаси. Она видела меня, а я имел полное право смотреть на нее, раз уж между нами возникла такая непредвиденная близость. Но лучше бы я этого не делал по самонадеянности. Дайте мне дышать! Развидеть или забыть, как я забыл многое, ее нагую спину с пугающим рельефом, перекатывающимся морскими голышами под кожей. Оказывается, я просто не люблю окружности, и это не от пагубного пристрастия к мальчикам, которого я возжелал увидеть под личиной странной девочки. Пламя… оно иссушило ее внутри и снаружи. Она была рождена в огне, как и хвастала накануне. Я впервые в жизни так остро почувствовал, что смогу спеть ей. Надо лишь чуть-чуть ее подготовить, надо найти и выпустить этот огонь. И со своим срочно надо что-нибудь поделать! Она пошла за мной с любопытством, молча разглядывая окружающую нас аскетичную обстановку. Так как все обучаемые ставились в равные условия, решено было убрать удобства и красивости. Те, кто по праву рождения знал лучшую жизнь, получали возможность всмотреться в себя поглубже, а простые люди и без того попадали в сказочный замок. За стенами царила утренняя прохлада, покусывающая кожу, дразня, перед тем как обрушиться и раствориться воспоминанием в зное летнего полудня. Хранить молчание дольше разрушило бы меня, заставляя бесноваться. Она наверняка боялась заговорить первой. Не хотела нарушать гармонию, которую, вероятно, чувствовала, в отличие от меня. А я, если не пел, то должен был немедля начать болтать, показаться ей легкомысленным или глубокомысленным философом, а, может статься, и человеком дела. Ведь я определенно был сейчас человеком, а драконом только для себя самого. Разве это не очевидно? И с этим придется мириться неизвестно сколько. — Давай пробежимся вокруг дома, а потом — вон к тому перелеску и сядем в теньке, — предложил я с надеждой, которой суждено было немедленно рухнуть. — Ты что? — она без малого не покрутила пальцем у виска. — Я подчинюсь, но предупреждаю, что собеседник из меня будет никудышный, а обратно тебе придется меня нести. — Посмотрим. Но, если придется, я не переломлюсь. Откуда тебе знать, что вступительные испытания закончились? Я наступил на ее больное самолюбие, как на хвост спящей мантикоры. Она наверняка могла ужалить в ответ. Но разве ее яд не разливался уже, плещась ласковыми всполохами внутри. Сейчас моя рубаха начнет тлеть на груди, а ходить неизвестное количество времени раздетым не улыбалось. Тогда я и сделал главный вывод для себя: все же дракона вполне можно сепарировать в собственном сознании, и даже нужно. А открыться я могу только ей, отбросив по-гномьи ложную стеснительность, ведь она видела меня, а я ее. Я снял рубаху и припустил трусцой. Удивительное чувство, когда легкие, будто запертые в скромном теле, открываются подобно крыльям. Она поравнялась со мной, бежала с сопением, стараясь не сбиться. Я хотел невозможного. Гномы сильны на дальних маршах, когда любой другой представитель разумных рас издохнет, упадет в бессилии. Но резкие броски — не для них. Я изловчился заглянуть в ее перевернутую физиономию. Еще немного. Чисто, чтобы размять ноги. Остановился я резко, вскинул руку и опрокинул ее навзничь. Фыва смотрела в небо, словно прощалась с жизнью или увидала облако, на котором написано пророчество. Затем она перевела взгляд и застыла, изучая рисунок, проступающий огненными змейками. Если бы я предстал драконом, приземлившимся после яростного полета, она бы видела каждую чешуйку на моей груди, объятую пламенем. В этом виде оно проступало как сосуды, а за грудиной глубоко внутри, тлеющий уголек сердца — свет с равномерной пульсацией. Не знаю, красиво ли это по человеческим мерка, но на гнома огонь точно должен был произвести первобытное завораживающее впечатление. — Почему ты не вылетаешь? — спросила она первой. Ее голос звучал глухо, но одышку она победила. Как и победила меня, не начав сражения. Ведь я не задавался этим вопросом всерьез, довольствуясь малым, тем, что я и так дракон, а некоторые даже об этом знают, предпочитая не будить лихо, пока оно тихо. Ответ родился сам собой и был неутешителен. Как я в принципе не утешился после смерти друга от моей руки, спасая собственную шкуру, спас ли я себя? Ведь приблизительно тогда я и заперся окончательно, а было это ой как давно. — Потому что нас нет! Потому что драконы — не люди. Этого просто не может быть. А если понятия отделимы или, к примеру, не могут быть соединены, то и нечего мечтать о ящерах! Я потух. А она вздохнула с сожалением. Конечно, чему я теперь мог учить ее, признавшись в раздвоении личности? Да еще и таком искусственном разделении того, что является продолжением одной сущности. — Жаль, — она пожала плечами и села, возродив меня одним словом. — Мне не понравилось бегать, но я готова разбираться, зачем это нужно. — Магия, как часть тела, требует тренировок. Ты не найдешь ее, если не погоняешь, не заставишь циркулировать вместе с кровью. Покажи мне свой огонь! — я обрушился, как глас с небес. Она кивнула, нахмурилась и подняла с земли мелкую щепочку. Потерла ее между пальцами, после чего и впрямь пошел дым, а потом по краю проскочило крошечное пламя, заставляя меня развеселиться, как младенца от улыбки матери. Она не обманула! — Ого! Значит так ты разжигала огонь в горнилах Магара? — я шутил, и она поняла это, издав утробный смешок, от которого кожа на голове встала дыбом. — Огонь в горнилах Магара не гаснет три тысячи лет, господин Олдж. А я и правда баловалась, разжигать огонь на столе своими силами. — Но разве в таком пламени куют сталь? Поддай жару! Как ты это делаешь? — давно я не чувствовал такого азарта. С тех пор, как я выпустил единственного огневика. Тот был мальчиком и вряд ли радовался своему дару. Он так и говорил, что не найдет ему применения. А Фыва уже знала, что делать со своим огоньком ежедневно. У нее была масса стимулов, соревновательный дух, нечеловеческая сила. И она точно не собиралась давать мне забыть об этой особенности, проявляя упрямство, острословя и поддевая за живое. — Мехами, — она и удивилась и разозлилась, от чего щепка, еле тлевшая в ее руке, распалась прахом. — Ну и что же ты хочешь, защищаясь сама от себя? — я посмотрел на ее румянец и медленно отпустил внутренние вожжи, впившиеся в пасть уже до крови. — Заключим сделку? Я играл на растовщических чувствах гномессы, не представляя, точнее пыжась представить, что она ни черта не знает о природе драконов. Что думает — они жадны до золота, чем весьма схожи с маленькими бородатыми человечками. Но она вдруг взяла и как опытная торговка опередила меня, успев выставить свои условия. — Идет! Я выполню все задания, чтобы раздуть свое пламя до небес. Чтобы я стала, как вулкан плеваться горящими камнями, чего тебе, судя по всему, очень хочется. А ты, в обмен, обратишься драконом и покатаешь меня на своей шее, — взгляд ее был ровен и не полыхал алчностью, как будто все было предрешено. — Ой ли, я и так катаю тебя на своей шее с самого утра! Она вскочила на ноги и собралась бежать. Получила подножку и полетела обратно. Но мой жест не смутил ее, на сей раз она ожидала подобную подлость и свернулась калачиком, кувыркнувшись через плечо. А затем с азартом бойца пошла в атаку, собираясь прижать меня лопатками к земле. Я кинул ее через себя, но не желая оглушить, чтобы все кости внутри вздрогнули от удара о землю, а медленно и плавно, вознеся над головой, как игрушку, наклонив кисти рук так, что она чуть не воткнулась лбом в мой лоб, сама инстинктивно подогнула голову к груди и приземлилась за спиной. После чего я мгновенно оттолкнулся ногами, ощущая невиданный прилив сил, поворачиваясь как на шарнирах, как будто в теле сейчас было позвонков - как у змеи - и очутился верхом на ней. — Ты мне не брат, — произнесла она, осаживая пыл и объясняя заодно свой выпад. — Извини, — я сдвинулся назад, выдергивая ее из-под себя, взяв под мышки (мокрые и горячие). — Но с чего ты взяла, что я должен тебе позволить именно оседлать себя? Вдруг это что-то слишком интимное? Драконы — не гужевой транспорт. — Ты же сам предлагал! — она побагровела, выставляя как бы в доказательство совершенно гладкую, лишенную былой карты борозд, ладонь.