Свет черного пламени

— Кому есть дело до старого дракона? — ныл я себе под нос, нагнетая отвратное настроение. Сегодня она не пришла. А я без очередной привычной порции расшибания головы о стенку гномьих копей, в которых все двери с секретом, почувствовал себя просто ужасно. Не хотелось бегать и махать руками, потому что ни одно ни другое не заменяло свободы полета. Потому и наши жалкие попытки делиться знаниями ни к чему не приводили, я «летел», расплескивая чистую энергию, а она помахивала руками, имитируя движение крыльев. Педагогические муки наводили на мысли разного толка. Свою относительную профнепригодность я признал намного раньше и далеко не стараниями всяческих Фыв. Но то, что нам следует немного вырасти и признаться себе в необратимом, что уже меняло нас, как глина закаляется в печи, заставляло меня отшатываться от нее. Я страдал и ненавидел себя, корил за слабость и упивался своей беспомощностью перед лицом девочки, уничтожающей меня с ловкостью знаменитых мясников северных пустошей. В свою очередь и она не то чтобы никуда не спешила, но некоторая отстраненность наводила на определенные мысли. Ее сердце или голова, или все вместе — были заняты другим. Но с каких пор я стал настолько щепетилен в простых вопросах, ответы на которые даются за секунду? Я не облачался в латы одинокого рыцаря. Правда, я никогда не испытывал такого жгучего желания петь. А мое пение могло уничтожить ее и вместе с нею все то прекрасное, что осветляет от любой копоти. Любовь снимала с меня многовековой нагар, отходил он болезненно, как будто броню разъедает щелоком. Хотя, это же моя неубиваемая броня! Значит разъедало меня внутри, и я становился стеклянным. Определенно следовало покончить разом с ее неуместным вторжением. Спеть и собрать пепел, чтобы нюхать его потом, как страшнейший дурман и издохнуть, когда он закончится! Мы встретились на завтраке, а затем и на всех остальных приемах пищи, едва перекинувшись парой взглядов. Фыва казалась сосредоточенной. Что-то она перемалывала в своей дурной башке, не прожившей и одной тысячи лет. Не приобредшей опыта разочарований, вытесняющего всю способность радоваться простым хорошим вещам. Она была послана мне для исцеления от меланхолии. Было бы ей известно, что главный драконий недуг — не жадность, это к другим драконам. У нас, живущих двойную жизнь бесконечное количество времени, слишком тонкая душевная организация и раздвоение личности с постоянными попытками найти компромисс между мощью и удобством человеческого быта, приводящие к черному недовольству всем и вся. Прикосновение к бурлящей молодости, к чистому листу, которыми являлись эти одаренные дети не похожие на своих соплеменников, дольше всего оказалось способным удерживать на краю сумасшествия. И вдруг она со своим простым и шокирующим вопросом: «Почему я не вылетаю?» Да потому что это ни к чему. Слишком заманчиво… И свобода существования в облике летающего грозного ящера мне не нужна! А что же мне нужно? Неужели плен рядом с этой бескомпромиссной девочкой, ломающей свою природу о мои представления, кем она должна стать для меня? Ведь и я хотел стать для нее драконом, поющим единственную песню, а не мужчиной, который сожмет ее в объятиях, доказывая свою любовь. В размышлениях подобного толка, которые сами себе противоречат, подкрался вечер. Рассеянный свет сумерек, предвкушение тьмы, что скроет мои душевные метания под своим пологом, привели к мысли, что стоит попробовать наладить человеческую сторону быта, а за ней или забыть о драконей, или сделать ее неуязвимой и в то же время восприимчивой к такой подаче любовной лирики, которой является драконья песня. Ведь я выпущу на миг из тела саму душу вместе с пламенем, которая и окрасит его высокой звенящей нотой. Но услышать ее дано, только если не пойдешь прахом по ветру от моего душеизлияния. Вот поэтому следовало прислушаться к физическому, а не к духовному. Разве, прижаться лбом к ее груди и ощутить насколько шелковиста кожа на ее животе, принять ее мимолетную власть, когда она будет смотреть своим пронзительным взглядом отыскивая приметы близящегося удовольствия не достаточная цель? Но яд телесных желаний отравляет еще хуже. Он заставляет суетиться, смущает кажущейся простотой исцеления. Ведь у всего, что сладко, есть непременные условия. Меда не добудешь, если не уметь договариваться с пчелами, а удовольствие не станет тем, чего ожидаешь, без обоюдности. А нам до согласия в любых вопросах было, как до ночного светила пешком. Таким образом я довел самого себя до дурноты, до того, что готов был разрушить любые собственные доводы и послать все желания, — хоть драконьи, хоть человеческие на дно холодных вод полежать, успокоиться. Я забылся черным сном, покинув чертоги сознания и чувств.