Свет черного пламени

После того как Сарг со свойственной гномам прямолинейностью обозначил мои чувства, он же и поспешил огорошить меня природой двуличных змеев, о которой я понятия не имела. Оказывается, плен человеческого облика и привел их к почти полному вырождению. Становясь, в конце концов, перед выбором, в каком виде существовать они приходили к мнению, что жалкий человеческий быт прекраснее вечного полета в облаках. А виною тому были женщины, которые изначально не видели прелести существования ящерами. После вырождения собственных женщин они стали угасать. И Олдж, вполне вероятно, один из последних драконов, что еще помнил об этом. «Приятная» новость налагала на меня неподъемный ворох обязанностей. Теперь я словно хрустальную вазу должна была оберегать его ненаглядную драконью личность, потакая ее крылатым проявлениям. А может ради собственной безопасности не следовало пробуждать дремлющего дракона, что загоняло его все дальше под спуд, уничтожая последнего представителя рода. Я точно не хотела бы являться виновницей вымирания вида. В каждом вопросе ищите женщину! Ведь и гномов становилось все меньше от того, что их женщины стали неотличимы от мужчин. Поэтому я была рождена в союзе с человеком, а тенденция к вырождению чистой гномьей крови привела к увеличению гномов в росте, укорочению срока жизни до жалких по гномьим меркам ста пятидесяти лет, не более. Скоро нас станет совсем не разглядеть в общей массе. Короче, разговор с Саргом привел меня к мысли поговорить по душам с предметом моих грез. Нас разводил в разные стороны какой-то первобытный ужас, который, возможно, обозначив словами, можно было изжить. Да, я боялась его. Страшилась непомерной, превосходящей мою, физической силы, не понимала магических возможностей, от того запирая свои. Я возлагала слишком большие надежды на три слова, с которых собиралась начать разговор, а если струшу, то хотя бы закончить ими. Как будто они должны были открыть все двери. Как будто я могла ими пробить кокон надменной холодности, который трещал только под напором физической силы. Когда мы бесились на свежем воздухе, когда он заставлял все мои чувства обостряться, чтобы уходить от его предупредительных нежных подножек и ласковых объятий, призванных кувыркнуть через плечо, в нем сквозил азарт самого соприкосновения. Он шумно вдыхал меня, будто запечатлевая в памяти, присваивал и сминал, так что каждый раз я думала, что он уже не отступит и прижмет, стирая границу двух тел, как мужчина — женщину, а не как победитель — поверженного врага. Как мне кажется, в этой малости крылся ответ на все вопросы. С помощью ничтожной жертвы возможно было усмирить дракона, уложить, как собачку, к своим ногам. Я была гномом, причисляла себя к ним, а мы умеем договариваться со своим телом, относясь к нему, как к инструменту, заставляя преодолевать невзгоды похлеще наготы и мужского вторжения. Стоило только настроиться на нужный лад, как я поняла, что дам обоим желаемое и выход из положения. А сказать «я тебя люблю» в соприкосновении телесном выходило куда убедительней. Вторгаться в чужие покои не вошло в нашу привычку. Первый и единственный раз случился, когда он прокрался в нашу общую с девочками спальню, чтобы разбудить меня и тем самым пробудить окончательно все, что зародилось во мне к тому времени. Потом мы условились о встречах ранним утром на свежем воздухе. Но теперь подкралась ночь, и я шла к нему сама сказать, что люблю, сбросив тем самым все маски. Кто это вообще придумал?! Насколько бы лучше было бесстрастное сосуществование. Но у гномов горячие сердца, которым не прикажешь. И это я собиралась испепелить его прикосновением своего чувства, как он сжег мою руку и все, что было на ней предначертано — всю мою судьбу одним рукопожатием, открывшим мне его пленительную суть. Я шла драконоборцем, завоевать моего ящера… И мне понадобилась впоследствии вся моя решительность, потому что я увидела то, что мне знать не положено. Я увидела нечто не поддающееся описанию. Слова меркли перед красотою ужаса, представшего передо мной. Я толкнула двери, ведущие в комнату Олджа. Двери у нас никто не запирал, мало ли что произойдет. У детей способных к колдовству случаются неприятные озарения и осечки способные привести к смерти, разрушениям и прочим бедам, имя которым — легион. У него все было устроено так же просто, как и в остальных частях замка. Кровать стояла в глубине комнаты — в нише и задергивалась пологом, превращавшим помещение в кабинет или гостиную без намека на интимную сторону отдыха и сна. Но занавесь осталась в стороне, подвязанная шнуром с кистями. И я увидела то, что увидела… оболочка его обнаженного тела существовала, но прозрачная как стекло. А под ней бурлил огонь. Но не привычное пламя, которого бы я не испугалась, даже изрыгай его сам дракон, а черные, перетекающие один в другой валы похожие одновременно на огонь и на кипящую воду бурного потока. Однако, не это испугало меня. Я вдруг поняла, что его наполняет черная разрушительная сила, причиняющая ему невыносимые страдания. Олдж не бился словно в припадке, но все его тело извивалось, будто в попытке вырваться из пут, свивающих в кокон. Возможно, так родится дракон, как своеобразная бабочка из куколки. Я же видела только муки, которые готова была прервать ценой жизни. Я подбежала и схватила его за плечи. Руки, не встречая преград, провалились сквозь эфемерное тело и погрузились в стихию черного огня. Я изготовилась остаться без рук, но огонь внезапно оказался больше похожим на сковывающий ледяной вихрь. Я выдернула озябшие кисти, покрывшиеся на воздухе инеем. Итак, его снедало не пламя, а ужасающий хлад — хуже, чем на самой высокой вершине в Серой гряде. С минуту я походила вокруг да около, привыкая к зрелищу странного горения, к его очертаниям не скрытым одеждой. Еще пару часов назад мной руководили самые обычные доводы, касающиеся жизни обычных людей. Сейчас я могла сколько угодно голосить над его телом о своей любви, прижиматься и проваливаться сквозь него в мир черного холода. Мне необходимо было другое. Нечто противоположное ситуации. И вдруг меня посетило откровение. Для этого как раз и нужен был огонь. Мой огонь! И я сама есть огонь, рожденный в огне. Я горю всегда. И я могла растопить этот лед. А уж потом разбираться, что за зараза способна убить пламя дракона. Я потерла ладони друг о друга, разогревая и культивируя одновременно этот жар, пока он не расцвел язычками, пляшущими как на догарающих поленьях. Как только мне удалось выпустить свой огонек на волю, я представила, что мое, истерзанное сомнениями сердце обращается в факел. Совсем как у дракона, когда он доволен и разогрелся какими-нибудь физичесими действиями. Я представила, что огонь от моего сердца-факела заливает все тело. Не знаю, что получилось и как это выглядело со стороны. Я закрыла глаза и вновь положила руки, ощутив под пальцами твердость плеч. Мои ладони рождали его, лепили вновь и вновь, вслепую. Пока я не поняла, что возлюбленный снова во плоти. Я создала его, как сотворила себе кумира при первой встрече. А, открыв глаза, увидела, как истлевает материал занавесей и простыней. Он даже не горел, а разрушался в пепел немедленно. Взвизгнув от следующего страха — за сохранность нашего дома — я вскочила верхом на виновника пожара, а потом осторожно разлеглась. Неизвестно сколько еще мое тело собиралось играть в вулкан страстей. Дракону мой жар похоже не причинял никакого вреда. Я лежала, прислушиваясь к внутреннему миру, пока бушующий в груди ураган не убаюкал меня, как убаюкивают завывания бури и дыхание любимого человека, спящего так близко, будто вы — единое целое.