Свет черного пламени

Я не проснулся, а очнулся — вынырнул из тяжелого морока, но от груза не избавился. Как всегда на грани сна и яви разлепить веки и шагнуть в новый день - новый виток бега по кругу - было труднее всего. Какая-то тяжесть не давала вздохнуть полной грудью. Неужели я так распереживался, что поймал странный недуг всех влюбленных, заставляющий вздыхать, как усталый путник на краю длинного дня? Но стоило втянуть воздух, с шумом прочищая нос и разгоняя ток крови, как появился ощутимый запах гари. Это никуда не годилось. Не хватало мне еще тлеть в ночных провалах. Я резко распахнул глаза, и тут все стало ясно. Мир кувыркнулся как в полете, совершая мертвую петлю. На мне лежала, создавая вес того самого неожиданного покрывала, Фыва. Материал вокруг нас, подо мной (занавеси и постельное белье), одежда на ее спине стали слоем сажи - сгорели, а все, что осталось чудом цело, покрылось жирной копотью. Но самое страшное заключалось в том, что Фыва была недвижима и бесчувственна. Она не заметила, что я шевелюсь, и я с перепугу не мог поймать ее дыхание, пока не понял, что мы просто дышим совершенно синхронно, как будто она вросла в меня, спаялась. Я осторожно сплел свои ладони с ее, наслаждаясь остаточным жаром, как будто только что изрядно продрог. Медленно, но верно картинка складывалась из разрозненных осколков. Неужели я умудрился и впрямь впасть в состояние небытия, которое часто приносит смерть дракону, гася его пламя холодом добровольного отказа от жизни? Почему я вздумал самоубиться таким изощренным способом? Уж не потому ли, что не знал, что мне поделать с собой и как отпустить эту девочку. А она оказалась намного мудрее меня. Она поняла женским чутьем, что наши игры скоро приведут к краху двух личностей, масштаб которого предугадать трудно. Я, например, вдруг вздумал умирать. А она, рискуя сгореть при этом на собственном костре желаний, взялась лечить меня и возрождать. Не отпуская ее, я развел руки в стороны, а затем соединил их над головой, вытянув ее тело в струнку и с удовольствием ощутив ее напряжение, она больше не была тряпичной куклой. Небольшим усилием я сменил ракурс, подмяв ее под себя, но не настолько, чтобы она успела испугаться. Чистые янтарные глаза смотрели на меня со смешного, перепачканого золой лица, с недоумением. Она вздумала упрямиться и выгнулась дугой. А я поцеловал ее, ощущая горечь ее губ вперемешку со сладостью поцелуя. Она засуетилась молча, хотя раньше за словом в карман не лезла. — Фыва, прости меня, — попросил я жалостливо. — За что? — встрепенулась она. — За все, кроме поцелуя! — разъяснил, считая ее вопрос вполне справедливым. Признаваться, что малодушно хотел решить все проблемы разом, отскочив в чертог вечной тени, где драконы становятся звездами на небе, расхотелось. Я расскажу ей, когда придет час. Или дальше надобность в подобной информации отпадет, потому что она вдруг потянулась губами, хватая меня руками за шею. Оба мы, перемазанные сажей как шаманы с востока, бессовестно наслаждались самой простой и искренней близостью, которой всегда есть место и время: ранен ты, болен, здоров и весел, есть ли свидетели, или вокруг звенит тишина уединения. Я подхватил ее обнаженную и беспомощную перед моей наготой и направился по нашему спящему дому к месту омовения. Иных купальщиков в ночи не оказалось, хотя подопечные порой обретали здесь сердечные привязанности, выбирая романтическую купель для первого любовного свидания. Ванная и правда была устроена знатно. Вода в переливающейся всеми цветами радуги чаше становилась волшебным эликсиром. Я мыл ее, мыл и мыл, узнавая каждую черту заново, все рельефы, каждую плохо зажившую царапину. У нее их оказалось довольно много, ведь Фыва в силу своего увлечения или профессии обращалась с горячим острым и тяжелым металлом. Но это делало ее особенной для меня, хотя иной посчитал бы ее раны отталкивающими. Этот незатейливый орнамент на руках и ногах, как индивидуальный рисунок чешуи моей драконицы. И вдруг, несмотря на интимность действий, на нашу наготу, что должна была продиктовать условия сама по себе, напряжение схлынуло, плотские желания отступили, уступая место чему-то большему. Да, я все еще хотел спеть ей и взял бы ее тело, намекни она, что не прочь. Но все обострившиеся после гибели и чудесного возрождения чувства, все эмоции и ощущения на уровне тонких сфер говорили об удивительном покое и достигнутом абсолютном равновесии между нами. Что не вязалось с лихорадкой чистого желания, не замутненного мыслью выше пояса. Я хотел ее как равную себе. Стерлись все мнимые различия: возраст, опыт жизни ее потерь и находок, что там говорить, я не знал теперь, что я — дракон, а она — гном. Мы оба стали людьми одной крови. — Я тебя знаю, — произнес я. — Я тебя вижу, — ответила, немного смущаясь, моя Фыва.