Свет черного пламени

Я не ожидала, что скажу сокровенные слова так просто и так рано. Впрочем, мы только и занимались все это время тем, что пытались мучительно разглядеть друг друга. А большое и светлое видится на расстоянии. Ведь «узнать и увидеть» — не являлись равновесными понятиями. Можно узнать о человеке все, что угодно: предпочтения в еде и взгляды на политическую ситуацию, отношение к любви, и есть ли эта любовь как таковая по его мнению, но так и не увидеть его при этом. Видеть — это ощущать в самой объемной форме сокровенное: не то, что снаружи, а внутренний мир. Да и вообще, в отличие от слишком обезличенных, отвлеченных понятий, типа любви, которые невозможно объяснить словами, видеть представлялось конкретным действием и звучало достаточно романтично. Тогда как обещание — «я тебя знаю», звучало почти угрожающе. То есть, знаю я тебя, и тебе не отвертеться, поэтому… — Ну, раз ты меня знаешь, то должен понимать, что сейчас самое время выполнить обещание, — напомнила я сурово. — Какое? — Олдж пребывал в благостном состоянии духа. — Стань передо мной самим собой. Яви силу! И ты обещал меня прокатить. — Прокатить? — его голос показался ветром, бьющим в уши на лету. — О! Ну это же — малость, всего лишь прихоть, — и я уже ни в чем не была уверена. Мгновение назад мне казалось, что я и правда узрела его красоту, внутренний мир полный иных переживаний, слишком большой для любого человечишки, даже для гномьего самомнения, возведенного в абсолют взаимностью чувств. — И ты ведь не думаешь теперь, что я обожгу тебя? — уточнил он деловито. — Тогда, изволь, я расскажу тебе то, что господин Сарг, наверное, не знает как описать, чтобы не соврать. Что я могла сделать, кроме как кивнуть? Мне еще повезло, что смятение я преодолевала, сидя у него на закорках, во время бесстыдного путешествия обратно в его покои, представшие пепелищем. Олдж некоторое время убирался, взглядом расправляя и двигая все нарушенное. Он чертил в воздухе круги руками, стирая грязь в безмолвии. На сей раз его магия не сопровождалась световыми эффектами, совершенно неуместно пафосными для такого случая. Достаточно было того, что он так и не прикрыл наготу. Но в этом не было нужды и не от того, что я стояла, сгорая от стыда и желания, не спеша загородить свою разоткровенничавшуюся плоть. Его тело вновь покрывал рисунок змеящихся огненных сосудов, оплетающих ноги и руки. Пульсирующий огонь сердца бился часто. А на спине и боках в этот момент проступал рисунок геометрически правильной чешуи, уложенной по рельефам тела. Не доставало только крыльев. И он не казался раздетым, запечатавшись в свое пламя. Я понимала, что огонь вновь становится бастионом и непреодолимой силой. Откуда мне было знать равны ли все огоньки, или я снова наткнусь на его увечащее пламя? Но прежде стоило послушать. Мои выводы противоречили разуму. Я совершенно уверилась в тождественности некоторых вещей. Олдж расположился в своем кресле, не предлагая мне сесть, благодаря чему в воздухе разлилась предательская атмосфера экзамена. И мы были нарочито далеки, как две звезды из никогда не пересекающихся миров. Его неистовое сияние померкло, и взгляд будто заволокло пеплом. Он собирался поведать о трудностях выбора или вполне ощутимых различиях. Но эту сказку я заучила и почти вняла ее морали. Неужели осталось что-то еще на закуску? — Когда дракон, если он воплощен, — уточнил Олдж, горько улыбаясь, — любит… — его голос сорвался, он тяжело перевел дыхание. — Из груди его рвется песня. Песня — душа, чей звук родит огонь дракона. Но это — не огонь, сжигающий города. Это тот свет, который видно даже с неба. Поэтому драконы после смерти становятся ночными светилами среди прочих, что существовали там с начала времен. И песня моя будет не серенадой в тени плюща под звуки мандолины. Я направлю ее тебе и на тебя. А ты, ну собственно… — Сгорю, — перебила я, перенимая его ухмылку. — И что же это произойдет, когда ты обернешься? — Да… — То есть, вот сейчас, сию минуту твоя любовь — морская пыль у полосы прибоя, по сравнению со всем океаном драконьих чувств? — Фыва! — он смотрел на меня, как на знамение. — Все равно, как называть это чувство — любовью или песней дракона, если оно твое, оно одинаково и не может ранить меня. Тем более, я вроде тоже возжгла свой факел в ночи, оказавшийся путеводным. Я недоумевала, почему говорю ему, как ребенку прописные истины. Это драконы выдумали свою исключительность от неумения обуздать свои чувства, дать им имя. Они просто преобразили их в понятную для себя форму и носятся с ней, как дурень с писаной торбой. — Идем! — приказала я. — Пока я чиста перед тобой и стою такая, как есть! И я полагаю, что места здесь маловато.