Трепетное ожидание

      Гранд Опера, Мишн-стрит       Сан-Франциско, Калифорния, 17 апреля 1906 год       Кейт редко чувствовала себя настолько одинокой, как в переполненном вестибюле Большого оперного театра. Городская элита потягивала шампанское и щеголяла в отделанных горностаем пальто, шёлковых цилиндрах и колье с бриллиантами, которым своим блеском удавалось затмить свисающую с потолка огромную люстру. Рядом с ней сёстры Бейкер и их мать возбуждённо обсуждали Энрико Карузо, вчерашнее открытие оперного сезона и о погоду, которая сегодня стала по-весеннему тёплой.       Кейт сжала в руке свой бокал с шампанским и подавила зевоту. У неё не было настроение идти в оперу, но родители настояли, чтобы она пошла.       – Это отвлечёт тебя от мыслей, – сказала её мать. На самом деле имея в виду, что это отвлечёт её от мыслей о Джулиане.       Пока что безуспешно. Даже слоняющиеся по вестибюлю фотографы и газетные репортёры не могли её отвлечь. У неё даже не возникло соблазна принести в оперный театр свой фотоаппарат. Сегодня даже запах украшавших вестибюль орхидей и роз действовал ей на нервы. Она хотела украдкой взглянуть на часы-кулон, но вспомнила, что подарила их Джулиане.       ‘Интересно, как у неё дела’. Она уже нашла новую работу? Хорошо ли к ней относится новый работодатель и платит ли ей справедливую заработную плату? Думает ли она о Кейт или уже о ней забыла?       – Добрый вечер, мисс Кейт, – раздался рядом мужской голос.       Кейт повернулась.       Перед ней стоял Джордж Бейкер, старший сын друзей её родителей, одетый во фрак и с шёлковым цилиндром в руках. Он слегка ей поклонился и улыбнулся:       – Если позволишь, ты прекрасно выглядишь сегодня вечером.       – Спасибо, – ответила она, но на комплимент отвечать не стала, надеясь, что он поймёт, что она не в настроении, и подойдёт к кому-нибудь другому. Кому угодно.       Он оглядел вестибюль:       – Где мистер Дженкинс?       – О, он где-то здесь. – Она в неопределённом направлении махнула рукой. Если она даст Джорджу понять, что пришла сюда без сопровождения мужчины, он, скорее всего, захочет составить ей компанию, а сегодня вечером она для этого явно не в настроении. – Он отошёл на минутку, чтобы перекинуться несколькими словами со своим деловым партнёром.       – Что ж, хорошо. Думаю, самое время занять свои места в ложе. – Он напоследок ей поклонился, прежде чем присоединиться к своим сёстрам.       Кейт взяла отца под руку и вместе с родителями поднялась по широкой лестнице. Тяжёлый красный бархатный занавес отделял их личную ложу от других зрителей, так что хотя бы ей не придётся никем общаться.       – Почему ты не пригласила Уильяма присоединиться к нам в нашей ложе? – спросила её мать, когда они устроились на своих бархатных стульях.       На мгновенье Кейт испытала искушение выплеснуть на них правду, но в конечном итоге правда причинит ей больше боли, чем им. Они немедленно принялись бы искать ей другого подходящего холостяка, который проявил бы желание за ней ухаживать.       – Он уже был помолвлен.       Обычно она чувствовала себя плохо всякий раз, когда лгала родителям, но с тех пор, как они уволили Джулиану с работы, она была так на них зла, что не испытывала никакого чувства вины.       Вскоре электрический свет погас, и возбуждённая болтовня зрителей затихла. Занавес поднялся, и внизу, в оркестровой яме заиграл оркестр.       Её родители придвинулись ближе к перилам своей ложи, чтобы ничего не упустить из вида. Когда Олив Фремстад вышла на сцену роли соблазнительной цыганки Кармен, Кейт поднесла к глазам театральный бинокль, чтобы понаблюдать за певицей.       История, рассказываемая в опере, соответствовала её настроению. Несколько часов спустя, после долгих страданий и драмы, всё закончилось тем, что Кармен ушла от дона Хосе к тореадору, а затем дон Хосе в порыве ярости её убил.       Когда затихли последние ноты оперы, три тысячи зрителей вскочили на ноги, бурно зааплодировали и побросали на сцену цветы.       И Кейт снова вспомнила день, проведённый с Джулианой в "Орфеуме".       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем толпа медленно двинулась вниз по лестнице и прошла через ворота оперного театра. Вдоль Мишн-стрит выстроилась длинная вереница автомобилей и конных экипажей.       Её отец, благоразумно решивший оставить свой автомобиль дома, подал сигнал одному из извозчиков, и они сели в экипаж.       Копыта лошади зацокали по булыжникам. Где-то в церковной башне пробил колокол, и мимо прогрохотал запоздалый канатный трамвай. Убывающая луна повисла над городом, не скрытая в эту ночь ни облаками, ни туманом. Учитывая не по сезону тёплую погоду, ночь могла бы быть прекрасной, если бы не напряжённое молчание между Кейт и её родителями. С тех пор, как отец вызвал её к себе воскресным вечером, они обменялись не более пары слов.       Где-то вдалеке завыли собаки, как стая волков, вызывая новый лай других собак.       Тянувшая экипаж лошадь фыркала и вообще вела себя очень нервно.       Отцу Кейт пришлось схватиться за шляпу, чтобы та не слетела с головы.       – Вы можете успокоить коня? – крикнул он извозчику.       – Извините, сэр, – отозвался тот. – Не понимаю, что с ним не так. Проклятое животное ведёт себя так весь день.       – Это может быть заразно, – пробормотал отец. – Кажется, в последнее время вокруг много бунтарей.       – Простите, сэр?       – Ничего.       Но Кейт слышала его чётко и ясно. Она стиснула зубы и уставилась в темноту.