Поговорим о боли?

***

      Утро пришло слишком быстро, принеся с собой не только солнечный свет, щедро заливающий комнату, но и тяжёлое, липкое чувство от вчерашних признаний. Маринетт проснулась не от пения птиц или шума моря, а от собственного сердца, которое принялось яростно колотиться в груди, едва сознание вернулось к ней, притащив за собой все воспоминания прошедшей ночи.       Она лежала неподвижно, глядя в потолок, словно тот мог дать ответы. Пальцы дрожали. Каждое прикосновение Феликса, каждое его слово, взгляд — всё снова и снова прокручивалось в её голове. Воспоминания были слишком живыми, будто ночь повторялась заново: его пальцы на её коже, его дыхание. Стыд и восторг, страх и странная радость смешались в один густой, вязкий коктейль. Она ведь поверила ему. Поверила тому, кто всегда умел жонглировать правдой и ложью, выдернуть её из кокона и заставить смотреть на себя без прикрас.       Словно желая проверить, не привиделось ли ей всё, не приснилось ли, Маринетт медленно подняла руку и прикоснулась пальцами к губам. Они всё ещё помнили его вкус — мяты, табака и чего-то неуловимого, что было только у Феликса. А кожа на шее и под грудью по-прежнему горела, будто его пальцы и губы оставили на ней невидимые, но нестираемые отметины.       Сдавленно вздохнув, она перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, стараясь заглушить нарастающую панику. Что теперь? Как выйти из этой комнаты и встретиться с ним взглядом? Что сказать Адриану, зная, что его поцелуй — всего лишь жалкая, бледная пародия на то, что она ощутила с Феликсом? Как смотреть ему в глаза, зная, что в одно мгновение всё её пятилетнее «светлое чувство» померкло и рассыпалось, словно сухая пыль?       Мысль об Адриане заставила её сжаться. Пять лет. Целых пять лет она носила в себе этот светлый, болезненный комок обожания, думая, что это и есть любовь. А оказалось, что настоящая любовь — это не бабочки в животе и не розовые облака. Это землетрясение, сметающее всё на своём пути. Это больно. Это страшно. И от этого невозможно отказаться.       И Алья… Чёрт, Алья! Ей придётся всё рассказывать, а это означало — вывернуть душу наизнанку и признаться в том, что она, Маринетт Дюпен-Чен, пала так низко, что позволила втянуть себя в игру Феликса Фатома и… проиграла. С капитуляцией.       Мысль о том, чтобы остаться в постели до самого конца их отпуска, была заманчивой, но непрактичной. Желудок напоминал о себе лёгким урчанием, а горло пересохло. Нужно было выбираться из этого кокона. Она итак провела в нём слишком долго, пытаясь избежать неизбежного.       Спуск по лестнице напоминал путь на эшафот. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Маринетт затаила дыхание, заходя в столовую, где, судя по доносящимся голосам, уже собралась часть компании.       — Доброе утро, больная! — первой её заметала Алья, откладывая в сторону журнал. Её взгляд был изучающим, но не подозрительным. Видимо, Феликс сумел сохранить их ночную встречу в тайне. — Как самочувствие? Выглядишь получше.       — Спасибо, — голос Маринетт прозвучал хрипло, и она тут же прочистила горло. — Да, ты же знаешь, моя простуда проходит за два дня. Пустяки.       — Маринетт была бы не Маринетт, если бы не провела половину отпуска в постели, — выдала усмешку Зои, на что Сезер согласно закивала головой.       Дюпен-Чен скользнула взглядом по столу. Нино и Лука что-то оживлённо обсуждали. Адриана и Кагами не было, и она невольно почувствовала облегчение. Почему-то из всех предстоящих расспросов, её страшила лишь встреча и разговор с Адрианом. Мариетт не хотела даже думать о том, с каким чувством ей придется столкнуться. Как ей на него смотреть? Что сказать? Ждёт ли он от неё объяснений, или уже понял к чему ведут текущие события? Было сложно прекратить прокручивать в голове возможный сценарий.       Но когда её взгляд упал на дверь в гостиную, все мысли в которых присутствовал Адриан Агрест умолкли, а сердце пропустило удар.       В проёме, прислонившись к косяку, с телефоном в руке стоял Феликс. Он был в простой чёрной футболке и спортивных шортах, волосы слегка растрёпаны, будто он только что проснулся и ещё не успел надеть свою привычную маску совершенства. И он смотрел прямо на неё. Не ухмылялся, не подмигивал, не строил из себя загадочного злодея. Он просто смотрел. Спокойным, тяжёлым, изучающим взглядом, в котором читалось что-то новое — ответственность.       Маринетт почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Она замерла на месте, не в силах отвести глаз, пойманная в эту паутину молчаливого диалога. Он первым нарушил тишину, едва заметно кивнув, словно говоря: «Всё в порядке. Дыши».       — Кофе? — внезапно раздавшийся голос Альи заставил её вздрогнуть.       — Что? А, да… да, пожалуйста.       Она плюхнулась на стул рядом с подругой, чувствуя, как щёки пылают. Краем глаза она видела, как Феликс оттолкнулся от косяка и направился к кофемашине. Он двигался легко, уверенно, но без привычной надменности. Казалось, все его чувства были спрятаны под плотным слоем самоконтроля, но Маринетт, как никто другой, чувствовала исходящее от него напряжение. Он тоже нервничал.       Через пару минут он оказался рядом с ней, протягивая ей чашку с дымящимся чёрным кофе. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Искра, быстрая и горячая, пробежала от её кончиков пальцев прямиком в сердце.       — Сахар? — его голос был низким и ровным, предназначенным только для неё.       — Н-нет, спасибо, — прошептала она, опуская взгляд в тёмную жидкость в своей чашке.       Он не ушёл. Он взял свою чашку и сел напротив, через стол. Это было одновременно и пыткой, и блаженством. Сидеть так близко, чувствовать его взгляд на себе, помнить каждое его прикосновение и при этом делать вид, что ничего не произошло… это сводило с ума.       — Итак, планы на сегодня? — весело спросила Зои, разрушая натянутую тишину. — Погода шикарная! Может, снова на пляж?       — Я за, — тут же отозвался Нино. — Вчерашний вечер был слишком бурным, нужно спокойствие.       Разговор завязался, но Маринетт почти не слышала его. Всё её внимание было приковано к мужчине напротив. Он не вмешивался в беседу, просто пил свой кофе и смотрел на неё. Смотрел так, будто разгадывал самую сложную в мире головоломку. И она была этой головоломкой.       Когда завтрак подошёл к концу и все начали расходиться, Феликс поднялся первым. Проходя мимо её стула, он на мгновение остановился.       — В саду. Через пять минут, — тихо бросил он ей прямо в ухо, и его дыхание обожгло кожу.       Он ушёл, не оглядываясь, оставив её с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками. Он отдавал приказ. Старый, надменный Феликс никуда не делся. Но теперь в его тоне была не только властность, но и… просьба.       Маринетт отсидела положенные пять минут, делая вид, что увлечена разговором с Альей о достоинствах нового солнцезащитного крема, а потом, извинившись, направилась в сторону сада. Каждый шаг отдавался эхом в её ушах. Что он скажет? Станет ли отступать? Будет ли снова играть?       Она нашла его у фонтана, в самом укромном уголке сада, скрытом от посторонних глаз разросшимися олеандрами. Он стоял к ней спиной, но, услышав её шаги, обернулся. Его лицо было серьёзным.       — Ну? — выдавила она, останавливаясь в паре метров от него. Ей нужна была опора, но позади была только колючая живая изгородь.       — «Ну»? — он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли насмешки. Была усталость. — Это всё, что ты можешь сказать после вчерашнего?       — Что ты хочешь, чтобы я сказала, Феликс? — Маринетт скрестила руки на груди, пытаясь защититься от нахлынувшей уязвимости. — Что я вся горю от нетерпения? Что поверила твоим сказкам? Мы оба знаем, во что это обычно выливается.       Дюпен-Чен заметно сжалась, её фигура на фоне большой зелёной изгороди стала казаться совсем крошечной. Она защищалась. Может быть, выглядело это жалко, поскольку сердце давно жаждало взаимных чувств, но она пыталась. Начинала обрастать иголками, словно кактус, боясь вновь попасть в пучину нескончаемой боли. Понимал ли это Феликс, Маринетт не знала, но именно он стал одной из причин, по которой ей приходилось себя защищать.       Он сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Он приближался медленно, не спеша, давая ей возможность отступить. Но она не отступила. Чтобы не выдать нервозности, считала собственный пульс, прокручивая в голове как мантру — «Я не буду твоей игрушкой!».       — Я не беру назад своих слов, — тихо проговорил он, останавливаясь так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. — И своих обещаний. Я сказал, что не разочарую. Я имел в виду именно это.       — Как я могу тебе верить? — её голос дрогнул, выдав всё её отчаяние и надежду.       — Не веришь словам? — он поднял руку и медленно, давая ей время отстраниться, провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. — Тогда верь этому.       Его прикосновение было таким нежным, таким бережным, что у неё перехватило дыхание. Это было не похоже на все его предыдущие касания — властные, провокационные, несущие вызов. Это было прикосновение… заботы.       — Я не знаю, как это делать, Маринетт, — признался он, и в его глазах мелькнула тень той самой уязвимости, что он так тщательно скрывал. — Не знаю, как быть «хорошим парнем». Не знаю, как не ранить тебя. Всё, что я умею — это провоцировать, манипулировать и добиваться своего. Но ради тебя… — он замолчал, словно подбирая слова. — Ради тебя я хочу научиться. Позволь мне.       Маринетт смотрела на него, на этого надменного, циничного, раненого человека, который стоял перед ней с открытым сердцем, и чувствовала, как последние обломки её защитных стен рушатся в прах. Он не просил её любви. Он не давал пустых клятв. Он просил шанса. Шанса стать другим. Для неё.       Она не сказала ни слова. Она просто шагнула вперёд, закрыла оставшееся между ними расстояние и прижалась лбом к его груди. Его руки тут же обхватили её, прижимая к себе так крепко, будто он боялся, что она исчезнет.       Они стояли так, слившись воедино, под щебетание птиц и тихий плеск фонтана. Никаких поцелуев, никаких страстных речей. Только тихий, отчаянный договор двух одиноких душ, нашедших друг в друге и боль, и спасение.       Идиллию нарушили шаги. Не одинокие и не резкие, а две пары. Маринетт инстинктивно отпрянула, но Феликс, к её удивлению, не отпустил её сразу. Его рука лишь ослабила хватку, позволив ей отодвинуться, но не разорвав контакт полностью.       На террасе, ведущей в сад, замерли Адриан и Кагами. Они явно направлялись к выходу, но теперь стояли, словно вкопанные. На лице Адриана не было ни гнева, ни упрёка — лишь глубокая, всепоглощающая усталость и то самое понимание, которое ранило куда сильнее любой ярости. Он смотрел на них, и казалось, видел не двух предателей, а живую иллюстрацию к собственному провалу.       Кагами же смотрела с чистым, неподдельным изумлением. Её острый, проницательный взгляд скользнул по Феликсу, чья рука всё ещё лежала на пояснице Маринетт, затем по самой Маринетт, с её разгорячёнными щеками, и в её глазах читалось лишь недоумение. Она, верившая в то, что Дюпен-Чен настолько погрязла в своих мечтах о любви с Адрианом, никогда не сможет посмотреть на кого-то кроме него, была сбита с толку. Их отдых в Сан Тропе должен был быть противостоянием друг другу, а оказалось, что Маринетт в это время боролась не с ней, а с самой собой. Это удивило Цуруги, и даже восхитило. В то время, как все друзья вокруг начинали считать девушку безнадёжной, Маринетт продолжала искать другие пути и находила их.       Маринетт почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Не от страха, а от странного стыда. Стыда не за объятия, а за то, что они с Феликсом выставили напоказ эту новую, сырую и непонятную связь, в которой и сами ещё не разобрались.       — Я… — начала она, но слова застряли в горле. Что она могла сказать? «Извините, что потревожили»? «Это не то, что вы подумали»? Но это было бы ложью. Это было именно то.       Феликс нарушил неловкое молчание первым. Он не отстранился, не принял свою привычную позу насмешливого наблюдателя. Он просто повернул голову в сторону кузена, и его взгляд был на удивление спокоен.       — Адриан, — кивнул он, как будто они встретились в светском салоне, а не в эпицентре их личной драмы.       Адриан медленно перевёл взгляд с Маринетт на Феликса. В его глазах что-то дрогнуло — не злость, а скорее горькое осознание.       — Кажется, я всегда чего-то недопонимал, — тихо произнёс он. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Во всём. — Он бросил быстрый взгляд на Маринетт, и в нём промелькнуло что-то похожее на извинение. За свою слепоту. За тот поцелуй-провокацию. За все годы, когда он видел в ней лишь тень своих собственных проблем.       Маринетт сжала пальцы. Ей хотелось сказать ему что-то — что он не виноват, что всё сложнее, что её чувства к нему были настоящими, пусть и не такими, как ей казалось. Но она понимала — любые слова сейчас будут звучать как оправдание или, что хуже, как жалость.       — Не стоит усложнять, Агрест, — голос Феликса прозвучал без привычной язвительности. В нём была простая констатация факта. — Иногда всё проще, чем кажется. Просто… слишком поздно.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Адриан задержал на нём взгляд, а потом медленно кивнул. Это был не кивок согласия, а кивок принятия. Принятия поражения, которого, по сути, и не было — ведь он даже не выходил на поле боя за её сердце.       В этот момент из дома на террасу высыпала остальная компания — весёлая, шумная, готовая к пляжному дню.       — Так, где тут наши любовные птички? — раздался голос Нино. — Пляж ждёт! А… — Он замолк, увидев стоящих в саду Маринетт и Феликса, а напротив них — Адриана и Кагами. Напряжённую тишину было невозможно не почувствовать.       Лука и Зои переглянулись. Алья, шедшая позади всех, остановилась на пороге. Её взгляд скользнул по Маринетт, по руке Феликса на её талии, по Адриану, и на её лице не было гнева. Была усталость. Глубокая, накопившаяся за годы усталость от этой бесконечной драмы, в которой она всегда пыталась быть и поддержкой, и жилеткой, и голосом разума, порой забывая, что у неё самой есть своя жизнь.       — Кажется, мы немного опоздали на общий сбор, — сухо констатировала Кагами, первая находясь в силах нарушить неловкую тишину.              Феликс, к удивлению Маринетт, не убрал руку. Он лишь слегка повернулся, чтобы видеть всех.       — Ваша проницательность, как всегда, на высоте, Цуруги, — парировал он, но в его тоне не было вызова.              Маринетт стояла, чувствуя себя экспонатом на выставке. Но в груди, под слоем стыда и неловкости, теплилась крошечная, упрямая искра. Искра того, что, несмотря на всю эту неловкость и боль, она наконец-то сделала шаг из тени. Пусть неправильный, пусть опасный — но необходимый уже давно.

***