Поговорим о боли?

***

      Получив наконец свой заказ, Маринетт вернулась к столику, за которым её ждали Адриан и Феликс, с тремя стаканчиками кофе. Почему-то она сразу почувствовала возникшее между ними двумя напряжение. Казалось её не было с ними всего пару минут, но в очередной раз Феликс в кратчайшие сроки успел испортить настроение.

      — Отличная работа с цветом в той коллекции, — оживлённо проговорил Адриан, обращаясь к Маринетт, явно меняя тему предыдущего разговора. — Ты так тонко чувствуешь сочетания. Обязательно используй это в своих будущих проектах.

      Моментально позабыв о тяжелой атмосфере вокруг, Маринетт просияла. Его поддержка в профессиональной сфере всегда была для неё опорой.

      — Да, поразительно, — лениво протянул Феликс, разглядывая сахарницу. — Как некоторые видят все оттенки красного, кроме самого очевидного. — Он поднял глаза, и его взгляд скользнул от смущённой Маринетт к ничего не подозревающему Адриану. — Удобная слепота. Позволяет сохранять красивую картинку без лишних проблем.

      Адриан нахмурился:

      — Ты опять о чём-то своём?

      — О внимании, дорогой кузен. — Феликс отхлебнул кофе. — Вот ты видишь перспективного дизайнера. А я вижу талант, который годами довольствуется ролью вечного стажера в собственной жизни. — Его взгляд задержался на Маринетт. — И самое удивительное — все в этой схеме совершенно довольны своими местами.

      Маринетт почувствовала, как кровь приливает к щекам. Его слова, обёрнутые в изящные намёки, жгли больнее прямых обвинений.

      

      — Ты как всегда усложняешь простые вещи, — пожал плечами Адриан. — Маринетт знает, что я всегда готов помочь ей с карьерой.

      

      — Карьерой? О да, — Феликс поставил чашку. — Мы все так усердно помогаем ей с карьерой. Создаём идеальные условия для роста. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное. — Интересно, сколько ещё эскизов должно появиться, прежде чем кто-то заметит, что настоящему таланту нужно не только одобрение, но и свобода? Или мы так и будем вечно восхищаться набросками, боясь увидеть готовую работу?

      Он встал.

      — Впрочем, что я. Это же так удобно — вечно поддерживать потенциал. Никаких рисков, никаких разочарований. Одни только... возможности. — Его взгляд встретился с взглядом Маринетт, и на мгновение в его глазах исчезла вся насмешка. — Маринетт, кстати, владелец заведения был в восторге от твоих идей. Кажется, ты произвела впечатление на человека, который ценит не только потенциал, но и результат.

      Он удалился, оставив за собой странное напряжение. Адриан покачал головой:

      — Иногда я просто не понимаю, о чём он говорит.

      А Маринетт понимала. Понимала каждое слово. Феликс не обвинял Адриана — он указывал ей на клетку, в которую она добровольно заключила себя. И делал это с таким мастерством, что его слова продолжали звучать в ней ещё долго после того, как он ушёл.

***

      Солнце Парижа не шло ни в какое сравнение с ослепительным, почти белым светом Сан-Тропе. Оно не согревало — оно прожигало, заливая всё вокруг яркими, почти кислотными красками: ультрамариновое море, белоснежные яхты у причала, пышную зелень кипарисов и олеандров на склонах холмов. Воздух был густым и тягучим, пахнущим солёными брызгами, горячим камнем и сладковатым ароматом цветущих кустарников.       Напряжённая тишина, повисшая в саду виллы, была нарушена натужно-весёлыми возгласами компании. Общее решение отправиться на пляж прозвучало как приговор, но и спасением одновременно.       Дорога на пляж заняла не больше десяти минут. Маринетт шла чуть поодаль ото всех, стараясь не смотреть ни на Феликса, чьё присутствие она ощущала кожей, ни на Адриана. Алья шла рядом, её молчание было красноречивее любых слов.       — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — наконец не выдержала Алья, снизив голос до резкого шёпота. — Это же Феликс. Тот самый человек, который два месяца назад довёл тебя до слёз из-за дурацкого комментария о твоём эскизе.       — Это было не из-за эскиза, — тихо ответила Маринетт. — И ты это знаешь.       — Неважно! — Алья схватила её за локоть, заставив замедлить шаг. — Он играет с тобой, как кошка с мышкой. Только ты почему-то решила, что это мило. Ты действительно готова рискнуть всем из-за пары взглядов и намёков?       — А чем я вообще рискую? — Маринетт остановилась и посмотрела подруге прямо в глаза. — Пятью годами «безопасной» дружбы? Возможностью продолжать быть удобной, милой Маринетт, которая никогда никого не побеспокоит своими чувствами?       — О, вот как! — Алья закатила глаза. — Так вот в чём дело! Решила, что герой не оправдал ожиданий, и теперь бросаешься в объятия... кого? Злодея? Это же так банально, Маринетт!       — Может быть! — выдохнула Маринетт, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Может, мне надоело быть принцессой в башне! Может, я хочу хоть раз в жизни почувствовать что-то настоящее, даже если это будет больно!       Алья замолчала, изучающе глядя на подругу. Гнев в её глазах понемногу сменился усталой грустью.       — Чёрт, — прошептала она. — Ты действительно влюбилась в него. По-настоящему.       — Я не знаю, что это, — честно призналась Маринетт. — Но когда он смотрит на меня, я чувствую... что он видит меня. Настоящую. Со всеми моими недостатками и страхами. И ему не страшно.       Алья тяжело вздохнула и неожиданно обняла её.       — Ладно. Ладно. Я всё равно думаю, что он тебя не стоит, и что ты совершаешь огромную ошибку. — Она отстранилась и посмотрела Маринетт строго в глаза. — Но если ты уже решилась... Я буду рядом. Чтобы подобрать осколки, если что. И чтобы первой пнуть его в его слишком самодовольное лицо, если он снова начнёт свои игры.       — Спасибо, — прошептала Маринетт, чувствуя, как камень сваливается с души.       — Не благодари ещё, — Алья снова стала серьёзной. — Я всё ещё пристально за тобой слежу. И если он...       — Я знаю, — Маринетт слабо улыбнулась. — Ты первая пнёшь.       Пляж встретил их не просто шумом прибоя, а настоящей симфонией лета. Крики чаек, смех детей, доносящаяся откуда-то музыка, сливались в единый жизнерадостный гул. Песок был раскалённым, и Маринетт почти бегом преодолела расстояние до самой кромки воды.       — Так, народ, разбежались! — с командным видом объявила Зои. — А потом вспомним про обещанное желание!       Маринетт устроилась на полотенце чуть в стороне, с наслаждением чувствуя, как горячий песок постепенно уступает место приятному теплу. Она наблюдала, как компания постепенно расслабляется. Нино и Лука затеяли дурацкое соревнование по бегу к воде, Зои и Алья устроились на шезлонгах. Кагами разговорилась с кем-то из местных продавцов сувениров.       Адриан и Феликс оказались по разные стороны небольшой группы. Адриан устроился у самой кромки воды, а Феликс исчез. Ненадолго. Он вернулся через пятнадцать минут с двумя стаканчиками смузи в руках. Один он молча протянул Алье, а второй поставил на песок рядом с Маринетт, после чего развернулся и ушёл к воде.       Это был простой, немой жест. Никаких намёков, никакой игры. Просто смузи. Но для Маринетт в нём было больше заботы, чем в десятках громких фраз.       Когда солнце начало клониться к зениту, Зои внезапно хлопнула в ладоши, заставляя всех вздрогнуть.       — Так, а теперь о самом важном! — провозгласила она, доставая из пляжной сумки свёрток. — Настало время исполнить наше желание! Проигравшие в волейболе, ваша участь — примерить это!       Она с торжествующим видом развернула упаковку, и на песок посыпались... детские плавательные круги. Ярко-розовые, в виде единорогов, с блёстками и радужными гривами.       Наступила секунда ошарашенной тишины, которую прервал возмущённый возглас Нино:       — Ты что, с ума сошла? Мы не будем надевать это позорище!       — Ах нет? — Алья подняла бровь, доставая телефон. — У нас есть фотодоказательства вашего поражения. Хотите, чтобы они появились в Instagram вашего отца, Нино? Или может быть в профессиональном чате модельного агенства, Адриан?       Лицо Адриана вытянулось. Феликс, наблюдавший за сценой с каменным лицом, внезапно фыркнул.       — Превосходно, — произнёс он. — Идиотизм как высшая форма мести.       Под дружный хохот девушек и сочувственные взгляды немногочисленных отдыхающих, четверо парней с разными выражениями лиц начали облачаться в дурацкие круги.       Нино в оранжевом "пони" выглядел особенно комично, пытаясь сохранить остатки достоинства. Алья не упустила момента сфотографироваться с ним, притворно нежно обняв его за шею поверх круга.       — Не волнуйся, дорогой, — умильно проговорила она, — ты всё равно самый красивый пони на пляже!       Лука, достав сиреневого единорога, смерил Зои долгим взглядом.       — Ты заплатишь за это, — беззлобно проворчал он, но в его глазах искрилось веселье.       — О, я надеюсь! — рассмеялась Зои, помогая ему надеть круг.       Но настоящий спектакль начался, когда Адриан в своём розовом единороге оказался рядом с Кагами. Та, сохраняя невозмутимое выражение лица, тем не менее не смогла сдержать лёгкую улыбку.       — Ты... очарователен, — сухо заметила она, заставляя Адриана покраснеть.        Феликс дольше всех сопротивлялся, но под настойчивыми взглядами девушек и с насмешливым вздохом надел зелёного единорога с видом человека, собирающегося на деловые переговоры.       — Ну что, — обернулся он к остальным "единорогам", — раз уж обречены на позор, не пора ли разделить его с нашими мучителями?       Этой фразы оказалось достаточно. Как по команде, все четверо парней ринулись к воде, подхватив своих девушек на руки. Визг смеха и протестов разнёсся по пляжу.       — Нино, нет! Я только что нанесла солнцезащитный крем! — кричала Алья, но её протесты тонули в общем веселье.       Лука, недолго думая, забежал с Зои в воду по пояс, а затем с громким всплеском нырнул, увлекая её за собой.       Даже Кагами не устояла — Адриан осторожно, почти по-джентльменски, зашёл с ней в воду, но затем неожиданно брызнул на неё водой, вызвав редкий, искренний смех.       Маринетт застыла в нерешительности, когда Феликс приблизился к ней. Его глаза сверкали озорными искорками, так не похожими на его обычную холодную насмешливость.       — Ну что, Дюпен-Чен, — произнёс он, — присоединимся к общему безумию?       Он не стал ждать ответа, легко подхватив её на руки. Маринетт инстинктивно обвила его шею, чувствуя, как смех подступает к горлу. Он зашёл в воду, но вместо того чтобы бросить её, как остальные, пронёс на руках несколько метров по волнам.       — Боишься воды? — тихо спросил он, глядя прямо в глаза.       — С тобой — нет, — так же тихо ответила она.       В этот момент, среди всеобщего веселья и брызг, Маринетт почувствовала, как что-то внутри неё окончательно отпускает. Эти люди — смешные, нелепые, иногда бесящие — были её друзьями. И какой бы сложной ни стала её жизнь дальше, это останется неизменным.       Когда водные баталии закончились и все, мокрые и довольные, вернулись на берег делать "фото на память", Маринетт поймала на себе взгляд Альи. Та, вся мокрая и смеющаяся, подмигнула ей, и в этом жесте было столько тёплого понимания, что на сердце стало светло.       Когда все снова разбрелись по пляжу, Маринетт решила прогуляться по кромке прибоя подальше от всех. Ноги сами несли её вдоль воды, а мысли путались в голове, как морская пена.       «Что теперь? — думала она, глядя на расступающиеся перед ней волны. — Как жить дальше, когда рухнуло всё, что казалось незыблемым?»       Она больше не могла обманывать себя. Пять лет она строила воздушные замки из взглядов и случайных прикосновений Адриана, а оказалось, что жила в клетке собственных иллюзий. Феликс разрушил эти стены одним лишь существованием — своим безжалостным, пронзительным вниманием, в котором не было места ни для розовых очков, ни для удобных полуправд.       Она шла, следя, как волны набегают на песок, и думала о практических вещах, которые ждали её в Париже. Как она объяснит родителям, что её сердце занято больше не Адрианом? Сможет ли работать с ним над дипломным проектом, не причиняя ему и себе лишней боли?       И Феликс... С ним всё было и проще, и сложнее одновременно. Он не обещал ей лёгких путей, и в этой честности была своя свобода. Не нужно было притворяться или подстраиваться — достаточно было просто быть собой, со всеми своими страхами и сильными сторонами.       Она уже собиралась повернуть назад, как вдруг заступорила, услышав знакомые голоса из-за выступа скал. Низкий, ровный — Феликса. И сдержанный — Адриана. Маринетт инстинктивно прижалась к шершавой, нагретой солнцем поверхности скалы, не желая выдавать своего присутствия.       — Ты доволен? — донёсся голос Адриана. В нём не было злости, лишь усталая горечь.       Маринетт затаила дыхание, будто в это мгновение оно стало слишком громким. Последовала пауза.       — Это не та игра, где есть победители и проигравшие, Адриан, — наконец ответил Феликс. — Ты продолжаешь мыслить категориями нашего детства.       — А разве не так?       — Возможно. Но это не про Маринетт. Она никогда не была для меня фигурой на шахматной доске. Скорее... пожаром, в который я вошёл, чтобы погреться, а теперь не могу и не хочу выходить.       — Она не игрушка, Феликс.       — Я знаю. Потому что она, в отличие от всех нас, не играет. Она живёт. И её боль, и её радость — всегда настоящие. Научиться жить с этой подлинностью... это куда страшнее, чем выиграть у тебя в очередную дурацкую игру.       Маринетт не стала слушать дальше. Она медленно отошла от скалы, её шаги по мокрому песку были тяжёлыми и размеренными. Слова Феликса звенели в ушах, врезаясь в сознание с болезненной чёткостью. "Пожар, в который я вошёл..." Так вот как он это называл. Не манипуляция, не игра, а стихия, с которой он не в силах совладать. И его признание — было тем самым ключом, которого ей не хватало все эти месяцы.       Она шла вдоль кромки прибоя, и с каждой волной, накатывающей на песок, в ней крепла странная, твёрдая уверенность. Не та восторженная надежда, что когда-то вызывал у неё Адриан, а нечто более взрослое и основательное. Феликс видел не ту Маринетт, которой она пыталась казаться все эти годы, а ту, что пряталась за улыбками и попытками быть удобной. И вместо того чтобы убежать от этой сложной, неуклюжей, настоящей версии, он оставался. Готовый обжигаться. Готовый учиться. Впервые за долгое время Маринетт почувствовала, что ей достаточно быть просто такой, какая она есть.       Весь оставшийся день прошёл в спокойном, почти мирном ключе. Когда солнце начало превращаться в огромный багровый шар, компания стала собираться обратно на виллу.       — Я ненадолго, — тихо сказала Маринетт Алье.       — Я знаю, — Алья улыбнулась ей, и в этой улыбке была усталая, но непоколебимая поддержка. — Иди. Но помни о своём обещании.       Маринетт пошла вдоль кромки воды, чувствуя, как холодные волны омывают её ступни. Она не оглядывалась, но знала — он придёт.       Он подошёл через несколько минут, шагая рядом по мокрому песку.       — Слышала? — наконец спросил Феликс.       — Да, — честно ответила Маринетт.       — И?       — И... мне не жаль, — она остановилась и повернулась к нему. — Не жаль, что стала этим пожаром.       Феликс посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни насмешки, ни игры.       — Я не умею ходить по углям, Дюпен-Чен. Наверное, буду обжигаться.       — А я не умею тушить пожары, Фатом. Так что придётся тебе гореть со мной.       Он не стал отвечать словами. Он просто протянул руку, и она, не раздумывая, вложила в его ладонь свою. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев — крепко, почти болезненно, но так надёжно, что перехватило дыхание.       Они стояли так, держась за руки, и смотрели, как солнце тонет в море. Впереди их ждал разговор с друзьями, неловкости, вопросы. Но в этот миг, на пустынном пляже, они были просто двумя людьми, которые нашли друг в друге и боль, и спасение.

***