Поговорим о боли?

***

      Утро пришло к Маринетт медленным, ленивым пробуждением. Сознание возвращалось обрывками, словно кто-то включил видеокассету со старым фильмом. Она не открывала глаза, боясь спугнуть хрупкое, тёплое чувство, разливавшееся по телу. Её щёки горели, а на губах застыла улыбка.       Перед внутренним взором проплывали картины, яркие и волнующие. Шумный зал, смех друзей, сладкий вкус торта на языке. И потом… музыка.

      Музыка началась неожиданно, когда вечер неумолимо приближался к своему завершению, а торт был давным-давно съеден под неугомонные шутки Тома Дюпен-Чена. Он же с хитрым блеском в глазах, достал из чулана старый проигрыватель и, аккуратно сдув пыль, поставил пластинку.

      — Ни один настоящий день рождения не обходится без танцев! — провозгласил отец Маринетт, устанавливая аппарат на свободный стол.

      Скрип иглы о винил, и зал наполнился тёплыми, бархатными звуками старого вальса. Том с преувеличенной галантностью поклонился своей жене.

      — Мадам Дюпен-Чен, не окажите ли мне честь?

      Сабина засмеялась, смущённо покраснев, но с радостью приняла протянутую руку. Они закружились в центре зала, двигаясь удивительно слаженно для своей комплекции, и на их лицах сияли беззаботные улыбки, спрятавшие на мгновение все годы и заботы.

      Их пример оказался заразительным. Нино, подмигнув Алье, тут же подхватил подругу, и вот уже две пары плавно раскачивались в такт музыке. Общая атмосфера стала тёплой, по-настоящему семейной.

      Маринетт стояла в стороне, с улыбкой наблюдая за родителями, и сердце её сладко ныло от этого зрелища. Она и не заметила, как Феликс оказался рядом. Он подошёл не спеша, без своего обычного напора.

      — Кажется, это становится традицией, — его голос прозвучал тихо, почти растворяясь в музыке. Он не спрашивал, скорее констатировал.

      Маринетт почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она видела, как его взгляд скользнул по танцующим парам — её родителям, беззаботно смеющимся друзьям, — и в его глазах, обычно таких насмешливых, было что-то новое.

      — Танцевать со мной или наблюдать за мной? — выпалила она, пытаясь скрыть охватившее её волнение под маской дерзости.

      — И то, и другое. — Уголок его рта дрогнул. — Но в данный момент предпочёл бы первое.

      Его рука нашла её талию — не властно, как тогда, на светском рауте, а осторожно, почти вопросительно. Его пальцы едва касались её спины, но это прикосновение жгло кожу через тонкую ткань платья. Он начал двигаться, и её тело откликнулось само собой, повинуясь уже знакомому, интуитивно понятному ритму, который он задавал.

      Он вёл её уверенно, но без нажима, словно боялся сломать хрупкое равновесие, установившееся между ними. Маринетт позволила себе расслабиться, положив руку на его плечо. Они не говорили. Музыка сама вела их, а тихий гул голосов и смеха стал лишь фоном для их молчаливого диалога. Маринетт чувствовала тепло его руки через ткань платья, твёрдость его плеча под своей ладонью.

      — Твои родители, — он наклонился так, что его губы почти коснулись её уха, отчего всё её тело пронзила мелкая приятная дрожь, — создают невыносимую конкуренцию. Так танцевать — неприлично для людей их возраста.

      Маринетт рассмеялась, глядя на Тома и Сабину, которые, казалось, забыли обо всех вокруг.

      — Они всегда так. Это… их суперсила.

      — Заразная, — тихо заключил он. Его дыхание было тёплым на её коже. — Как и твоя привычка краснеть по любому поводу.

      — Я не краснею! — тут же возразила она, чувствуя, как её щёки пылают ещё сильнее.

      — Конечно, нет, — он усмехнулся, и в его голосе зазвучала знакомая язвительность, но на этот раз мягкая, почти нежная. — Это просто свет от гирлянд так падает. Я понимаю.

      Он притянул её чуть ближе, и расстояние между ними сократилось до считанных сантиметров. Мир сузился до круга из света под единственной лампой, до звуков старого вальса, до его руки на её талии и его взгляда, тёмного и пристального. Маринетт видела, как над их головами смеются и танцуют Алья и Нино, как Лука и Зои о чём-то спорят у стола с тортом, как пристально на них смотрит Адриан. Но всё это было где-то далеко, за плотной стеной их маленького, но собственного мира.

      В этот момент её взгляд встретился со взглядом матери. Сабина, кружась в руках мужа, смотрела на них. И в её глазах не было ни тревоги, ни осуждения. Было понимание. И тихая, смиренная улыбка, словно она видела что-то неизбежное и… правильное.

      Феликс, следуя её взгляду, тоже посмотрел на Сабину. Он не отстранился, не сделал вид, что ничего не происходит. Он лишь чуть заметно кивнул, почти невидимое движение подбородка. И Сабина в ответ медленно улыбнулась, прежде чем Том крутанул её в другом направлении.

      Эта безмолвная сцена словно сняла последнее напряжение. Маринетт расслабилась, позволив голове коснуться его плеча. Она закрыла глаза, глубже вдыхая его запах. Она слышала, как бьётся его сердце — ровно и громко, и была безмерно счастлива в этот момент.

      Теперь лежа в постели, девушка снова почувствовала на своей спине призрачное касание его пальцев. Она потянулась к телефону. Экран ярко вспыхнул, сообщая, что на часах уже почти полдень. Почти сразу же её взгляд упал на иконку мессенджера. Алья. Несколько непрочитанных сообщений.       «Ну что, именинница, очнулась?»       «Должна признать, твой бойфренд умеет делать выходы. С театральным опозданием, но с букетом.»       Маринетт рассмеялась и пролистала ниже. Алья прислала серию фотографий, сделанных украдкой. Вот Феликс смотрит на неё через стол, в его глазах не привычная насмешка, а какое-то сосредоточенное, почти незнакомое выражение. Вот они танцуют. Он склонился к её уху, она прижалась к нему.       «Ты в порядке?» — набрала Маринетт.       «Спрашиваешь у меня? Я не та, у кого в жизни за одну ночь произошли фундаментальные изменения. Но да, в порядке. А ты?»       «Не знаю. Кажется, да. Но до сих пор всё слишком странное, чтобы быть правдой.»       «Подруга, он весь вечер смотрел на тебя так, будто боялся, что ты испаришься. Никогда не замечала за Феликсом такого взгляда.»       «И ты рядом с ним светишься.»       «Не так, как… с Адрианом.»       «Я впервые видела тебя такой.»       Девушка отложила телефон. Да, Маринетт тоже это ощущала. Ощущала, что всё рядом с Феликсом не такое, как рядом с Адрианом, даже сама она была совершенно другой. Счастье, которое она теперь испытывала, тоже было другим. В такие моменты Маринетт становилось совестно от того, что она снова погружалась в сравнение, но в этот раз у неё это не удалось. Снизу стали доноситься приглушённые голоса. Голос Сабины. Глуховатый бас Тома. И… ещё один. Низкий, ровный. Голос Феликса.       Маринетт резко подскочила на кровати. Сердце застучало где-то в горле. Он здесь? Сейчас?       Она скинула одеяло, накинула длинный кардиган и на цыпочках спустилась вниз.       Картина, открывшаяся ей на кухне, на мгновение показалась продолжением её фантазий. За столом сидел Феликс. Сабина, стоя у столешницы, только что поставила перед ним свежую чашку кофе, продолжая смеяться над шуткой, которую Маринетт не суждено было услышать.       — Доброе утро, — прозвучал её собственный голос.       Оба повернулись к ней. Маринетт быстрым взглядом оценила ситуацию. Взгляд матери — чуть насмешливый, добрый, но в глубине оставалась всё та же тень тревоги. Поза Феликса — внешно расслабленная, но она знала его достаточно, чтобы заметить лёгкое напряжение в плечах. Он старался выглядеть непринуждённо.       — А что ты здесь делаешь? — обратилась Маринетт к Феликсу.       — Планировал пригласить тебя на завтрак, — ответил тот, отхлёбывая из чашки кофе. — Но, судя по всему, мои расчёты насчёт твоего режима были излишне оптимистичны.       — Моя дочь никогда не славилась ранними подъёмами, — с притворным вздохом заметила Сабина. — Особенно после таких насыщенных вечеров.       Пока мама возилась с кофе, Маринетт и Феликс молча смотрели друг на друга. Она всё ещё не могла поверить, что он здесь, на её кухне. И хотя её переполняло удивление, она едва сдерживала широкую, счастливую улыбку.       — Я уже позавтракал внизу, с твоими родителями, — объяснил Феликс. — Собирался было уходить, но Том и Сабина настояли, чтобы я подождал тебя здесь.       — Мы не могли выгнать гостя, что так долго ждал твоего пробуждения, — добавила Сабина, ставя перед дочерью чашку. Её взгляд скользнул от Маринетт к Феликсу и обратно. — Ладно, мне пора вниз. Вы… хорошо проведите время.       Она вышла. Тишина повисла густая и звонкая. Феликс облокотился на стол.       — Божьи коровки? — произнёс он, и в его глазах заплясали знакомые озорные искорки. — Наивно. Даже для тебя, Дюпен-Чен.              — А тебе какое дело? — фыркнула она, но её щёки уже успели вспыхнуть алым. — Это моя домашняя одежда. Не должна же наряжаться, чтобы выпить свой утренний кофе.       — Ни в коем случае, — он покачал головой. — Это… мило. Напоминает мне ту самую, первую Маринетт, с которой я только-только познакомился. Только теперь, — его голос понизился, — я знаю, что скрывается под этой милой оболочкой.       От этих слов у неё перехватило дыхание.       — Ты сегодня очень разговорчив, — заметила она, пряча лицо в чашке с кофе. — И… общителен. Это что, новая тактика? Подружиться с семьёй, чтобы добиться их дочери?       — А разве я ещё не добился её? — приподнял он бровь.       — Это ещё вопрос, — парировала Маринетт, хотя её широкая улыбка противоречила этим словам.

***

      Выйти из пекарни им удалось только ближе к трём. Полтора часа у Маринетт ушло на то, чтобы выбрать платье, переделать макияж три раза и уложить волосы, которые в итоге всё равно выбились из небрежного пучка. Феликс ждал её внизу, в гостиной, терпеливо листая какую-то книгу Тома о истории выпечки. Прощаясь, Том вручил им пакет с ещё тёплыми профитролями «на дорожку», а Сабина, поправив воротник дочери, тихо сказала: «Проведи время хорошо, дорогая». В её глазах всё ещё читалась настороженность, но уже не было паники.       Париж встретил их ленивым, почти осенним солнцем. Воздух был тёплым, но в нём уже витало предчувствие скорой прохлады, пахло опавшими листьями, кофе и дымком. Они не стали никуда ехать, просто пошли бродить без цели, наслаждаясь последними днями летнего спокойствия перед началом нового учебного года и суматохой сентября.       — Твои родители… удивительные люди, — проговорил Феликс, засунув руки в карманы джинсов. Они шли вдоль набережной Сены, и ветер трепал его светлые волосы. — Такая… безусловная доброта. Это сбивает с толку.       — А ты привык, чтобы к тебе относились с условиями? — мягко спросила Маринетт.       — Ко мне привыкли относиться либо с опаской, либо с расчётом, — откровенно ответил он. — Безусловность — это роскошь, в существование которой я до недавнего времени не верил.       Они говорили о прошедшем празднике, о том, как Том пытался научить Феликса печь круассаны, а тот с совершенно невозмутимым видом устроил на кухне небольшой хаос с мукой. Маринетт смеялась, глядя на него, и чувствовала, как в груди распускается тёплый, нежный цветок. Этот новый, более мягкий Феликс, позволяющий себе быть неидеальным, был даже более ошеломляющим, чем прежний, язвительный и холодный.       Затем наступила небольшая пауза. Феликс смотрел на проплывающую внизу баржу.       — Ты разговаривала с Адрианом? — спросил он, и его тон был нарочито небрежным, но Маринетт, уже научившаяся читать между строк, уловила в нём лёгкое, но отчётливое напряжение.       — Да… — она вздохнула, перебирая кончиками пальцев шов на своём платье. — Вчера, перед тем как все начали собираться. Мы… поговорили. Договорились, что будем стараться остаться друзьями. Но… — она покачала головой, — та неловкость, что возникла между нами, вряд ли рассосётся в ближайшее время. Слишком много всего сказано и не сказано. Слишком многое изменилось.       Она видела, как челюсть Феликса слегка напряглась, но он лишь кивнул, принимая эту информацию к сведению. Маринетт поспешила сменить тему, не желая портить день тяжёлыми разговорами.       — А вот Алья, — снова улыбнулась она, — прислала мне утром столько ехидных сообщений! Говорит, у неё до сих пор мозг взрывается от сочетания «Феликс Фатом» и «бойфренд». А Зои уже пытается составить для нас план идеальных свиданий и дать пару сотен советов по отношениям.       Феликс фыркнул в ответ.       — Пожалуйста, передай подругам, что я в их услугах не нуждаюсь. Справлюсь со своими… обязанностями самостоятельно.       — Обязанностями?       — Обязанностями по поддержанию твоего сияющего вида, — парировал он, и в его глазах блеснула искорка азарта. Затем он, словно размышляя вслух, продолжил: — Хотя, возможно, в следующий раз мы могли бы сходить в тот новый музей современного искусства. Или… — он запнулся, и на его лице на мгновение мелькнула странная растерянность. Он посмотрел на неё, и Маринетт поняла, что он так же, как и она, осознал, как легко и естественно у него вырвалось это «мы». Существует ли оно уже, это «мы»? Или они всё ещё балансируют на его хрупкой грани?       Феликс заметил её взгляд, но ничего не сказал. Маринетт почувствовала, как в её душе зашевелилась тревога.       — А у тебя… какие планы? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Надолго ты в Париже?       — Пока не знаю. — Феликс пожал плечами, не глядя на неё. — Нужно решить несколько вопросов. В Лондоне остались дела.       Его уклончивый ответ заставил тревогу внутри неё вырасти. Он снова будто бы закрывался от неё. Воздух между ними словно сгустился. Они продолжали гулять, но Маринетт уже почти не замечала красоты вокруг. Её мысли закрутились в знакомом вихре сомнений. А что, если Сан-Тропе и вчерашний вечер были лишь временным бегством от реальности для него? Что, если он просто не знает, как ей это сказать?       К вечеру её настроение заметно ухудшилось. Она отвечала односложно, смеялась через силу. Феликс видел это, Маринетт понимала, но ничего не предпринимал, лишь его собственное молчание становилось всё более угрюмым.       Когда они уже подходили к пекарне, он вдруг остановился.       — Зайдём ещё в одно место, — сказал он не предлагая, а констатируя.       Он не стал объяснять, и Маринетт, сгорая от любопытства и плохого предчувствия, молча последовала за ним. Через несколько минут они остановились у одного из ничем не примечательных домов на Монмартре. Феликс открыл ключом парадную дверь и провёл её на третий этаж. Перед одной из дверей он снова остановился, на секунду замер, словно собираясь с духом, а затем открыл её.       — Проходи, — произнёс он тихо.       Маринетт переступила порог и замерла в недоумении. Перед ней была просторная, но почти пустая квартира. Паркетный пол, высокий потолок с лепниной, огромное окно, выходящее на крыши Парижа. Из мебели — только матрас в углу, застеленный простым белым бельём, одинокий шезлонг у окна и несколько картонных коробок, аккуратно сложенных у стены. Воздух пахл свежей краской и пылью. Ничего лишнего. Ничего, что говорило бы о хозяине.       Она медленно обошла комнату, её шаги гулко отдавались в пустоте, и повернулась к нему с немым вопросом в глазах.       Феликс стоял у двери, наблюдая за её реакцией. Его лицо было крайне напряжённым.       — Я останусь здесь, — наконец проговорил он, и его голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. — В Париже. Настолько, насколько ты позволишь мне быть рядом с тобой.       Маринетт почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она не нашла, что сказать, лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами.       — А как же Лондон? — прошептала она. — Ты говорил… там твой бизнес.       — Бизнес отца… — он сделал шаг вперёд, — я решил его продать. Бóльшую часть активов. Часть денег уйдёт на благотворительность, часть останется матери, чтобы она не заскучала или, наконец, начала что-то чисто своё. Как я планирую начать здесь. С тобой, Дюпен-Чен.       Он подошёл к окну и облокотился о подоконник, глядя на вечерний город.       — Я снял эту квартиру. Это… мой первый шаг. Мой собственный. Без тени прошлого. Я не знаю, что буду делать дальше. Может, открою небольшую галерею. Может, займусь инвестициями. Или стану пекарем. — его губ коснулось слабая улыбка, — Но я хочу делать это здесь. И… я надеюсь, ты будешь частью этого.       Маринетт подошла к нему. В горле стоял ком, а сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Он сжигал за собой все мосты. Ради неё. Ради их хрупкого, едва начавшегося совместного будущего.       — Ты… ты уверен? — выдохнула она. — Это же так… серьёзно.       Он повернулся к ней, и в его глазах не было ни тени сомнения.       — Я никогда не был так уверен ни в чём в своей жизни. Кроме того, что ты — самый большой хаос, в который я когда-либо оказывался вовлечён. И единственный, из которого я не хочу искать выход.       Они просидели на полу ещё почти два часа, прислонившись спиной к голой стене, попивая чай из бумажных стаканчиков, которые Феликс нашёл в одной из коробок. Они говорили о его планах, строили воздушные замки, смеялись над абсурдностью ситуации — он, Феликс Фатом, сидит в пустой квартире и пьёт дешёвый чай с девушкой из пекарни.       Когда стемнело, он проводил её обратно до пекарни. Окна были тёмными, родители, видимо, уже поднялись наверх. Они стояли под фонарём, и тишина вокруг была тёплой и живой.       — Спасибо, — сказала Маринетт, глядя ему в глаза. — За сегодня. За… всё.             Он не ответил. Вместо этого он медленно, давая ей время отстраниться, прикоснулся пальцами к её щеке, а затем наклонился и поцеловал её.       Это был их первый поцелуй после Сан-Тропе. Не страстный, не яростный, как тогда, на пляже. Не нежный, как в её комнате. Это был поцелуй-обещание. Медленный, глубокий, полный тихой радости и того самого, нового, хрупкого «мы», которое уже перестало быть вопросом, а стало фактом. Когда они наконец разомкнули губы, Маринетт, запыхавшаяся и счастливая, прошептала:       — Значит, «мы» уже существуем?       Феликс улыбнулся своей редкой, настоящей улыбкой.       — Кажется, да. И, кажется, мне придётся смириться с тем, что у его половины пижама с божьими коровками.       Она рассмеялась, и он снова поцеловал её, уже быстрее, и ушёл, оставив её стоять под фонарём с горящими щеками и чувством, что земля под ногами стала твёрже, чем когда-либо.

***