Глава 8. Прогулка среди теней
21 января 2025 г., 12:08
(Solitude Mountains — HOYO-MIX)
Туман был густой. Уже на десять метров вперед ничего нельзя было разглядеть. Словно кто-то смешал молоко с мелом и щедро разлил по всей округе. Этот туман прорезали бамбуки блеклого зеленого цвета. Они копьями тянулись высоко вверх и исчезали в мутной белизне, и иногда еле заметное колебание воздуха заставляло стволы с глухим звуком покачнуться. Лес был полон мертвенного спокойствия и казался пустым, и только туман обитал здесь. Под ногами хрустела твердая почва, тронутая ледяным узором. Воздух был влажный, колючий, морозный, и к нему примешивался явственный запах гари. Тиа огляделась, насколько это было возможным. Вперед, утопая в пелене, пролегала еле заметная тропка. Тианьши ступила на нее. Тропа, извиваясь, вела в неизвестном направлении. Идя по ней, Тианьши потеряла счет времени, — если в подобном месте время существовало вообще. Заросли бамбука то редели, то внезапно становились густыми, но пейзаж не менялся: лес замер статичным изваянием, будто воткнутый в землю частокол. Ни одной птицы не было видно, ни одного шороха или шелеста не было слышно. Тиа, какой-никакой воин, вглядывалась между стволами в ожидании внезапной опасности, но все было спокойно. Только сильнее пахло сгоревшим деревом. Этот звук появился незаметно, плавно сформировался из воздуха. Еле слышимый шум воды, он нарастал и казался чужеродным в густой тишине. Тианьши чуть ускорилась. В один непредсказанный момент она оказалась на открытом пространстве: лес выплюнул ее, захлопнув за спиной бамбуковые врата. Перед Тианьши — из глубины справа и вглубь налево — раскинулась река. Она казалась такой же недвижимой, как лес около нее; вода в ней текла медленно, вязко и была похожа на серебряную ленту ртути. Все то, что было на другом берегу, кроме редких бамбуковых стволов, скрывал непроглядный туман. У берега, из сероватой почвы которого пробивались лишь редкие сухие травинки, Тианьши заметила лодку. Та была привязана тросом к торчащему из земли полусгнившему столбцу, да и сама не вызывала чувства надежности. Отсыревшее дерево, из которого была сделана лодка, потемнело от времени и стихии; по краю, если всмотреться, можно было рассмотреть узор: когда-то то были искусно вырезанные драконы, извергающие пламя, парящие фениксы и изящные переплетения гибких хвостов и перьев, но от былой красоты остались лишь еле узнаваемые очертания. Тианьши шагнула за борт. Под ногой скрипнуло дерево, но вес выдержало. Тиа смелее устроилась в лодке. Рядом она заметила длинную палку, которую взяла в руку. Отвязав конец троса от лодки и легонько оттолкнувшись, Тиа отплыла от берега. Течение само понесло лодку вперед. Дно у реки, безмятежной, как колыбель, было совсем не глубоко. Но и спокойствие, и мелководье казались западней. Нечто похожее Тиа испытывала в пустыне, где ровная, без намека на внезапность песчаная поверхность могла скрывать в себе скорпионов, гигантских червей и зыбучие пески. Чутье настороженно предупреждало ее быть внимательной. И ни за что не касаться мутной воды. Туман оставался плотным, и Тиа, глядящая по сторонам, угадывала все такой же густой бамбуковый лес. Он стеной обступал реку по бокам, хотя иногда отступал вглубь, оголяя серый пустынный берег. Ни одно живое существо не встретилось богине по пути. Тишина давила на перепонки. На языке явственно оседал вкус пепла. Внезапно и лес кончился, и Тиа увидела то, из-за чего судорожно выдохнула. С обеих сторон ее окружили голые истерзанные земли. Утопающие в тумане, всюду виднелись тонкие линий воткнутых в землю ржавых копий; прямо так, на земле, лежали груды камней, сломанные мечи и разбитые маски древних охотников. Почва была изрыта, испещрена ранами и язвами. То были поля битвы. Тианьши, одиноко плывущей по течению, почудилось, что вдруг стало намного холоднее. Тут внимательный взгляд уловил едва заметное движение. Источник этого волнения, находящийся у самой земли, был похож на темное пламя или лоскуток ткани, трепыхающийся на ветру. Никакого ветра не было. Тиа старательно вгляделась. Этот маленький лоскуток выглядел знакомым, и он был не один: постепенно, как по велению, всюду стали проступать другие такие же — редко расположенные, один поменьше, другой чуть больше, но захватившие все поле сражения. Так выглядели языки пламени, изредка вспыхивающие в уже полностью сгоревших углях. Проплывая мимо, Тиа увидела совсем близко к краю воды еще одну расколотую маску. Она увидела то, как лоскуты танцевали свой напоминающий смерть танец на лице этой маски и в ее глазницах. От этой картины отвращение сковало всю суть девушки, в диафрагме похолодело; Тиа сжала бамбуковую трость до белых костяшек. Это было проклятие. Ненасытная, плотоядная, кислотная карма, останки демонов и злобных духов. В месте, начисто лишенном жизни, она была подобна коршуну, исступленно обгладывающему голую кость. Воины падали один за другим, поверженные не врагом, но тягучей, смоляной кармой — и даже после их смерти она не давала им заслуженного покоя. Тиа, наблюдавшая эту картину, коснулась своей щеки и ощутила под пальцами влагу.***
Прибытие обозначилось глухим характерным стуком: бок деревянной лодки ударился о небольшую, наполовину развалившуюся пристань. Часть досок сгнила и совсем обвалилась, а некоторые столбы ушли под воду, и Тианьши пришлось поднапрячься, чтобы выбраться на берег. Ей в этом помогла бамбуковая трость, которая в процессе канула в водные пучины. Тиа мысленно воздала должное верной спутнице своего небольшого путешествия. Тропа шла прямо от пристани; она вела в чрево тумана. Чуть правее вдруг выросло здание, маленькая жалкая лачужка, напоминающая традиционный рыбацкий домик. Крыша у нее была прохудившаяся, ставни и двери распахнуты и сломаны; снаружи и внутри было так же пустынно, как и в округе. Лишь рядом на деревянных балках висели истрепанные рыболовные сети. Тиа побрела дальше, чувствуя, как туман сгущается. По дороге ей встретились еще два дома. Эти облинчалые конструкции выглядели настолько заброшенными, что сложно было даже представить, что здесь кто-то когда-то обитал. Богиня огляделась и осознала, что стоит посреди разрушенной деревни. Здания окружили ее. Полуразвалившиеся корпуса их контрастным черным выделялись на фоне белого и были похожи на резкие графитные линии, начерченные на бумаге, чьи тонкие угольные следы появлялись от нажатия такой силы, что крошился грифель. Здесь царствовали упадок и запустение. Сломанные подпаленные балки, замеревшие в наклоненной позе, развалившиеся крыши, сгоревшие до тла и уже покрытые белой коркой инея скелеты домов — и плотная тишина. Ни птицы, ни человеческого голоса. Даже висящие на одной петле перекошенные двери не скрипели. Все погрузилось в небытие. Такое место явно когда-то было полным жизни. Сейчас разоренное пространство наполнял лишь туман — или, может быть, дым? Огонь и горе превратили деревню в призрака и стерли любые отпечатки, которые неизбежно появляются и остаются там, где когда-то было людское поселение. Тианьши должна бы быть настороже, но на деле никакого ощущения опасности не было. Заброшенная деревня не была ни угрожающей, ни печальной — она была попросту… никакой. Все выжгло огнем. Насколько же свирепым он должен был быть, чтобы уничтожить все? Под ногами похрустывал иней. На останки того, что съело пламя, набросился зверский холод. Единственной деталью, выбивающейся из серой картины, было яркое пятно. Тианьши, заметив его, подошла ближе, чтобы рассмотреть, и увидела мертвого птенца. Его перья при жизни наверняка были очень красивыми, почти золотыми, с переливающимися лазурными вкраплениями, но сейчас они потускнели, и маленькое тело, бывшее когда-то легче воздуха, неподвижным камнем распласталось по темно-серой земле. Тут же до слуха долетел чей-то всхлип. Тианьши вскинула голову. Прислушалась. По началу она подумала, что ей послышалось, но звук повторился. Он доносился из дома, сохранившегося почти полностью. Тиа подошла ближе, стараясь шагать как можно тише, и прислушивалась. Из-за закрытой двери доносились очень редкие, очень тихие — практически шелест — рыдания. Словно кто-то стеснялся своих эмоций. Словно кто-то, желая занимать как можно меньше пространства этого мира, пытался исчезнуть совсем. Тиа положила ладонь на ручку двери, чтобы толкнуть ее. НЕТ! Чужой голос прогремел прямо в голове и ударил по перепонкам, заставив девушку отпрянуть, крепко зажмурившись. Когда она открыла глаза, то обнаружила вокруг себя свою комнату. Богиня сидела на полу, откинувшись назад на выставленные ладони. От свечных фитилей шло множество струй дыма. Светил только месяц. Раскрыв рот, Тиа уставилась на Адепта округлившимися глазами. Сяо возвышался над ней, заняв боевую стойку, и враждебность потрескивала в накаленном воздухе, как электрические разряды. Глаза Адепта светились, как у ощетинившегося зверя. Ни сказав ни слова, он вдруг со всей резкостью подскочил к окну и исчез в водовороте воздуха, оставив за собой распахнутое настежь окно и тихую богиню.***
Деревня Миньюнь представляла собой торжество упадка. Располагалась она в непосредственной близости к шахтами и благодаря добыче драгоценных материалов когда-то процветала. Среди аккуратных домов, в которых жили здоровые, сильные люди, цвели сады, лавки могли похвастаться изобилием продуктов, прямо на улице можно было встретить опрятно одетых играющих детишек. Да что там, даже у дворняг, греющихся на солнце, был сытый вид. Моракс, сидящий в своем кабинете, обдумывал то, насколько сильным было различие с тем, что он увидел сегодня. Как же быстро маленький уголок благоденствия стал мрачным и бедным и замкнулся сам в себе от преследующих его горя и бедствий. Многие покинули деревню, оставив свои дома и хозяйства; заброшенные, они напоминали пустую скорлупу. Оставшиеся же люди продолжали упрямо работать, стремились сохранить сложившийся устой, но постепенно превратились в призраков себя прежних: глаза их потухли, тела ослабли, характер, затачиваемый постоянными трудностями жизни, стал озлобленный. Улицы опустели, сады оскудели и поросли колючим бурьяном. Пересох колодец, из которого когда-то брали ключевую воду. И виною тому было зло, что притаилось где-то рядом, оно высасывало жизнь из поселения и из этих людей и отравляло их существование подобно язве на теле. «Очаг? Если и есть очаг всех бедствий, то это обязательно та заброшенная штольня, западной мы ее звали. Там уже давно не ведут работы, порода истощилась, люди не ходят туда. Дурное место. Что-то поди там прячется, если даже последняя собака обходит это место стороной. Что-то недоброе». Древнее зло нашло свое пристанище в тех местах, Моракс ощущал его присутствие, нарушающее естественную картину того мира. Оно еще было в забытье. Оно дремало на дне каменного рукава, притаившееся среди горной породы, но даже это бездействие было достаточным, чтобы искривить действительность. Если бы линии энергии и жизни были видимыми, то можно было бы заметить, как они, плавно обтекающие дерево, цветок или живое существо, ломались в том месте, в глубинах заброшенной штольни. В самых недрах, похороненная в кромешной тьме, гнила масса скверны, и даже сам Властелин камня, старейший из Архонтов, находил ее влияние неприятным. Задумавшись, Архонт сложил руки в замок. Взгляд его упал на изящную золотую живопись, изображающую белого дракона, несущего в лапах солнце, и раскинувшего крылья феникса. Хоть факт и оставался фактом, но объяснения, почему спящая до этого тварь активизировалась только тогда, когда Тианьши пробудилась от долгого сна, не было. Моракс был умен и терпелив. Он знал, что разгадает эту загадку в положенное ей время, когда естественное течение событий вынесет на берег подсказки. Сейчас же было необходимо озаботиться нуждами страдающих. Чтобы исцелить эту рану, нужно выдавить гнойник. На свете был единственный охотник, способный вытащить за шкирку самое последнее зло из самой последней ямы и навеки уничтожить его, но для этого необходимо было, в первую очередь, увести людей в безопасное место. Для них эта битва могла быть настолько же опасной, насколько опасным было ее отсутствие.***
В столь раннее утро, когда воздух был еще синеватый и хрупкий, а тишину прерывало лишь легкое щебетание птиц за окном, Тианьши, проснувшейся так некстати, было над чем подумать. Когда Златокрылый Якса без объяснений прервал ритуал и скрылся в ночи, Тиа от беспокойства не могла найти себе места. В памяти все еще было свежо воспоминание о скверне, облагдывающей маску воителя, и безмерная скорбь о страдающей душе пронзила сердце девушки. И тогда она решила рассердиться. Богиня заскрежетала зубами, походила туда-сюда по комнате, и иногда возмущение ее вырывалось в виде коротких всплесков восклицаний. Как же, по мнению Сяо, она может помочь ему, если он сам от этой помощи сбегает! Было еще не слишком поздно, и было принято решение спуститься вниз выпить чашку чая с мятой и шелковицей, чтобы хоть как-то усмирить свой гнев. Тиа, помнится, покинула комнату в спешке, вышла в освещенный светильниками коридор и проигнорировала внезапно появившееся головокружение, что, по видимому, было большой ошибкой. Потому что внезапно кольнуло сердце. А дальше — темнота. Очнулась Тианьши уже у себя в кровати. Она поняла, что сейчас уже утро, что, видимо, с ней произошел обморок и кто-то заботливый положил ее в постель, вытащив нефритовые палочки из ее прически, и убрал все свечи. Больше она не знала ничего, и единственная мысль, от которой сковало тисками страха, занимала ее голову: не увеличилась ли трещина в Сердце из-за контакта с Адептом? Тревожность полилась как ледяная вода. Тианьши положила холодную ладонь на то место, где под грудью билось ее сердце. Прислушалась к ощущениям, даже прикрыла глаза. И ничего подозрительного не обнаружила. Кажется, она задремала снова, потому что ее легкий сон был развеян звуком открывающейся двери. В комнату, уже ярко освещенную, вошел Дэшэн, держащий в руках поднос с чайником и прочей утварью. Ставя его на прикроватный столик, управляющий выразил любезность: — Госпожа Тианьши, рад, что вы пришли в себя. Чувствуете себя отдохнувшей? Есть жалобы на что-нибудь? Жалоб в действительности не было. А про Сердце Тианьши заикнуться не могла. — Только жажда, Дэшэн. Спасибо. Управляющий сразу же налил из чайника, судя по аромату, немного свежего травяного настоя. Помимо сервиза на серебряном подносе стояла тарелка с супом, исходящим паром, и два запечатанных конверта. Осушив целую пиалу залпом — настой был не крепкий и мягкий, как весенние цветущие луга, — Тиа снова откинулась на подушки и взглянула на управляющего. — Не могли бы вы рассказать, Дэшэн, что произошло? — Я знаю лишь о том, что видел непосредственно сам. Мы нашли вас, госпожа, лежащей в коридоре, в глубоком обмороке, и перенесли вас в вашу комнату. Вы были очень бледны, я решил позвать лекаря. Лекарь приехал, к счастью, очень быстро, он произвел осмотр и вынес вердикт о том, что все симптомы указывают на переутомление и что вам полагается покой и ничего больше. Я приказал не тревожить вас, пока вы не проснетесь сами. В каком-то смысле эта новость была утешительной. Тианьши выдохнула. Она понадеялась, что серьезные последствия имели бы более яркие симптомы. — Сколько же я проспала? — Около полутора суток. — Полутора суток?! — ясно, почему она чувствовала себя такой отдохнувшей! — Все верно, госпожа. Если быть точным, сутки и десять часов. — Это большая удача, что вы отыскали меня… — пробормотала девушка. — Это действительно так, госпожа. Никто не нашел бы вас раньше утра, если бы не голос. — Голос? — Детский голос. Он позвал меня и был настойчив, так что я вынужден был последовать за ним. И не зря. Он привел меня на этот этаж, где я обнаружил вас. Дальше вам все известно. Тианьши задумчиво кивнула, хотя мыслями была уже где-то не здесь: она раздумывала о собственном положении. Рассеянно поблагодарив Дэшэна за проявленную заботу, она деликатно выразила, что более его компания не требуется. Управляющий поклонился и вышел, закрыв за собою дверь. Всю комнату заливал густой солнечный свет. Он просачивался сквозь белый тюль, и ослепительные желтые квадраты частично стекли со стены на пол, как изогнутые сияющие листы. Тианьши перевернулась, и блик упал на волосы, длинными локонами разметавшиеся по простыням, Они загорелись, как настоящее драконье золото. Моракс как-то сказал, Тиа помнила, что ее волосы похожи на драгоценный металл, из которого он создал первую мору. «Это может быть дар земли, — говорил Властелин камня, — но все же это благословение неба». Что, если та девушка из сна, чьи волосы были такими же золотыми, являлась благословением неба? С досадной горечью возникла мысль о том, что, может быть, Тианьши не узнает об этом никогда. Все было напрасным, если ее Сердце не могло выдержать влияние кармы Адепта. Она не сможет помочь Сяо. Она никогда не увидит ту часть своей жизни, которая осталась там, за пределами ледяного заточения, но, что хуже всего, никогда не узнает о девушке и о дереве. И Тиа совершенно не представляла, что может с этим поделать. По щеке пробежала одинокая слеза и скатилась на подушку. Тиа смахнула ее. Ощутив голод, она решила все-таки съесть принесенный Дэшэном суп. Занятая трапезой, богиня без интереса взяла в руки два письма. Одно было из Мондштадта, от Адсона, оно было сразу же отложено в сторону до лучших времен. Второй конверт был из добротной шершавой бумаги, и на нем стояла ярко-красная восковая печать с отпечатком в виде закольцованного дракона. Такую печать оставляла лишь одна персона во всем Тейвате. Тианьши надломила печать и открыла конверт. Письмо, начинающееся с формального ли юэйского приветствия, содержало в себе и дружелюбные справления о здоровье, и залихватским образом закрученные метафоры, и даже какие-то факты, которые сейчас не вызвали никаких эмоций. Но была в этом стройном хоре каллиграфии одна непримечательная фраза, совершенно просто составленная и не претендующая на громкую философскую ценность. Одна простая фраза. Тианьши много общалась с Мораксом. И порою ей казалось, будто прячась за обыкновенными словами, взор древнего божества простирался за пределы настоящего, глядя и в прошлое, и в будущее. Такая удрость восхищала. И сейчас, находясь далеко от Моракса, Тиа ощутила это, но не восторг овладел ею. Удивительным образом фраза, являющаяся частью письма, составленного задолго до последних коренных событий, по совершенно непонятной причине была вещей. Она была подобна стремительной золотой стреле, которая достигла своей цели. Тианьши прочла письмо. Не меняясь в лице, она запечатала его обратно, доела суп и устроилась в кровати, засыпая с мыслью о том, что принимает свою судьбу, глядя ей прямо в глаза.
