На качелях

***

— Ну? — едва затянувшись, выдаёт Алёхин. — Что ещё за «ну»? Понятия не имею, зачем потащился с ним курить. Я бы с удовольствием прогулял недельку сверху к больничному, который у меня вчера закончился. Но Артём Николаевич у нас душный что пиздец. Мало того, что меня в универ отправил, как говорится, с голой жопой на мороз, который крепчал с каждым днём, так ещё и потребовал распечатать конспекты, которые староста всю неделю слала на почту, ставя в копию всех, кто не проебывает, а правда болеет. Моя староста слала только не очень смешные мемы про приближающуюся сессию. Я и на прошлых-то звёзд с неба не хватал, из-за чего слетел со стипендии. Зато с чистой совестью мог халтурить. — Макс сказал, ты с лучшим другом, — Ваня зажимает сигарету зубами и вторую руку не ленится из кармана вынуть, чтобы в четыре пальца изобразить кавычки, — на неделю застрял из-за ковида. Я уже думал, тебя пора поздравить, но ты выглядишь так, как будто секс видел только на батиных игральных картах. — Зато ты выглядишь слишком выебанным, — закатываю глаза и втягиваю шею посильнее. То ли из-за холода, то ли из-за того, что у Алёхина на ней живого места нет. — Не завидуй, Женя, — затягивается, разминая плечи. И похуй ему, что без шапки, шарфа, и куртка нараспашку. Любовь, походу, греет. — Хочешь предложу Максу тебя к нам третьим позвать? — Он ведь может и согласиться, знаешь? — ухмыляюсь, желая стереть с его довольного ебла эту расслабленную и по-кошачьи наглую улыбку. — Захлопнись, нахуй, — советует Ваня и тычет в меня сигаретой. — Не нужна мне твоя принцесса, расслабься, гоблин, — фыркаю в воротник. Завидую? Ха. Ну да, завидую. И что теперь? После того первого поцелуя на пороге их было ещё много. Нет, действительно много. Очень много. Я, наверное, за всю жизнь столько не целовался. Думал, губам пизда настанет, но нет, целы. В отличие от нервной системы. Потому что часами сосаться, пока у тебя на коленях сидит человек, на котором твоя вселенная схлопнулась ещё несколько лет назад, и держать руки чуть выше поясницы, сложно. Не дрочить несколько суток при том, что стоит большую часть дня, на сколько из десяти баллов тянет по сложности? Понимать, что кроет только меня… Больновато? Ха. Я и не рассчитывал, что ты сразу во все тяжкие пустишься. Я вообще ни на что не рассчитывал. Но тебе нравится целоваться, иначе бы ты не лез ко мне сам при любом удобном и не очень случае. На коленях у меня тебе заебись сидится тоже, пока по спине глажу, и дышу, как эпилептик в припадке, стараясь отогнать ебучее возбуждение. Не помогает от слова совсем. Ты внимание на губы перетягиваешь. Не то чтобы легче от этого, нихуя, но сконцентрироваться заставляет на другом. Обнимаемся, как раньше. Вообще, кажется, в лучших традициях рекомендованного постельного режима вылезаем из постели исключительно поссать и иногда, когда уже совсем невмоготу, поесть. Нежность затапливает. Я так скучал по этому. По возможности просто обнимать тебя и не думать о том, что перегибаю. Что странно. Уже нет смысла скрывать. Ты нужен. Без тебя, блять, уже никак. Ни после этих нескольких дней, где даже слов не нужно было. Наверное, никогда ещё между нами не было настолько тихо. И в этой тишине ничего. Ни страха, ни волнения, ни мыслей о далеком призрачном будущем, где ты с кем-то, но не со мной. Я откуда-то знаю, что сделаю всё. Всё для тебя. Всё, чтобы ты был рядом. Не как раньше просто был. Со мной. — Вау, — тянет Алёхин удивлённо. — Так всё-таки, есть, о чем рассказать? — На пару опаздываем, — отмахиваюсь, недовольно выныривая, как из-под теплого одеяла, где ты ко мне со спины жмёшься, из мыслей. — Давно ты в образцовые студенты заделался? — Алёхин, отъебись от меня, а? — умоляю, роняя голову в замерзшие ладони. Ты мне свои перчатки отдал, а я умудрился их проебать в электричке. — Ты ему сказал? — Угу, — мычу себе под нос. — Бля, чё ты там тянешь, скоро уже фильтр скуришь. Ваня хитровыебанно улыбается и достаёт из пачки вторую. — Так, значит, признался, — прикуривает, прикрывая огонёк ладонью от поднявшейся вьюги. — А Тёмочка твой что? Жму плечами, но появившаяся на губах улыбка выдаёт с потрохами. — Да всё ясно было, как день, — цокает Алёхин, отворачиваясь от снега и накидывая капюшон. — Как вспомню, как он на нас на твоем дне рождения смотрел, когда на балконе спалил… — Как? — перебиваю. Алёхин усмехается, но как-то по-доброму, и говорит, стряхнув пепел: — Ну знаешь, у него глаза, как те шарики из бабл-ти. Поняв, что из меня больше вытащить не удастся, Ваня пишет кому-то — сто процентов Максу — сообщение, матерясь на тупящий на морозе телефон, и кивает в сторону нашего корпуса.

***

Проходит всего пара дней. Пара дней, за которые я умудряюсь едва не отъехать, потому что сеть у тебя на даче нестабильна, как курс валют. Или как настроение Игоря, который слишком часто стал ходить курить, настолько, что однажды даже попытался стрельнуть у меня, забыв — что на него тоже не похоже, — что я не курю. Без тебя. В воскресенье, когда пар нет, а погода совсем портится, и вытащить никакую рашн-гёрл на зимний фотосет в шубе не удаётся, совсем не нахожу себе места. Ты говорил, что, как только дорогу к поселку прочистят, что должны были сделать ещё в субботу, приедешь. Последние несколько смс остаются без ответа, а абонент вне зоны действия. Хер знает, на что рассчитываю, но еду к тебе. Мог бы позвонить твоему деду, конечно, может, он в курсе, но я не звонил ему никогда, и боюсь напугать. — Женька? Здорово, — он протягивает руку и после крепкого рукопожатия пропускает в тёплую квартиру. — Ты чего это? Автобусы еле едут, пробки. У нас в городе пробки, вот те раз, — смеётся, ставя чайник. — Кофе? — Чай лучше, — отвечаю, вспоминая, какой кофе дед твой пьёт. — На рыбалку поедешь со мной на зимнюю? — Не, — трясу головой, — я тепло люблю. — Молодежь, — вздыхает, — нет в вас романтики. — Это с отмороженной жопой на льду сидеть что ли романтика? — уточняю, согревая руки о металлическую кружку. — Ничего ты не понимаешь, — Николай Иванович только отмахивается и подвигает мне вазу с сухарями. — Спасибо, изюм не люблю, — отказываюсь. Даже если бы любил, кусок в горло не полезет. — Вам Тёма не звонил? — Да как же, звонил утром, — отвечает, громко свой кофе прихлёбывая, как будто там не на один глоток в кружке. — Я ему сказал, нехер дурью маяться. Заберём потом машину, как снег сойдёт по весне, если откопаем, — смеётся Николай Петрович. — На электричке приедет. Взбодрившись, взгляд бросаю на часы. — Поеду встречу его, — говорю, из-за стола вскакивая. — Сядь, малахольный, — приказывает Николай Иванович, включив свой «заводской» рабочий голос. — Говорю же, пробки там, сейчас разминетесь в дороге, потом до вечера вас ищи по сугробам. Жди тут, через часик, думаю, доберётся. Допив чай, отказываюсь смотреть с твоим дедом НТВ и иду в твою комнату. Здесь всё так же, как месяц или несколько лет назад. Николай Иванович тебе предлагал ремонт сделать, но ты всегда отмахивался. Тут классно. Столько воспоминаний. В каждой мелочи. В каждой приклеенной к дверце шкафа наклейке, мы эту коллекцию вместе тут собирали, потому что мать мне дала пиздюлей за испорченную мебель; в каждом плакате, что мы с тобой вместе пиздили из журналов в супермаркетах. От тебя, наконец, приходит смс. Пишешь, что приедешь домой, кинешь шмотки, и ко мне в общагу. Решая сделать сюрприз, отвечаю, что буду ждать. Стоит только обнять подушку, которая хранит запах твоего шампуня, совсем немного, и просто запах вашего дома, уютного и надёжного, вырубает. Просыпаюсь от ледяных рук, что нагло лезут под толстовку со спины. — Блять, Щербаков, — рычу, выгибаясь на кровати. — Охуел? Смеешься тихо, стягивая шапку и расстегивая куртку. — У вас тут сонное царство, дед тоже спит, — шепчешь, продолжая раздеваться. Когда остаётся только футболка, трусы и носки, вытягиваешь из-под меня плед. — Снимешь? — дёргаешь меня за рукав. Толстовка летит на пол, а ты, меня к стене подвинув, ныряешь под бок и укрываешь нас. — Ты такой тёплый, — бубнишь, уткнувшись мне в шею. — Привет, — шепчу то ли тебе, то ли намечающемуся стояку. — Распечатки принёс? — Тебя только это волнует, маньяк-заучка? — выдыхаю, а ты хихикаешь совсем рядом с моим ухом. — Соскучился, — говоришь, просовывая руку мне под ребра и обнимаешь второй. — А ты? Прижимаю тебя ближе, зарываясь в отросшие волосы носом и дышу. Впервые с утра во все лёгкие и без назревающей тахикардии. — Почему не сказал, что приедешь на электричке? — Только деду написать успел и сеть опять сдохла. Жень? Сползаю ниже, чтобы лицом к лицу с тобой. Ты, похоже, ради этого и звал. Сам к губам тянешься. Меня опять этой лавиной нежности сбивает. Кровь по венам начинает течь медленнее, кажется. Как будто само время замедляется. Только ты, я и тепло. Губы у тебя горячие, мягкие и совсем не отдают сигаретами. — Не курил? — Хотел с тобой, — отвечаешь просто. — Но ты тут так уютно спал, что мне уже не хочется на холод. На улице пасмурно из-за непрекращающегося снега, а в маленькое окно свет почти не попадает. В комнате точно сумерки, и в этом свете черты твоего лица кажутся менее резкими. Веду на пробу по скулам медленно, ты вздыхаешь и за рукой тянешься, заставляя меня улыбаться, как идиота. — Хочешь поспать? — Нет, — говоришь и тоже улыбаешься. — А чего хочешь? — бьёшь по колену своим несильно и протискиваешь свою ногу между моих. — М? — Чтобы ты заткнулся. — Я Джинн, я исполню три твоих желания, — бубню и клюю в губы. Раз, два. На третий приглашающе приоткрываешь, позволяешь гладить языком, нырнуть неглубоко, чтобы своего коснуться. Не знаю, сколько времени проходит, пока мы лениво целуемся, почти не разговаривая. Как будто возвращаемся на дачу. Но шаги за стеной напоминают, что уже не вернуть те дни, наполненные тишиной, где были только мы, никакой суеты, учебы, друзей, которым дохуя интересно нос свой сунуть туда, где нам ещё самим не ясно. В дверь раздаётся тихий стук, после та с противным скрипом приоткрывается, запуская полоску света из коридора. — Спите? — спрашивает Николай Иванович, и, не услышав ответа, выходит, придерживая дверь, чтобы не скрипела. Через минуту с кухни доносится приглушенная возня и шум воды. — Это странно? — спрашиваешь, теребя пальцами край моей футболки, и задевая кожу. — То, что он никогда не говорил, что мы, ну… Слишком близки. — Он старый и мудрый, — усмехаюсь. — Щекотно, Тём. Сильнее щекочешь за рёбра, а когда взбрыкиваю, зажимаешь рот ладонью и наваливаешься сверху. Не то чтобы я собирался скрывать, что у меня стоит, до пенсии, пока вставать не перестанет совсем, но хотелось как-то этот низменный, нифига не трогательный момент оттянуть как можно сильнее. Просто потому что не знаю, как ты отреагируешь. Между нами никогда не было шуток ниже пояса. Как будто это что-то неважное. Все же и так знают, что там между ног, смысл вспоминать об этом или, тем более, акцентировать. В темноте не вижу, но знаю, ты краснеешь, насколько это возможно, с твоим типом кожи. Но не двигаешься. Не отскакиваешь, как от огня. Точно привыкаешь. Всё нормально. Просто ещё один член. Ничего критичного. Ничего нового. Понимаю, что не дышу уже с минуту, и рвано хватаю воздух ртом. Глубокий вдох, короткие быстрые выдохи. Как учат техники из интернета. — Всё нормально, — голос позорно выдаёт, что его владелец тот ещё пиздабол. — Это просто… Не обращай внимания, окей? С твоих губ срывается нервный смешок. — Как думаешь, сможем незаметно пройти на балкон? — Если нет, то как минимум одному из нас будет пиздец неловко, — так же нервно усмехаюсь, и, вопреки здравому смыслу, вместо того чтобы тебя немного оттолкнуть, обнимаю, снова втягивая в поцелуй. — Щербаков, не ёрзай, будь человеком, — выдыхаю в губы, когда несколько раз толкаешь бедром. — Я могу… ну, помочь как-то? — спрашиваешь, задыхаясь от собственных слов и смущения. — Ага, перестать ёрзать, например, — отвечаю спокойно. Не думать. Не акцентировать. Не давить. — Блять, — пинаешься и сдавливашь плечо рукой. — Ты понял, о чём я. Не думать. Не акцентировать. Не давить. Не вестись на такие наивные вопросы. — Ты хотел курить, — подталкиваю тебя, заставляя сесть, — Пошли. Надуваешься, но встаёшь. Копаешься в шкафу, ищещь домашние штаны, которые быстро напяливаешь. Накидываешь куртку, а я кутаюсь в плед. — Курить — здоровью вредить, — кричит твой дед, как сирена, когда скрип уже балконной двери нас выдаёт. — Когда ты солидол принесёшь уже с завода, память подводит? — кричишь в ответ и заталкиваешь меня, смеющегося, на холод. — Давай быстрее, дубак. Берешь из кармана пачку, там как раз одна сигарета осталась. Ещё когда я уехал. Реально без меня не курил? Прикрываем зажигалку в четыре руки, потому что ветер задувает во все щели вашего видавшего виды балкона. — Завтра к первой? — спрашиваешь после затяжки. Киваю. — Останешься? — Ты уже и дня без меня не можешь? — спрашиваю со смешком, а ты молча куришь дальше. Из моих дрожащих рук. — Я прямо чувствую, как ты загнался. — Я не имею права на рефлексию по поводу кризиса ориентации? — спрашиваешь резко. Тушу сигарету и притягиваю тебя, слабо сопротивляющегося, к себе в одеялковые объятия. — Придётся вставать хуй знает во сколько, чтобы мы успели забрать утром из общаги твои распечатки.

***

Последняя неделя перед новым годом давно проклята всеми студентами, а особенно должниками и теми, кто вспомнинает, что числится в универе, только когда зачеты машут ручкой с оттопыренным средним пальцем. Я, как уже слетевший со степухи, предпочёл бы не рвать жопу, но ты упорно врываешься в мой дзен со своей паничкой, конспектами и красными от недосыпа глазами. И ебучая эмпатия не дает спокойно пинать хуи, пока ты в шаге от того, чтобы открыть форточку. Вариант «а» — выйти в окно, чтобы не видеть больше этот пайтон (язык программирования), вариант «б» — начать орать халява приди с вытянутой в руке зачеткой. И если от первого физически я тебя удержать смогу, то от ментального падения в яму суеверий, сомневаюсь. Так что я уныло, но пытаюсь готовиться к сессии, валяясь на кровати в собственной комнате в общаге в обнимку с выклянчаными у Вани конспектами, пока ты в позе вопросительного знака на моем ахуевающем от такого ноуте пытаешься кодить какую-то прогу. Мы-то с ним думали, что его максимум пиратский фотошоп. — Тебе разве на пару не надо? — спрашиваешь, не отводя глаз от экрана. — А тебе? Мы постояли традиционно в курилке перед первой парой, Игорь одним взглядом загнал Легкова в корпус, потому что тот додумался прийти в минус двадцать без шапки, типа и в капюшоне норм, нихуя не норм, я-то знаю, я тоже без шапки. Куртка у меня новая, а за остальными зимними вещами я так домой и не сходил, так что, мы с тобой на улице тоже не задержались. Со второй пары я ушёл потому что у тебя окно, а в универе холодно пиздец. Не то чтобы в общаге у нас Мальдивы, но хотя бы можно посидеть без куртки. Да и не буду врать, даже просто побыть рядом, когда ты днями и ночами обнимаешься исключительно с учебниками по информатике, уже приятно. В редкие случаи, когда мне все-таки удаётся затянуть тебя в кровать, у тебя дома или здесь, ты сначала тупо лежишь мертвый, пока в твоей красивой голове продолжают идти математические процессы, нам гуманитариям не доступные, а потом, когда вспоминаешь, что я лежу рядом… Ты испытываешь моё терпение. Как будто проверяешь границы. Нихуя не аккуратно, не постепенно и — а пососать тебе не завернуть, Женя — уж тем более не спрашивая разрешения. Не знаю где там между кодами в твоей черепушке возникает желание узнать, а можно ли притереться к моей заднице. Или залезть руками под футболку, под ремень на пояснице. Как я отреагирую, есть погладишь сначала с внешней стороны бедра, а потом внутри. Смогу ли ответить, сколько будет трижды два, если сначала твои губы побывают у меня на ухе. Ты легко мог бы узнать, что я об этом думаю, точнее, что об этом думаете мой член, если бы после того случая упрямо не делал вид, будто его не существует. Даже когда моим стояком можно колоть грецкие орехи, ты смотришь мне в глаза и, ткнувшись напоследок носом в мою щеку, спрашиваешь буду ли я чай. Самое интересное, что собственный вставший член тебя походу не интересует в той же степени, что и мой. И это пиздец. Потому что я хочу не чай, а кончить. И заставить кончить тебя. Но я не для того ждал столько лет, чтобы какой-то спермотоксикоз всё испортил. Я, блять, просто не имею морального права давить. Разве не я ещё месяц назад был готов всю жизнь радоваться лишь тому, чтобы просто иметь возможность видеть тебя каждый день? В конце концов, никто ещё не умирал от стояка, правда? — Препод написал, что заболел, так что на третьей у меня тоже окно, — говоришь и удостаиваешь меня усталого взгляда красных глаз. — Я у тебя побуду, лады? — Угу, я не пойду больше сегодня в универ, оставайся, сколько хочешь, — отвечаю, откидывая исписанную на все девяносто шесть листов тетрадь на пол. — У тебя философия, а я могу и один тут посидеть, — киваешь на подвисший ноут. — Тëм, — тянусь, свиснув с постели, и ловлю тебя за штанину. — Даже техника не вывозит уже, иди полежи со мной. — Хуевая идея прогуливать на зачетной неделе, не? — слабо сопротивляешься, когда я, обхватив ножку стула, двигаю тебя к себе. — Фомина классная тётка, тем более допуск у меня уже есть. Вздыхаешь и, шлепнув меня по руке, говоришь: — Игорь тебя удушит проводом от чайника за свежие царапины на линолиуме. — Обещай, что кремируешь меня и развеешь по пути следования четвертого трамвая. Фыркаешь, но толкнув меня к стене и вытащив плед, ложишься рядом и укрываешь нас. — Игорь не придет? — Он уже видел, как мы с тобой целовались, — говорю, потираясь своим носом об твой. Тёплый. — Ага, и не был удивлён от слова совсем. — Тебе было бы меньше стыдно, если бы он закатил истерику? Или набил бы нам морды? — спрашиваю, притягивая тебя ближе к себе. — У него сегодня пять пар, а потом работа, никто не придет. Угукаешь куда-то мне в плечо и вздыхаешь: — Мы видимся каждый день, но я по тебе скучаю, это клиника. Сжимаю тебя крепко-крепко и опускаю лицо в твои волосы. Отросли, в школе ты всегда стригся стабильно раз в месяц, а сейчас с тридцать первого августа ни одни ножницы тебя не касались. От снега они становятся мокрыми, а потом в тепле немного вьются. Красиво до лёгкой боли где-то в районе сердца. — У матери есть знакомые в психдиспансере, надо попросить, чтобы нам оставили пару коек на зимние каникулы. Поднимаешься выше, чуть надо мной нависая. Волосы падают на лицо, но рассматривать тебя не мешают. — Мне нравится. — Чем не романтическое путешествие, — ухмыляюсь, подавшись к тебе и сразу получая тёплый влажный поцелуй. Твой язык мажет по губам, просясь внутрь, и кто я такой, чтобы отказывать. Под тобой и под одеялом становится жарко. От твоего языка, толкающегося мне едва ли не в глотку, становится, блять, горячо. А ещё тесно в определённых местах. Местах, на которых ты буквально сидишь. Сидишь и, мать твою, практически потираешься, явно чувствуя, что у меня стоит. Не идешь делать чай и даже не делаешь вид, что не существует никаких членов. Дергаешься, когда немного ощутимее, чем обычно, прикусываю тебе губу, прокатываешься от этого по мне грубее, вырывая предательский стон. Сука. Замираешь, опуская глаза на мои губы и дышишь тяжело. Придерживаю тебя за талию, но осторожно, чтобы ты в любой момент мог слезть с меня, если что-то… — Жень, — говоришь и поднимаешь глаза. — Мм? Серьёзно, Жень? Тебе больше нечего сказать? — Я, — затыкаешься, а мне становится неловко, потому что ты хотя бы пытаешься, видимо, что-то сказать, пока я способен только на жалкое мычание. — Тем, всё нормально, ладно? — беру твоё лицо в руки и нежно целую, в губы, щеки, нос, лоб, веки. — Если ты не хочешь, мы просто не будем придавать значения, я ведь уже говорил. Можем просто целоваться или обниматься или… — Я хочу, — перебиваешь, пуская ток по венам. — И я видел, как ты пялишься на мой член, блин, просто обниматься, ага. Ещё скажи за руки держаться. — Щербаков, я серьёзно, — не даю тебе слезть, внезапно почувствовав, что сейчас нельзя. — Я умею ждать, окей? — Ты глухой? — специально притираешься, намекая, что я проигнорил то, что ты сказал, и повторяешь: — Я хочу. — А как же целибат? — усмехаюсь нервно, поглаживая тебя по щекам большими пальцами. — Я не хочу, чтобы ты нарушал данные себе же обещания, если не уверен, не хочу, чтобы жалел потом, — перехожу на шёпот, потому что говорить правду вслух чертовски тяжело. — Я уже чувствую больше, чем… Чем раньше. И я серьёзно хочу. Не только членом, понимаешь? Дрожишь явно не от холода, учитывая то, как жарко нам под одеялом, сползающим с твоих чуть заострившихся после болезни плеч. — Хорошо, ты хочешь, — вздыхаю, уложив одну руку тебе на шею. — Но? Прикусываешь губу. Да, я тебя знаю, как себя самого, Тëмочка. — Я хочу с тобой, но пока не понимаю, как именно, — выдаешь и краснеешь. — О, — понимаю, что похож на идиота, но больше ничего не могу сказать. — Не загоняйся, хорошо? Ты думаешь слишком много, Тëм. Мы никуда не спешим, помнишь? Киваешь и выгибаешься в спине, когда мои пальцы пробегаются по твоему позвоночнику под толстовкой. — Но ты хочешь, — не могу не улыбаться, за что получаю от тебя, смущенного, ногой по колену. — Прости, я просто… Нам ведь необязательно сразу трахаться, можно начать с малого. — Н-например? — вздрагиваешь, когда моя ладонь ложится на твою ягодицу, подталкивая проехаться по стояку. — Дисклеймер, следующая фраза может прозвучать так, как будто, я извращенец. Можно тебя потрогать? — задыхаюсь от собственного вопроса. Ты снова киваешь и стараешься расслабиться, пока мои ладони мягко скользят по твоей спине, рукам и бёдрам, там где можно коснуться не через шмотки, трогаю аккуратно, пытаясь не только сделать приятно, но и успокоить. Через несколько минут ты прикрываешь глаза и вздыхаешь. Принимаю это за разрешение и веду руками дальше, глажу внутреннюю сторону бёдер и, немного в отместку, избегаю пока члена. Или потому что руки дрожат. Не только от возбуждения. Скорее, от понимания, что это ты. Со мной. В моих руках. Ты. Я могу тебя трогать. Могу дышать тобой. Ловить твои вздохи. Могу разрешить себе мысль о том, что услышу стоны. Тытытытытытыты. — Можно? — спрашиваю не своим голосом, невесомо очертив ребром ладони контур члена. — Пожалуйста, — едва не всхипываешь, машинально толкая бедра вперёд, к моей руке, и снова проезжаясь по мне. — Поцелуешь меня? — прошу, поглаживая ширинку, и с губ снова слетает стон, который тонет уже в твоих, когда снова толкаешься, мне в руку, охуенно двигаясь на мне. Становится всё равно на тесные джинсы и на грубую железную молнию. Свои. — Можно расстегну? — шепчу между поцелуями и тереблю собачку. — Д-да, расстегни, — шепчешь в ответ. — Бля, — слетает с твоих губ громкое, когда касаюсь сквозь трусы. — Ты мокрый, — говорю завоженно, просто мысли, которые невозможно удержать в голове. Превращаются в слова и срываются быстрее, чем успеваю подумать, что это может тебя смутить. — Заткнись, мвх, — прикрываешь себе рот и активнее трешься. Мой стон сразу же догоняет твой. Кайф. Это чистейший кайф. Сжимаю сильнее и уже по-настоящему дрочу тебе поверх белья, нуждаясь в новом стоне, как умирающий. — Солнышко, убери руку, — прошу, нежно касаясь твоей кисти, и с добрым смешком уворачиваясь от поцелуя. Сдавшись, буквально ложишься на меня, отчего двигать рукой становится тяжелее, но зато давление на собственный член усиливается до предела, а когда новый невозможный стон льется мне прямо в ухо, яйца поджимаются и крышу срывает окончательно. — Пиздец, — усмехаюсь, отталкивая тебя, чтобы перевернуть и уложить на лопатки. Всхлипываешь, когда ладонь возвращается на влажную от преэкулянта ткань. Оргазм расслабляет, но слышал бы ты мои мысли сейчас, Тëмочка. Я бы вымыл себе рот с мылом, если бы пришлось сказать вслух, всё то, что я хочу с тобой сделать сейчас, когда ты, извиваясь и приподнимая бедра, буквально в шаге от того, чтобы кончить, улыбаешься, прикрыв глаза. Выглядишь охуенно целовательно, так что не могу отказать себе. Твои губы такие мягкие, и сколько бы мы не сосались, на них всё равно остаётся вкус твоей гигиенички, которая вроде бы вообще без вкуса. — Мвх, — громко, с надрывом. Вау, похоже, ты близко. — Такой красивый, — шепчу тебе в губы, ловя новые стоны. — Хочу сфоткать тебя, когда ты кончишь. — Блядь, — дергаешься, выгибаясь над кроватью, а я продолжаю двигать рукой, пока под ней пульсирует и становится горячо и мокро. Утыкаюсь тебе в шею. Хочется урчать. Охуеть. — Ты должен мне трусы, придурок, — пинаешься, но противореча себе обвиваешь мою шею руками. — Можешь ходить без них, приличным людям трусы не нужны, — усмехаюсь и, клюнув тебя в губы, встаю, чтобы найти две пары чистых. Несмотря на то, что уходить ты не хочешь, четвёртую пару, к которой ты всё же успеваешь докодить задание, после того, как переодеваешься, никто не отменял. Обнимаю тебя перед дверью. — Сколько у тебя пар завтра? — Три, — отвечаешь, ведя носом по моей шее. А я думаю, что наша разница в росте существует как-будто бы ради этого самого момента. — Завтра Цербер на вахте в общаге, подожду тебя у вас в корпусе, переночуешь у меня? — У меня на четвёртой зачёт, — зарываюсь носом тебе в волосы, стягивая уже надетую шапку. — Там автоматы практически у всех, так что минут десять займёт. — Ну, я пошёл? — спрашиваешь, приподнимаясь на носочки, чтобы нежно коснуться губ. — Ненавижу информатику, переводись ко мне на худграф, заставлю Алëхина отдать тебе коспекты. — Ты же ныл, что у него почерк непонятный, — усмехаешься, надевая шапку, и пытаешься затолкать под неё волосы, чтобы снова не мокли под снегом. — Ты языки программирования понимаешь, блин, а тут всего лишь каракули. Обнимаешь снова и скрываешься за дверью. А меня затапливает. Нежность.