На качелях

***

— Единственная четвёрка, Щербаков, — ною, не переставая биться головой о твоё плечо. — Ты, блядь, отпустишь уже может? — У этого все пятёрки, — бубнишь, натягивая Лёне на глаза капюшон. Если раньше тебе надо было быть лучше Легкова в футболе, то теперь ещё и в учёбе. Боюсь представить, что будет с твоим эго летом, когда сессия совпадёт с игровым сезоном. — Здарова, студенты, — с лестницы орёт Макс, а сзади с заранее недовольным видом идёт Алёхин, знающий, что уже через пару секунд его парня ака всеобщего общажного любимчика, облапают со всех сторон и утащат от него. — Лицо попроще, — фыркает Игорь. Чёрт знает как вообще наша компашка образовалась, учитывая то, что Игорь на дух не переносит шумного общающегося на языке флирта Макса и немного высокомерного и много саркастичного Алёхина. Честно говоря, Игорь и от нас-то не в восторге, но тут у него нет выбора: вы с Лёней слиплись как два пельменя на дне кастрюли ещё в начале года. Алёхин в свою очередь Игоря тоже не любит, но он так же не блещет человеколюбием, так что они частенько на пару закатывают глаза и обмениваются «убейте меня» взглядами. Тридцать первого мы в числе немногих общажных, не разъехавшихся домой, и тех, кого смогли протащить хитростью, лестью или банальными конфетами и шампанским для вахтёрши, собираемся на нашем этаже, чтобы убить время до курантов. Игорь говорил, большинство потом расходится по комнатам, отмечая уже в узком кругу, некоторые остаются на этаже, но становится тухло. — Чья бы корова мычала, — закатывает глаза Ваня, запрыгивая на подоконник между нами. — Нехер тут тискаться. Вечер проходит весело. Макс, к удивлению всех, намертво приклеивается к довольному Алёхину, не стесняясь виснуть на нём, а когда он рядом, Ваня становится не таким невыносимым, травит шутки на пару со своим парнем, даже Игорь, как бы ни старался сохранить репутацию парня с ебалом-кирпичом, сыпется и прыскает в кулак, теряя в такие моменты строгость и машинально сжимая руку на плече Лёни. Ближе к ночи в коридорах тушат свет и из освещения остаётся только парочка полудохлых гирлянд, работающих на батарейках и отсвечивающий от фонаря снег на крышах частного сектора, куда выходят окна. Кто-то приносит колонку и врубает какую-то попсовую дрянь, но никто не жалуется. Не слишком громко, чтобы мешало слышать друг друга тем, кто хочет потрепаться, но достаточно для тех, кому хочется потанцевать. — Я бы так не смог, — говоришь мне на ухо, отвлекая от того, на чём я был сосредоточен последние пару минут. Твоих пальцах, зажатых между стеной и моей поясницей. Специально ли я надел тонкую футболку, а не худак? Ни в коем случае. Прослеживаю за твоим взглядом и вижу у противоположной стены Ваню и Макса. Последний теребит шнурок чужой толстовки, и что-то говорит с присущей ему игривостью, а Алёхин разве что слюни не пускает. — Почему? — наклоняюсь ниже, чтобы ты точно расслышал. — Это слишком, — тушуешься, пряча взгляд, а рука, греющая и немного отвлекающая, исчезает. — Не в том смысле, что это плохо, просто… — Просто? — наклоняюсь ещё, ехидно заглядывая тебе в глаза. — Стесняешься? — подхожу ближе, практически прижимая тебя к стене. — Перестань, — краснеешь, упираешься рукой мне в грудь, грубо отталкивая. — Я, блять, сгорю со стыда. Сжалившись, возвращаюсь обратно к стене, упираюсь лопатками. — Тебе и не нужно, — пожимаю плечами и жду, пока повернешь голову, чтобы повторить, глядя в глаза. — Тебе не нужно, Тём. Ты это ты, а не кто-то ещё. — Мне бы хотелось быть проще, ты всегда говоришь, что я слишком много думаю, что загоняюсь, но я не могу по-другому, и это, — ты вдруг заикаешься и прикрываешь глаза, а кулаки твои сжимаются. Чувствую, что прямо сейчас в твоей голове рождается что-то, что лучше уничтожить на корню. Поэтому аккуратно, чтобы не смутить, беру не за руку, а за предплечье и веду в сторону нашей с Игорем комнаты. Дверь заперта изнутри, так что, выругавшись, оставляю тебя чуть в стороне а сам громко стучу и, не получив реакции, стучу ещё раз. Через пару минут дверь открывает Игорь. С обычным игоревским выражением лица протягивает мне наши куртки и телефоны. Как будто нет на шее у него назревающего засоса, и лицо не красное, как советский флаг. — Очень мило с твоей стороны, — фыркаю, но вещи забираю. Помню, что говорил, что сегодня в общаге ночевать не буду. Из комнаты выглядывает лохматый, с такими же осоловелыми глазами Легков и кивает, как бы спрашивая, долго ещё. — С наступающим, — давлю лыбу, не давая Игорю закрыть дверь. Когда у меня ещё будет возможность пообламывать своему любимому соседу секс. — Угу. Пока, — Игорь подталкивает меня коленом, чтобы запереть. — У тебя, кстати, футболка наизнанку, — кидаю вдогонку, радуясь тому, что мне удалось смутить его ещё сильнее, а на заднем фоне задушено хихикает Лёня. — Нахуй иди, — отвечает Игорь, и, наконец, щёлкая замком, добавляет, — С наступающим, сосед. Помогаю тебе заправить волосы под шапку, сам же наматываю шарф повыше и надеваю капюшон. Мороз немного отпустил, но зима всё ещё по-настоящему русская. — После двенадцати не запущу, — сообщает Цербер с вахты, когда подходим к двери. — Я не приду. С наступающим! После того, как спрятавшись за углом от ветра, докуриваешь, предлагаю вызвать такси. — Не хочешь пройтись? — предлагаешь, втягивая голову в плечи. — Или сильно холодно? — Пойдём, — соглашаюсь сразу же. Холод последнее, что меня сейчас беспокоит. Когда универ остаётся позади, а улицу уже не освещают фонари, а только снег и некоторые вывески, берешь меня за руку и, переплетя пальцы, утаскиваешь к себе в карман. — Тём? — Прости, — говоришь сбавляя шаг и останавливаясь. — Не хотел портить вечер. — Блять, — выдыхаю и, вытащив обе руки из карманов, обхватываю ими твоё лицо и, убедившись, что рядом никого нет, коротко, но вложив всю нежность, целую. — Не говори так. Ты ничего не портишь. — Мне иногда кажется, что тебе было бы лучше, — слышу, как громко сглатываешь, — с кем-то другим. С кем-то вроде Вани или Макса. С кем-то кто не будет бояться косых взглядов и… — Тём, мы в стране, где будут косо смотреть и за меньшее, в городе, где могут разбить ебало, если кому-то не понравится, как ты одет или как говоришь. — Макс не боится. — Макс идиот. Или оптимист. Максу повезло, он понимает себя с самого начала, его близкие его принимают, таким, какой он есть, его не выгоняли из дома, не пиздили за септум в носу. Мы уже дохуя разные, тебе не кажется? А Алёхин просто настолько проникся его взглядами на жизнь, что забыл, как самого его не раз мудохали за длинные волосы, которые он носил, пока не ебанул почти под ноль, когда поступил в универ, боясь повторения истории. Ты подвисаешь, стараясь уложить сказанное мной в своей голове. — Тебе не нужно никем притворяться, — снова тянусь рукой к твоему лицу и, дождавшись невербального согласия, глажу по щеке. — Просто будь собой, даже если только наедине, даже если за закрытыми дверями, плевать. Мне нужен ты, а не кто-то другой, понимаешь? Настоящий, — склоняюсь, чтобы коснуться твоего лба своим. — Я полюбил тебя, своего лучшего друга, пацана, которого я с детства знаю, и люблю уже хуй знает ско… Не даёшь мне договорить, касаешься губами сначала совсем легко, потом сам же напираешь, но прекращаешь так же резко. — Вау, — улыбаешься, поджимая губы. — Что? — улыбаюсь тоже. — Эй, что? Убираешь наши снова сцепленные руки в карман и шагаешь быстрее. — Ты меня любишь, — отвечаешь тихо, но я торможу, как вкопанный. — Серьёзно? — усмехаюсь глупо. — Я ведь уже ответил тебе, тогда, что это ты. Ты спрашивал, любил ли я кого-то, забыл? — Боже, — утыкаешься мне в плечо и начинаешь ржать, пока громкий смех не переходит в беззвучный. — Сказал, ага, после того, как поцеловал, блять, Жень. — И чё? — догоняю тебя, резко давшего по газам, и едва не сбиваю с ног, прокатившись по накатанной дорожке следом за тобой. — Ты тупой? У меня в тот момент в голове ничего не осталось, нашёл время, придурок, — пихаешь меня плечом и снова разбегаешься, чтобы прокатиться. — Да там и в другие моменты пусто, — хватаю тебя за капюшон. — Он спросил и не услышал ответ, а тупой я. Снова пихаешься, подленько пиная мою подошву, пока, пытаясь увернуться, не лечу в сугроб. Но, трижды ха, вовремя хватаю тебя на куртку и ты падаешь тоже. — Скажи ещё раз, я не услышал, — требуешь, осыпая меня снегом. — Я без шапки, Щербаков! — ору белугой, пусть все услышат, как ты надо мной издеваешься. — Я передумал. — Чё сказал? — загребаешь ещё больше снега. — Да люблю я тебя, — поражаюсь сам, как легко сейчас это говорить, как хорошо и тепло на сердце от этих слов, даже в сугробе. — Я пиздец тебя люблю, Тём. — Так-то лучше, — шепчешь с расползающейся по лицу улыбкой и, поднявшись сам, протягиваешь мне руку. — Вот, надень. — Отъебись, не снимай шапку, — пытаюсь напялить тебе твою нелепую бини обратно, но ты не сдаёшься. — Жень, у тебя голова от снега мокрая, заболеешь. А у меня всё равно там мозгов нет, да? — Ой, иди ты в жопу, — смеюсь, но позволяю натянуть шапку себе на голову. — Тём, тут пиздовать ещё минут сорок, а Новый год через тридцать. Такси высаживает нас без пятнадцати у вашего подъезда, на этаж забегаем наперегонки, как в детстве, звонишь в дверь, но никто не открывает. — Уснул? — Не, он спецом весь день проспал, чтобы не уснуть до курантов, — отвечаешь, вставляя ключи. — Дед, мы дома. И где он? — Позвони, — советую, стягивая куртку и помогая раздеться тебе, пока ты ловко перекидываешь телефон из одной руки в другую. — Ты где? — спрашиваешь, переключаясь на громкую. — А вы что дома уже, молодежь? — удивляется твой дед. — Я в гостях. — У кого? — Женёк, скажи моему внуку, что ему нос на базаре оторвут. — У него свидание под куранты, клади трубку, — смеюсь, тыкаясь ледяным носом тебе в тёплую шею. — Ишь, прохвост, — усмехается Николай Иванович. — Дед, я надеюсь, тебе не надо рассказывать про безопасность? — угараешь и, когда слышишь из трубки возмущенное кряхтение вперемешку с матом, желаешь хорошо встретить Новый год и завершаешь вызов. — Я догадывался. — Пизди побольше, — щёлкаю тебя по носу, целую легко и иду включать гирлянды на кривоватой, но настоящей, пахнущей хвоей елке. В зале сразу становится так по-домашнему уютно, что щемит в груди. У нас дома всегда к новому году всё было завешено модными белыми с голубым отливом гирляндами, и такая же белая, искусственная ель, не добавляла тепла. Врубаю телек, подкручиваю отходящий провод, а ты приносишь два стареньких хрустальных бокала и бутылку шампанского. — Серьёзно? — усмехаюсь, наблюдая, как наполняешь бокалы. — Ты же его терпеть не можешь, — принимаю из твоих рук один. — Да пофиг, Новый год же, — улыбаешься, а я тону в твоих светящихся счастьем и отблесками разноцветных огоньков глазах. — Мы мандарины забыли купить. — Что делать? Позвоним в Кремль, чтобы отменяли? — Бесишь, — не перестаёшь улыбаться. — Начинается. Под традиционную речь просто пялимся друг на друга как два дурака и улыбаемся, на диван так и не сели. Стоим, я ссутулившись, ты задрав голову. — Пять, четыре, три, два, один, — отсчитываешь, не отводя взгляда. — С Новым годом, — чокаемся, ты пригубляешь едва и кривишься, я выпиваю залпом и убираю бокалы на тумбочку. — Иди сюда, — обнимаю за талию, притягивая ближе, — С Новым годом, Тём. За поцелуем сам тянешься, руки на мою шею кладешь уже машинально, привык. Я тоже привык. Привык чувствовать тебя, ловить малейшие перемены настроения в поцелуе, привык к твоему телу под своими руками, к твоему запаху так близко, к тому что можно его сцеловать с твоей шеи. Привык к тому, что тебе всегда мало, к тому какой ты сладкий, когда льнёшь сильнее и целуешь медленно и тягуче. — Это был классный год, да? — спрашиваешь, прикрывая глаза и подставляя шею. — Очень, — веду языком от кадыка к подбородку, по линию острой челюсти, — особенно конец. Самый лучший. — Что ты загадал? — шепчешь, выгибаясь в спине, когда моя рука ныряет тебе под одежду, а пальцы скользят по позвоночнику. — Тебя, — отвечаю, снова накрывая твои мягкие губы своими. Твои пальцы в моих волосах, оттягивают, но когда через не хочу отрываюсь, сам тянешься. — Я уже у тебя есть, зачем на это тратить желание? — Тебя, — повторяю уверенно. — Всё равно тебя. Мне больше ничего не нужно. — Жень, — целуешь в угол губ, в щеку, под подбородком. — Я тебя люблю, — слова сами слетают с губ. — Я такой долбаёб, Тём. Такой трус. Но как же я тебя люблю. Можно буду постоянно говорить? Я тебе столько их задолжал. Люблю тебя. Втягиваю поочерёдно твои губы, сминаю своими, дышать тяжело, сердце сжимается. — Я тебя люблю. — Пойдём, — берешь меня за руку и спиной вперёд, не переставая целовать, движешься в свою комнату. — Можно? — дёргаешь край моей футболки. — Ты можешь не спрашивать, — улыбаюсь, возвращаясь к твоим губам на пару мгновений, а потом в четыре руки снимаем мою футболку и твой свитшот. — Люблю тебя. Медленно спускаюсь поцелуями по твоему телу. Губы. Плечи. — Я тебя люблю. Чуть больше внимания выступающим ключицам. Грудь. — Самый красивый. Всхлипываешь и снова впутываешь пальцы мне в волосы, стоит только задеть губами сосок. Поднимаю глаза, встречаюсь с твоими, немного прикрытыми, и втягиваю в рот. — Твою мать, — выдыхаешь одним словом и прикусываешь губу, подталкивая меня действовать дальше. Меняю нас местами и сажусь на кровать, а тебя притягиваю ближе, оставляя руки на талии. Ты похудел с лета, как будто бы стал суше, на самом деле просто подзакинул качалку, когда закончились тренировки по футболу. А, может, просто становишься старше и последние следы детсткости исчезают. Ловлю губами второй сосок, на пробу обвожу языком и, услышав над головой тяжелый вздох, слегка оттягиваю зубами. Торможу себя мысленно, но каждая попытка — как дёрнуть стоп-кран в поезде, кажется, слышу лязг колёс о рельсы, скрежет и мат машиниста. Осторожно. Нельзя разгоняться. Повторяю себе словно мантру, но тело действует на опережение. Тело так давно ждало, что какой-то несчастный мозг над ним имеет чудовищно мало власти. Её хватает лишь на то, чтобы оставаться на сколько это возможно нежным. Не вгрызаться в рёбра, а лишь слегка касаться зубами, следом сразу же зацеловывая неслучившиеся укусы. Язык ныряет в пупок быстрее, чем в голове включается сирена — красный уровень опасности. Сквозь шум крови в ушах слышу, ты что-то шепчешь, слов не разобрать, но руки твои машинально поощряют, не давая отстраниться. — Серьёзно? Необычная эрогенная зона, — усмехаюсь и снова медленно обвожу впадинку языком. — Пошёл ты, — голос твой совсем не убедительный. Голос, от которого у меня кровь закипает, а руки опускаются ниже поясницы, пока твои смыкаются сзади моей шеи. Покрываю весь живот мягкими влажными поцелуями, особенное внимание уделяю самому низу, у кромки джинсов, разрываясь буквально между необходимостью остыть и желанием сгореть окончательно. — Так куда мне пойти? — поднимаю глаза, не прекращая медленно целовать. Взгляд у тебя пьяный, как будто выпил не пару банок пива несколько часов назад. Мне жизненно необходимо видеть больше, чем позволяет мерцание гирлянды из зала, поэтому, с трудом оторвавшись, откидываюсь на кровати и нашариваю рукой выключатель настольной лампы. Выпрямиться обратно ты не даёшь, толкаешь рукой в грудь и, усаживаясь сверху, отвечаешь: — Вот сюда. — Люблю тебя, — повторяю, точно ты успел забыть, и готов повторять ещё и ещё, но затыкаешь, грубо пихая мне в рот свой горячий и мокрый язык. — Ахуеть, — хриплю, когда отрываешься на мгновение, чтобы уже в следующее не только снова языком толкнуться в мой, но и проехаться по бёдрам со всеми вытекающими последствиями. Толкнуться и заставить меня простонать тебе в рот и сжать руки на твоей заднице. Ты дергаешься снова, увеличивая давление на мой член, и меня совсем ведет. Прижимаю тебя ещё ближе и, приоткрыв в наслаждении рот, откидываю голову назад, приглашающе открывая шею. Ты, в отличие от меня, не аккуратничаешь. Уверен, скоро шея у меня будет выглядеть пугающе, но блядь… — Я как будто сплю, — выдыхаю тихо, будто нас кто-то может услышать. — Всё ещё не верю, что ты со мной. — С тобой, — шепчешь в ответ и тянешься выше. — Поцелуй. — Ты такая плакса, Щербаков, — сам двигаю тебя на себе, когда ты, теряясь в поцелуе, замираешь. — Я очень сильно тебя люблю. — Женя, — тянешь моё имя так сладко и так, сука похабно, захлебываясь очередным стоном, что я понимаю, ещё немного, совсем чуть-чуть и у меня тормоза сорвёт нахуй. Это просто невозможно. Ты невозможный. — Детка, пожалуйста, — сжимаю твои бёдра, не давая дальше тереться и ты всхлипываешь, — притормози. — Нет, — тыкаешься, как котёнок, мне в губы, лижешься буквально. — Да, Тёма, — в противовес словам отвечаю на поцелуй, но вовремя ловлю твои руки, лезущие мне в штаны. — Почему? — дышишь тяжело и шумно, пытаясь смотреть мне в глаза, а не на губы, получается, откровенно говоря, дерьмово. И это меня убивает. — Ты не хочешь? — Я, блять, очень хочу, Тём, — целую тебя снова, не давая углубиться. — Мы с тобой слишком завелись сейчас, понимаешь? — Назови меня ещё раз, — выдыхаешь мне на ухо. — Деткой? — руки снова сползают на твою талию, какая же она узкая. Хотя ты вообще не из субтильных тонких мальчиков. Вместо ответа с твоих губ слетает очередной стон, грозящий мне скорой, сука, смертью. — Я тоже хочу, — льётся мне в ухо вместе с твоим обжигающим дыханием. — Большего. Сжимаю тебя в своих объятиях так крепко, чтобы немного привести в чувства. — Давай немного сбавим обороты, хорошо? Смотришь без понимания, а на глаза накатывают слёзы. Если бы я раньше знал, какой ты можешь быть… Мне такое даже, блять, не снилось. — Ты же не хочешь чтобы мы сейчас сделали друг другу больно, правда? — спрашиваю, беря твоё лицо в ладони. — У нас смазки, даже резинок нет. А у тебя нет… — У меня есть, — перебиваешь. — Опыта, — договариваю, не успев обработать только что озвученные слова. — Что? — Презервативы, — отвечаешь, улыбаясь слегка смущенно. — Смазка тоже, — ты снова меня целуешь, но я замираю, пытаясь переварить. Я приподнимаюсь, осторожно отталкивая тебя на кровать, и встаю. Хватаешь меня за руку и пялишься на распирающий штаны стояк, что оказывается прямо напротив твоего лица. — И где они? — нагло ищу по ящикам стола, но ничего не нахожу. — В шкафу, — говоришь хрипловато, — верхняя полка. Не то чтобы ноги хорошо меня сейчас держат, но на пару шагов сил хватает. Открываю дверцу и на меня падает какая-то футболка, которую я небрежно отбрасываю на пол. Окей, верхняя полка. — Ебать, — усмехаюсь, доставая на свет большой флакон лубриканта на водной основе и упаковку презиков на восемнадцать штук. — Это на случай следующего карантина? — Заткнииись, — шипишь, швыряя в меня подушку. — Ты… Ты куда? — У тебя всё ещё кое-чего нет, — наклоняюсь, чтобы поцеловать тебя. — Мы это исправим, но не сегодня, хорошо? — Ты имеешь ввиду?.. — Ага, я в душ, — слегка прикусываю твою губу и зачарованный взгляд толкает на какую-нибудь глупую пошлость, поэтому, не разрывая зрительного контакта, говорю: — Моя детка ведь всё ещё хочет трахаться? — Ты невыносим, ненавижу тебя, — хнычешь, толкая меня ногой в живот, и закрываешь пылающее лицо руками. — Я люблю тебя, детка.

***

На душ уходит по ощущениям целая вечность, как бы я не старался справиться побыстрее. И как бы не отвлекал ноющий до боли, требующий хотя бы немного внимания, но лишенный его член. — Тебе, — сглатываешь, заметив, что я вернулся в одних трусах, — мать звонила. — Давно? — опускаюсь рядом с тобой на кровать, оставляя сзади презервативы и уже открытый флакон. — Почти сразу, как ушёл. Перезвонишь? — Утром, — бросаю небрежно, хотя на душе становится неспокойно. Её дежурное поздравление, как всем дальним родственникам, мне сейчас точно не хочется слушать, скорее всего, её отец уговорил. — Почему ты всё ещё в джинсах? — усмехаюсь, расстегивая пуговицу, а следом за ней и ширинку, — Приподнимись, — послушно поднимаешь бёдра, а я, воспользовавшись возможностью, и чтобы лишний раз не отвлекаться, захватываю сразу и бельё. — Чшш, — улыбаюсь, когда ты вздрагиваешь и мягко целую сначала живот, а потом жесткое гладкое бедро. — Чувствую себя бревном, — снова прикрываешь глаза и разочарованно стонешь, когда я поднимаюсь и раздеваюсь сам. — Чушь не неси, — возвращаюсь к тебе, усаживаясь на бёдра. — Я не слишком долго? — спрашиваю, принимаясь снова вылизывать твою шею и такие охуенные, тонкие и острые, ключицы. Вместо ответа отталкиваешь меня, оказываясь сверху и отвечаешь тем же. Мажешь губами по шее, груди, животу, спускаешься ниже. — Тронешь член, я сразу кончу, — предупреждаю, заметив куда направлен твой взгляд. — Вряд ли я буду хорош, — говоришь, прикусывая губу. — Не начинай снова, хорошо? — тяну тебя выше, чтобы поцеловать. — Не думай много, отличник. — Научишь меня? — шепчешь, просовывая руку под мою приподнятую спину. — Ага, — опускаю руку и поглаживаю твой горячий член, но ты ее перехватываешь и сплетаешь пальцы. — Потом. Целуемся снова, это всё ещё безумие. Ты и я. Без одежды. За окном то и дело взрываются фейерверки. — В чём дело? — чувствую, что тебя едва заметно трясёт. Качаешь головой и углубляешь поцелуй. Отвлекаешься, чтобы взять презик. — Сука, — упаковка никак не поддаётся, — надо было открыть пачку заранее. — Возьми ножницы, — говорю спокойно, замечая, что ты начинаешь нервничать. Прижимаешься лбом к моему плечу, оставляя легкий чмок, и встаёшь. Ножницы, конечно же, украл, походу, домовой, но ты умудряешься под мои мольбы не порезаться, победить плёнку канцелярским ножом, возвращаешься на кровать, я забираю упаковку, вытряхивая резинки прямо себе на живот. Вижу, что руки у тебя дрожат, но пакетик не отбираю. — Блять, — роняешь сначала сам пакетик, а потом и резинку. — Эй, — зову тебя, накрывая своей ладонью твою, — это всего лишь я, тебе не о чем волноваться. — Я не волнуюсь, — отвечаешь резко, вырывая руку и раскатываешь наконец, не без неудач, презерватив. — Конечно, — отвечаю, сглатывая. Физически ощущаю, как настроение в комнате меняется. Как оно меняется между нами. Беру в руки смазку и выдавливаю на ладонь. — Можно? — протягиваю её к твоему члену, чтобы смазать. Киваешь и опускаешь голову, пряча глаза. Ты пиздец как напряжен, желваки на лице ходят, как и всегда, когда пытаешься сдержать слёзы. Я убираю руку, вытираю остатки лубриканта о свою ногу и запускаю пальцы в твои волосы. Мягко массирую и притягиваю ближе, чтобы поцеловать. Расслабляешься немного и опускаешься на меня всем весом. Обнимаю ногами, продолжая поглаживать. Первый всхлип улавливаю сразу, а потом поцелуй становится солёным. Ненавижу себя. Ненавижу себя, потому что не понимаю, что случилось. Ненавижу, потому что не знаю, что делать. Ненавижу в тысячу раз сильнее, если плачешь из-за меня. — Я что-то сделал не так? — спрашиваю, понимая, что собственный голос тоже даёт слабину. — Поговори со мной, — умоляю, стирая твои непрекращающиеся слёзы. — Тём, пожалуйста, только не молчи. — Ты не, — голос срывается, но, сглотнув, берешь себя в руки, — Ты не при чём. — Тогда в чём дело? — сцеловываю соль с щёк. — Я бесполезный, — выдыхаешь, утыкаясь лицом мне в шею. Глаза начинает щипать. Просовываю руку между нашими животами и снимаю презерватив. Он нам сегодня точно ни к чему. — Не смей так говорить, — глажу тебя по спине и по голове. — Помнишь, что я тебе сегодня сказал? — Я снова всё порчу. — Ты самый лучший, — целую в висок. — Самый любимый. Как тебе вообще такое может в голову прийти? Это ведь не из-за дурацкой упаковки? Скажи, что нет. — Нет, — выдыхаешь мне в шею. — Всё просто… Накопилось. — Не стоило нам торопиться, да? — Я хотел, Жень, я правда хотел, — обвиваешь руками, прижимая ближе, и подталкивая лечь на бок. — Не знаю, что со мной. Такая каша в голове. Может, мне всё-таки не нравятся парни? В груди жжёт, и я моргаю, пытаясь отогнать слёзы. Никто ведь не говорил, что будет легко, да? Но лучше бы плохо было мне. — Почему ты так думаешь? — Мне никогда никто не нравился, ну, физически. — Не заметил, что у тебя с этим проблемы, — отвечаю, пытаясь собрать мысли в кучу. — Потому что это ты. — Это… Хорошо? Или нет? Наверное, нет, если ты не в порядке, — усмехаюсь нервно, зарываясь носом в твои волосы. — Хочешь, — слова встают поперёк горла, я ненавижу себя за то, что собираюсь сказать, но ещё сильнее буду ненавидеть, если не скажу, — вернёмся к тому, что было? Будем просто друзьями, — задыхаюсь, практически вырывая себе сердце, — как раньше. — Ничего уже не будет как раньше, — мычишь, почти не отрывая губ от моего плеча. — А ты бы хотел? Резко приподнимаешься, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Нет, — воздух чуть ли не со свистом покидает мои лёгкие, если бы ты сейчас ответил иначе, я бы, наверное, реально умер. — Хочу быть с тобой, целовать тебя, хочу тебя обнять и никогда не отпускать. — Я так тебя люблю, — говорю в сотый за сегодня раз, но впервые с такими чувствами. Как будто только что практически потерял всё. — Я, — прерываю тебя, коснувшись губами. — Ты не должен ничего отвечать, ты мне ничего не должен, никому не должен. — И я тебя люблю, — говоришь твёрже, чем всё, что сказал до. — Я не был уверен. Только сейчас понял, что да. Я улыбаюсь, но слёзы всё же проливаются. — Не плачь, — просишь, покрывая поцелуями моё лицо. — Ну нет, пожалуйста. — Это от счастья, окей? — смеюсь, целуя тебя снова и снова везде, куда могу дотянуться. — Я принесу нам воды, и ты расскажешь мне каждую, даже самую тупую мысль, что мешает тебе спокойно жить, обещаешь? — Это обязательно? — Обязательно, сделаем вид, что оставили это дерьмо в прошлом году, хорошо? — Хорошо. Но перезвони маме. — Шантаж? — брови ползут вверх. — Угу, — прячешь слабую улыбку и разжимаешь объятия, выпуская. Я поднимаюсь, натягиваю твои штаны и под пристальным взглядом беру свой телефон. — Позвоню и пожалуюсь, что мой парень абьюзер.