На качелях

***

— Как у вас с Артёмом дела? — удивляет мать, а у меня суп, кажется, идёт носом. — Чё? — спрашиваю, откашлявшись. Сестра подленько смеётся и, пока никто не смотрит, скармливает коту, которого они завели, когда я съехал, уже третью фрикадельку. — А вы разве, ну, — мать пытается что-то сказать, видимо, на языке жестов, но всё же выговаривает сквозь зубы, — не вместе? — Схуяли? — слетает с губ быстрее, чем успеваю вспомнить, что материться в этом доме разрешено только отцу, и то потому что у него профессиональная деформация и девять классов школы, а остальные, по словам матери, приличные и образованные люди, не используют подобную лексику, им должно хватать словарного запаса. — С такого, что ты по нему уже лет пять сохнешь, — говорит отец. — Как там сейчас у вас модно говорить? Он твой краш. — Пап, — закатывает глаза Сонька, которую каждый раз коробит, когда батя пытается в молодежный сленг. — Или он до сих пор не в курсе? — доедая третий кусок хлеба, не отстает отец. Меня больше удивляет, что в курсе родители. Типа, они всегда это знали? Возможно, даже раньше меня просекли, что их сын не по девочкам? Что к Тёме у меня что-то гораздо большее, чем наивная детская дружба. Просто предпочитали закрывать глаза на это недоразумение. Типа, если вслух не произносить, оно как будто и не правда. Как коты, которые думают, что если они, закрыв глаза, человека не видят, то их тоже не видно. — Мы серьёзно будем об этом говорить? — смотрю по очереди на всех троих, но вижу, к своему сожалению, одинаково любопытные взгляды. — Окей. Он знает. Всё хорошо. Этого достаточно? — Зато можно не переживать, что от него кто-то залетит, — говорит отец, глядя на маму, которая фыркает себе под нос и ничего не отвечает. А вот это уже прогресс. Как будто бы с того дня, как я ушел в прошлом году, в доме больше не делают вид, как в СССР, что секса не существует. Здесь обедают теперь почему-то не ровно в час дня. Тут теперь живет кот. А мне в детстве мать говорила, что у нее страшная аллергия на шерсть всех животных, на птичий пух и даже на аквариумных рыб. Здесь теперь есть место сыну гею, как будто бы он больше не повлияет на строящуюся личность младшей сестры, которая, к слову, с карманных денег, что дал ей я с очередной подработки, ебанула себе шегги, оставив в парикмахерской почти метр волос. Никогда не забуду как Игорь, которому обычно кристалически похуй на любые пиздострадания, откапывал ее корвалолом, позаимствованным у вахтерши, когда Сонька на следующий день после парикмахерской рыдала белугой у нас в комнате, потому что не знала, что волосы, как у нас с ней, не созданы для рваных объемных стрижек, слишком прямые и тонкие. — А я вот думаю, что из вас двоих, омега ты, — бросает сестра невинно, когда родители вместе встают, гремя посудой, — Так что, от тебя бы никто и так не залетел. — Заткнись, придурошная, — кидаю в нее скомканную салфетку, — я тебе родительский контроль поставлю. Когда допиваем чай, прощаюсь с родителями, неловко борясь с желанием обнять их в дверях. Но тактильность здесь еще не поселилась. Возможно, когда-нибудь, но это не точно.

***

— Умоляю, скажи, что где-нибудь в твоем рюкзаке завалялась пачка сигарет, — в глазах у тебя вселенская печаль, ведь ответ ты знаешь. — Спортсменам вредно курить, — улыбаюсь и треплю тебя за забавно торчащий на макушке хвостик. Ты грозишься дойти до парикмахерской уже несколько месяцев, а я каждый раз вспоминаю то видео, где азиатка ест мармеладные ножницы. Тебе и самому нравится, выделываешься больше. Оглядываешься по сторонам и дергаешься в сторону Лёни и Игоря. Год назад они были просто вратарем с ебалом-кирпичом и до зубного скрежета раздражающим тебя тем мелким из городской команды, мальчиком с красивым лицом и грустными глазами. — Вы же поспорили, — усмехаюсь, перехватывая тебя поперек живота и прижимая к себе. — Ну я же уже дольше продержался, — дергаешься по-настоящему, но замираешь и успокаиваешься, когда шепчу тебе на ухо: — Будь умницей, Щербаков. Курение плохо влияет на потенцию. — Ну последнюю, — делаешь еще одну попытку, с завистью наблюдая, как те, с кем вы забились бросить курить, наслаждаются своей дозой никотина. — И на вкус спермы, — говорю еще тише и с дьявольским наслаждением, прикрыв твое ухо рукой, мажу языком по раковине. — Жень, — дергаешься ещё сильнее, и я чувствую, как тебя всего на мурашки пробивает, прежде чем выпустить из рук, потому что на улицу выходят еще несколько парней. Ребята из школы подходят поздороваться и поздравить тебя с переходом в городскую команду. Так много всего изменилось за год. Буквально все, кроме того, что я проебываю пары ради твоего футбола, и того, что старый трамвай заглох на полпути, и мне пришлось пробежаться. Отсутствие курения, в том числе и пассивного, кажется, положительно повлияло на мою дыхалку и выносливость. Вратарь и мелкий — теперь часть твоей команды, и ты даже научился играть не в соло, потому что можешь доверять им. Они не чужие, они друзья. Леня больше не выглядит, как брошенный щенок, а на вечно безэмоциональном лице моего соседа проскакивает то и дело жутковатая улыбка. Ты по-прежнему психуешь перед матчем, но не потому, что не знаешь, на кого положиться, а потому что в городской команде это твой первый. И, конечно же, самое важное. Во что я полгода уже почти поверить не могу. Мы с тобой. Не просто Тёма и я. Мы. — И что это было? — спрашиваешь с ухмылкой, но я-то знаю, что красный ты все еще далеко не от поздравлений и не от яркого майского солнца. — Шантаж? — Всего лишь небольшая мотивация, — отвечаю, пряча улыбку. Как будто ты поверишь, что я перестану тебе сосать, если ты не завяжешь с куревом. — Будешь? — подначивает Лёнчик, затягиваясь поглубже. — Не, — отмахиваешься, — у меня, в отличие от некоторых, есть сила воли. — Ага, — Игорь своего мелкого локтем пихает в бок, но тот все равно не сдерживается и ржет на его следующих словах, — и мотивация.

***

— Давай вызовем экстрасенсов, — с совершенно серьёзным, не сочетающимся с футболкой с надписью «Я не смешной, я просто тупой, а люди думают, что я шучу» лицом, заявляет Макс. — Экзорцистов давай сразу, — закатываю глаза. Макс пришёл в универ по делам, в надежде отделаться за пару минут, но прождал полтора часа, чтобы ему сказали, что такие вопросы не решаются за пару дней между майскими. У меня окно между парами, так что я обречён составлять ему компанию, пока его любимый Алёхин на пересдаче, на которой решится судьба его жопы, а если точнее, будет ли его ебать препод ещё раз, но уже перед комиссией, или примет, что нет надежд, что он начнёт шарить в 3D-моделировании. — Экзорцисты изгоняют демонов, а не снимают порчи, а на тебе явно порча. — Давай, наверное, лучше санитаров, — не сдерживаюсь и швыряю в него льдом, что никак не растает в стакане, хотя кофе, которым он меня заманил, выпито уже минут двадцать назад, а на улице адовая для начала мая жара. — Весело тебе глумиться? — Нет, ну а что это, по-твоему, если не порча на перепихон? — Макс болтает своими кубиками льда и, сняв крышку, утаскивает в рот сразу три. — Мофет фам фотя фы к тафологу обфатиться? — Я тебе рассказал не для того, чтобы тупые советы слушать, а просто поныть, — откидываюсь на лавке. — Нам вроде бы и так в кайф. Мы типа приняли, что просто не везёт. Плывём по течению, и всё такое. — Ну зато на смазке и резинках сэкономите! — восклицает Макс, а я подрываюсь с места и, оттянув его футболку со спины, кидаю туда несколько кубиков, чтобы этот полоумный перестал орать на весь парк, если так можно назвать пару лавок на козырьке вытоптанной травы перед главным корпусом универа. На самом деле, несмотря на то, что сказал ему, что нас это не сильно парит, и даже не соврал, понимаю, что всё-таки где-то в глубине души прячется чувство незавершенности. После первой попытки на Новый год мы решили не торопиться. Узнать получше тела друг друга. Пары раз взаимной дрочки и нежных обнимашек нам оказалось более чем достаточно, чтобы перейти к следующему шагу. На чередовании минета и петтинга мы продержались ещё пару недель. Дальше в тебе проснулся исследовательский интерес и ты ещё пару недель мучил меня. Это же так интересно, как быстро Женя кончит, если ему одновременно сосать и долбить пальцами по простате. Сможет ли Женя кончить только от второго, если полностью игнорировать член? Сколько раз за вечер Женя сможет кончить, прежде чем кончать будет просто нечем? Где нужно надавить, поцеловать или оттянуть, чтобы Женя перестал сдерживать стоны? Сколько Жене нужно выпить, чтобы у него развязался язык и он начал нести всякую пошлятину, умоляя, чтобы его трахнули? Последнее, к слову, стало последней каплей. Нам тогда обоим башню сорвало. Ты был гораздо трезвее, но, когда мы оказались полностью голыми посреди моей общажной комнаты, с работы, откуда он, как оказалось, в этот день уволился, даже отказавшись дорабатывать смену, вернулся Игорь. Вернулся, наорал на нас, что вся его кровать воняет бухлом, а мы всего-то разлили пиво на его покрывало, пока бесились под ставшие для нас особенными «Батареи» и другие песни Нервов. Заставил вырубить музыку и объявил, что он ложится спать. Это не говоря о том, что обломал нас. Следующий раз мы решили пойти до конца уже трезвые и рассудительные. У твоего деда была редкая, выпадающая раз в несколько месяцев ночная смена. Я приехал к тебе после пар, мы сходили по очереди в душ, включили заранее подготовленный романтичный, в котором не появится случайно «Сидим с бобром за столом» в ненужный момент, плейлист. Завелись до предела, пока целовались и ты меня растягивал. А потом снова, как и в прошлый раз, были вынуждены под громкий стук в дверь лихорадочно одеваться, путаясь, где чьи трусы, как будто их будет видно под шортами, — это же не надетая наизнанку футболка, Щербаков. Оказалось, соседи снизу пришли требовать сделать потише музыку, потому что их собака — собака, твою мать, — начала подвывать Крису Айзеку, чью «Wicked Game» мы добавили в плейлист аж трижды подряд, потому что оба её обожаем, и уже их соседи снизу пришли требовать, чтобы они сделали потише свою собаку. В общем, настрой снова был сбит, а поймать его снова под очень тихую музыку не вышло. Ты жестко стремался, что соседи, взбаламученные шумом и разборками, будут теперь слушать и обязательно услышат каждый наш чих-пых, а потом пожалуются твоему деду. Ну, подумаешь, пару раз секс обломался. Ага. Мы тоже так решили. Но это случилось снова. И снова, и снова, и снова. Каждый раз, стоило нам решить, что вот сегодня, вот сейчас, в этот раз наверняка, всё шло по пизде. Пожарная тревога в общаге, моя зареванная из-за ссоры с матерью сестра, внезапный звонок от твоей мамы с ещё более внезапной просьбой встретиться, на которую ты, уже практически раскатывающий по члену презерватив, рассеянно согласился, а потом ебал себе голову ещё два дня, как отмазаться, но в итоге решил дать ей шанс. И дать его себе. К слову, после первой встречи, неловкой и довольно короткой, она попросила тебя приехать к ней в Москву на первые майские праздники. Познакомиться с её мужем и твоей младшей сестрой. Ты, на моё и твоего деда удивление, согласился. Николай Иванович не смог скрыть радости и прослезился даже. Ну, в общем, после целой стаи птиц обломинго, мы решили, что будем просто наслаждаться тем, чем наслаждались раньше. В конце концов, чтобы получать удовольствие и чувствовать близость с другим человеком, не обязательно чтобы кто-то кому-то вставлял. Девчонки вот давно научились делать друг другу приятно без наличия члена, даже того, который можно заныкать в тумбочке. Есть уйма всего, чего мы ещё не пробовали, не считая проникновения. На прошлой неделе, прямо перед твоим отъездом, я как раз решил внести разнообразия. Ссыковал страшно, не зная, как ты подобное предложение воспримешь, но как оказалось — зря. Ты тогда сказал, что тебе давно было интересно, но ты стеснялся предложить сам. Ты тогда правда не до конца понял, решив, видимо, что я не предлагаю, а прошу. Так что когда я, облизав каждый сантиметр твоего члена и заменив рот рукой, долго не задержался на яйцах, а скользнул языком ниже, ты резко свел ноги, едва не задушив меня своими накаченными в зале и на поле бёдрами. Напизжу, если скажу, что мне не понравилось, но я-то планировал засунуть язык тебе в задницу. Ты тогда рассмеялся нервно, а потом, наконец расслабив мышцы, чтобы я мог тебя слышать, прошептал тихое «извини, я не понял». Я уже было решил, что на этом всё сведётся к привычному отсосу или так зашедшему нам обоим недавно фроттажу, но ты, вытолкнув из лёгких весь воздух, на выдохе спросил «ты правда хочешь?». Я воспринял это за зелёный свет и не остановился пока не показал наглядно, насколько я хочу. В момент, когда мы оба с хриплыми стонами кончили, ты от новых ощущений, а я от того, что впервые слышал и видел такого тебя, мне показалось, что телек в зале, где спал твой дед, стал работать тише, чем всё это время. Но я не посмел испортить момент твоей полной безмятежности и приятного эмоционального и физического опустошения.

***

— Знакомься, Наталья, — говорит твой дед, подталкивая нас обоих вперед, как только сзади, как мышеловка, захлопывается калитка. — Это Тёмка и Женька, внуки мои. Из-за спины Анны Степановны выглядывает девушка лет двадцати плюс-минус, пока сама она снова берёт Николая Ивановича, выдохнувшего на пару часиков, пока он за нами в город ездил, в оборот. Анне Степановне, своей женщине, твой дед нас представил в апреле, когда впервые в этом году мотались на дачу, а по пути заехали на чай и на высадку трёхсот кустиков помидоров, двухсот кустиков болгарского перца, землю под которые надо было сначала вскопать. Как оказалось, познакомились они еще прошлой весной, когда твой дед, как истинный джентльмен, остановился по пути в посёлок, увидев одиноко идущую женщину с огромными сумками, откуда торчали саженцы, и предложил подвезти. Переглядываемся, пряча смешки, когда Николай Иванович с взглядом «и зачем я брал выходные между майскими, мог бы отдохнуть на работе», заводит садовый триммер. — Приятно познакомиться, мальчики, — улыбается девушка, заправляя за ухо липнущий к взмокшему виску локон. — Можно не так официально, просто Наташа. — Анна Степановна и тебя запрягла? — усмехаюсь, замечая, как она косится на стоящую рядом с углом домика тяпку. — Ага, я вот думаю, сказать, я морковку проредила немного случайно, или лучше не стоит. — Научишься, — отвечаешь, кивая в сторону, — дед тоже раньше на даче только ходил с деловым видом и планировал, где что посадит и где что построит, а теперь посмотри, как ловко с косой обращается. — Ага, тётя твоя быстро его из теоретика в практика переобула, — добавляю, закидывая тебе руку на плечо. Не ревную, нет. Если только самую малость. Пиздец как, если честно, потому что девчонка красивая, в кроп-топе и криво — зато очень коротко — обрезанных шортах. — Наташка, хватит хвостом без дела крутить, — кричит Анна Степановна с другого края участка. — Покажи ребятам, где мангал поставить, и где у нас пеньки липовые сложены. Вы дрова-то наколоть сможете, молодежь? — улыбается она и включает воду, чтобы полить из шланга рассаду. Не успевает Наташа нам топор вручить, как её тут же отправляют рубить салаты и чистить картошку, так что мы остаёмся наедине. — Ну что, — смотришь на меня с вызовом, — спорим, я меньше раз промажу? — На что? — Мне на спор этот, если честно, глубоко насрать, ты можешь что угодно просить, я сделаю, но подразнить тебя и твою маниакальную азартность — это святое. — На желание? И сколько несчастных пеньков ты готов уничтожить, чтобы потешить своё эго, дровосек? — По десять? — предлагаешь, оглядывая сложенные, уже распиленные довольно тонкие стволы. — Нормально, — соглашаюсь, прикинув в уме, сколько дров надо, чтобы пережарить всё мясо, которое видел в огромной кастрюле на веранде, и небольшое ведёрко замаринованных шампиньонов. — Покажешь мастер-класс? Появившаяся на твоём лице демоническая ухмылочка не предвещает ничего хорошего. — Считай, — говоришь и, заведя руки за спину, стягиваешь футболку. — Считать, что я уже проиграл? — ловлю твою футболку, перекидывая через своё плечо. — Давай работай, Щербаков. Дрова колоть — это тебе не хвостом крутить, — закатываю глаза, делая вид, что не пялюсь безбожно, как мышцы у тебя на спине перекатываются под сияющей на солнце смуглой кожей, когда тянешься к первому пеньку и замахиваешься топором. От усердия и жары покрываешься испариной, и я, забыв совсем о том, что мы тут не одни, хотя и нет никого рядом, присвистываю и тянусь убрать у тебя со лба выбившиеся из хвостика волосы и совершенно машинально стираю тыльной стороной ладони пот. — Не отвлекай, — бухтишь, но сам с наслаждением тянешься за моей спасительно прохладной ладонью. — Ещё четыре. Киваю, отступая на пару шагов назад. И это я отвлекаю? Сам-то решил соперника из строя вывести. Я чем дрова буду рубить после такого зрелища? Топором или стояком? Женя, соберись, успеешь ещё его облапать, впереди целых три дня выходных. Мажешь на восьмом пеньке и, обматерив несчастное бревно, замахиваешься ещё раз, но оно падает раньше, чем опускается топор. — Не переживай, приз зрительских симпатий ты точно уже получил, — киваю головой в сторону невозмутимо наблюдающей за шоу с картошкой в руках у открытого настежь окна Наташи. — А это зритель решит, когда ты тоже футболку снимешь, — хихикает она, даже не скрывая, что не только смотрит, но и греет уши. Интересно, как давно. — Тогда у меня точно нет шансов, — развожу руками. Даже не думаю светить своим бледным хилым торсом перед сомнительными, начинающими раздражать тёлками. — Скучно, — тянет она лениво и задёргивает занавеску, когда забираю у тебя, больше не промазавшего ни разу, из рук топор и сразу же, оставаясь в своём родном оверсайзе. — Я бы поспорил, — говоришь тихо и чуть прикусываешь край губы, когда наклоняюсь, чтобы поднять первое же упавшее из-за того, что топор прошелся по самому краю и отколол лишь щепку, полено. — Ты что, на задницу мою пялишься, Щербаков? — спрашиваю со смешком и специально не разгибаюсь подольше. — В этих штанах там смотреть не на что. — У меня хорошая память и практически рентгеновское зрение. Естественно проигрываю всухую, когда только с четвёртого раза справляюсь с первым же пеньком. Но вряд ли это можно проигрышем назвать, учитывая то, что ты благородно освобождаешь меня от этого, забирая топор. Напоминаю, что футболка твоя всё ещё болтается у меня на плече, а лишние глаза за шторкой уже не видно. Через пару часов, когда Николай Иванович, весь в траве и провонявший бензином, подходит к костру, чтобы проследить за прохиндеями, то есть урвать первый кусок, Анна Степановна и Наташа уже приносят последние тарелки. Когда за стол садимся, Наташа подрывается и, бросив интригующе «я щас», скрывается в доме. «Я щас» оказывается двумя бутылками коньяка, которые она купила в Армении, куда ездила недавно отдыхать с подругами. Нам с тобой коньяк никогда не нравился, и пьём больше для вида, чтобы никого не обидеть, так что весь удар на себя принимает Николай Иванович. К следующей партии шашлыка он, раскрасневшийся и заметно повеселевший, травит заводские байки, доводя Наташу и её тётушку, которую по-свойски обнимает свободной от рюмки рукой, до громкого смеха и слёз. — Ты че? — вскрикиваешь, подпрыгивая и едва не цепляя носком кроссовка ножку мангала, когда с размаху заряжаю тебе по жопе. — Комар, — пожимаю плечами с невинным видом. Ладонь горит так, что уверен, даже плотные джинсовые шорты и трусы не уберегли твой зад, и сейчас там зреет хороший красный след от моей большой ладони. Зыркаешь с угрозой, а я, сорвавшись с места, говорю: — Замри вот так. Возвращаюсь через минуту с фотиком, который повесил на забор и благополучно о нем забыл. Затвор щелкает несколько раз, пока я ловлю твой недовольный, потому что стесняешься, взгляд и солнечный луч, пробивающийся между ветвей яблони и рассыпающийся золотыми крапинками в твоих карих глазах. — Красивый, — шепчу одними губами, зная, что сможешь по ним прочесть, и, провожаемый твоим ещё более смущенным взглядом, ретируюсь к столу. — Улыбочку, — командую остальным, — и сядьте покучнее. Николай Иванович, Наташу тоже обнимите, ну поближе-поближе. — Николай Иванович, а почему вас Женя дедушкой не зовёт? — рассеянно спрашивает девушка, подвигая свой стакан, когда твой дед тянется откупорить вторую бутылку. — Так Женька он мне не по крови внук, — объясняет Николай Иванович. — Но я его как родного люблю. Да и как не любить-то, если Тёмка мой его любит так. — Эх, у меня вот никогда подруги лучшей не было, — вздыхает Наташа. А я не могу перестать смотреть на Николая Ивановича, который тянется к моему стакану и наливает до краёв. — Повезло моему опездолу, да, Женёк? — он поднимает рюмку, и я, как заколдованный, повторяю то же. — За что пьёте? — спрашиваешь у меня над ухом, опуская руку на плечо. — За дружбу, — говорит Наташа, не замечая, как и её тётя, как я затылком тебе в грудь упираюсь и, запрокинув голову, улыбаюсь, чувствуя, как сердце сжимается от нежности и успокоения. Через час или около того, бутылка усилиями твоего деда и решившей ему хотя бы немного помочь Анны Степановны практически пустеет. За этот час Наташа успевает рассказать, как тётя Аня её с двенадцати лет практически одна растила, обувала-одевала, потому что родители развелись и разбежались по новым семьям; попросить меня пофоткать её рядом с цветущей сзади дома сиренью; Анна Николаевна успевает перебрать семена цветов, которые забыла в кофте, которую принесла, чтобы Наташу комары не грызли; а твой дед успевает, уложив голову на скрещенные на столе локти, уснуть. Когда от него посреди небольшой паузы в разговоре слышится храп, все понимают, что пора закругляться. Анна Степановна провожает Николая Ивановича под навес из винограда поспать на небольшом диванчике, Наташа убирает со стола, собирая под руководством тёти нам с собой контейнеры. — Если, как проспится, у меня его не получится угомонить, чтобы тут ночевать остался, позвоню тебе, чтобы вы его встретили, а мы с Наташкой проводим, выйдем вам навстречу, — говорит Анна Степановна, когда застегиваешь свой рюкзак. Отвертеться от собранной еды не удаётся, так что приходится пожертвовать практически всем его содержимым и оставить в машине, чтобы не тащиться с набитым до отвала. — А вы сейчас домой или гулять пойдёте? — спрашивает Наташа с очевидной надеждой напроситься с нами. — Домой, — отвечаем вместе, не раздумывая ни секунды.