На качелях

***

Домой, конечно же, никто не собирается. Слоняемся по полям, я не прекращаю тебя фотографировать, и ты даже соглашаешься снять футболку. Я едва ли не ссусь от восторга, как те мелкие трясущиеся собачки. Ещё бы. Мало того что мой парень самый красивый, так ещё и золотой час ловим. — Ты обидишься, если я буду дрочить на эти фотки? — спрашиваю, не поднимая завороженного взгляда от экрана фотоаппарата, когда идём по краю поля в сторону вашей дачи. — Это, блядь, эстетический оргазм, — показываю тебе одну. — Как можно вообще дрочить на фотки? — фыркаешь, толкая меня плечом, думая, что шучу. — Пф, легко, — улыбаюсь, поднимая немного виноватый взгляд и ловлю твой секундный ахуй. — Не смей меня осуждать, Тём, ты к зеркалу давно подходил? — У тебя миллион моих фото на ноуте… — У меня ещё и пара флешек забитых есть, — признаюсь, потому что знаю, что тебя это уже не напугает. — Я не на все дрочил, у меня бы уже член отвалился. — Бля, заткнись, — закрываешь мне рот ладонью, толкаешь к старой одинокой раките, раскинувшей ветви над рекой, и целуешь. Телефон вибрирует пару раз от сообщений, и ты, засунув руку мне в штаны, то есть в карман, его вытаскиваешь и, разблокировав, недовольно смотришь, от кого сообщения. — Не ревнуй, Щербаков, в отличие от тебя, я только по мальчикам, — ухмыляюсь, смахивая сообщения с просьбой не забыть скинуть фотки, и убираю телефон обратно в карман. — В отличие от тебя, я не по мальчикам и не по девочкам, а по одному конкретному козлу, раздающему свою телегу кому попало, — жмёшься сильнее, утыкаясь носом мне в шею, а у меня от твоих слов сердце заходится. Пиздец. Ты меня ревнуешь. Меня? Я сейчас с обрыва брошусь в ледяную воду, чтобы остыть и прийти в себя. — Будет сильно стрёмно, если ты кинешь её в чс? — Мне нет, а твоему деду может быть неудобно перед его дамой сердца, — шепчу, растворяясь в моменте. Последние солнечные лучи исчезают за горизонтом на той стороне реки, пахнет сиренью, дымом от твоих волос и немного тиной. Становится прохладнее, но ты такой горячий, что от тебя едва ли не валит пар. Где-то вдалеке на том берегу слышен собачий лай и ещё дальше первые раскаты грома. Если меня однажды спросят, что такое счастье, я точно вспомню об этом моменте в числе первых. — Он, кстати, знает, — говорю тише, глубже зарываясь носом в твой хвостик. Щекотно. — М? — О нас с тобой, — отвечаю, нежно поглаживая чуть выше поясницы. Кожа там очень горячая, скорее всего, ты обгорел, пока выпендривался без футболки. — Мы уже говорили об этом раньше, но не были уверены на сто процентов, помнишь? А сегодня он сказал, что любит меня, потому что ты меня любишь, и так посмотрел, что я понял. — Наверное, нам только кажется, что мы такие сложные, а у самих на лице всё написано, — ты расслабляешься, совсем наваливаясь и практически растекаясь по мне, и меня прорывает прямо на откровения. — Родители тоже знают. Не успел рассказать, сам узнал только перед матчем твоим. Пиздец, я столько раз прокручивал в голове, как однажды скажу им, что люблю тебя, что даже был немного разочарован, что меня лишили драмы, — хихикаю и щекочу тебя. — Тём, ты там не уснул? — Я тоже тебя люблю, ты ведь знаешь? — целуешь ласково в подбородок. — Прости, что говорю так редко… Я ведь вообще не говорю этого, да? Один раз только сказал, тогда ещё, на Новый год. — Я знаю, — беру твоё лицо в ладони и оставляю медленные лёгкие поцелуи по всему лицу. Нужно было быть слепым испуганным ребёнком, чтобы не видеть этого. И я был. Много лет был. — Ты столько раз мне говорил… — Помолчи, пожалуйста, солнце, — прошу тихо и наконец-то целую любимые губы. Растворяюсь в тебе, пока раскаты грома подбираются всё ближе и ближе, догоняя уже пришедшую прохладу. — Гроза начинается, идём домой, — оставляю ещё два коротких поцелуя и переплетаю наши пальцы.

***

— Ты же знаешь, что я и без дурацких споров выполню любое твоё желание? — спрашиваю, когда выходим из летнего душа. Не то чтобы в нём был смысл, потому что добраться домой до дождя мы не успели, а вода в нём, несмотря на жаркий день, не сильно теплее дождевой. — Знаю. А ты же знаешь, что я не умею просить? — прячешь неловкость за ухмылкой и забираешь у меня из рук футболку, не давая одеться. — Знаю, — закатываю глаза. — Мы над этим ещё поработаем. А пока, так и быть, я тебе подыграю. И какую же Артём Николаевич хочет награду за свою сокрушительную победу в состязании по уничтожению пеньков? — Артём Николаевич хочет, чтобы ты, — прикусываешь губу, обнимая меня за шею, — заткнулся и повторил то, что делал в последний раз. — В последний раз? — чувствую накатывающее возбуждение. Руки уже опускаются с твоей голой спины ниже. — Не помню, я многое делал. — Жень. — Конкретизируй, — издеваюсь и принимаюсь гладить, иногда сжимая, твою упругую задницу. — Хочешь мой язык? — Да, — радуешься, что не приходится говорить самому. Но рано радуешься. — Где? — В пизде, — цокаешь и пытаешься меня оттолкнуть, несмотря на то, что твой член упирается мне в живот. — Фу, — брезгливо кривлюсь и, заметив, как нервничаешь, решаю не портить такой прекрасный день. Так и быть, помогу тебе довести эту просьбу до конца. — Ты хочешь мой язык у себя во рту? На члене? Или… — Или, — не даёшь договорить, заталкивая свой мне в рот и хозяйничая там, пока одного этого не становится слишком мало. — Или. — Ццц, не перебивай старших, — не слишком сильно, но ощутимо шлёпаю тебя, тут же накрывая теплеющую кожу прохладной ладонью. — Так значит, моя детка снова хочет язык в своей заднице? — Ты отвратительный, — тебя мурашит от стыда и, возможно, кринжа, но я знаю, что мой язык ты любишь. Не только в своей заднице. Любишь эту чушь, что я несу. Тебе пиздец, как стыдно, но грязные разговоры тебя заводят до звона в яйцах. — Да, я очень хочу твой блядский язык в своей заднице, будь добр, прекрати издеваться и засунь его туда. Теперь понимаю, почему с утра, когда мы встретились у вокзала, откуда нас забирал Николай Иванович, ты был с недосушенным спутанным гнездом на голове, пришлось потратить время в душе на другое. Смеюсь над твоей смущённой злостью и наклоняюсь поцеловать в ключицу. — Обожаю тебя, — шепчу с улыбкой. Кровать, на которую опускаемся, ты спиной, а я между твоих разведённых ног, отвечает капризным скрипом, но как же плевать, она ещё нас переживёт. За окном ливень стеной, так что, ещё перед тем как мы, скинув мокрые тряпки и взяв одно на двоих полотенце, пошли в душ, Анна Степановна написала, что Николай Иванович сегодня ночует у неё. — Всё хорошо? — спрашиваешь тихо после того, как я, оставив на твоей груди, прямо в районе сердца, поцелуй, замираю и просто минуту или около того разглядываю. Когда смотрю на тебя сверху вниз, ты кажешься совсем крошечным, хрупким, несмотря на крепкие мышцы и размах плеч, по обе стороны от которых упираюсь руками. Мой прекрасный, мой нежный мальчик. Невероятный. Не плод моей больной воспаленной фантазии, замученной тоской от неразделенных чувств. Настоящий. Любимый. — Все очень хорошо, Тём, — отвечаю, касаясь ладонью того места, где целовал до этого. Кончиками пальцев ловлю твоё учащенное сердцебиение. — Любуюсь. — Перестань, — прячешь лицо в ладонях. — Не могу, — покрываю их поцелуями и улыбаюсь, когда между пальцев подглядываешь. — Еще немного, ладно? — вру безбожно, потому что знаю, что никогда не смогу перестать смотреть на тебя. — Убери, пожалуйста, руки. Выдыхаешь обреченно и выполняешь мою просьбу. Даже не закрываешь глаза. Но долго не выдерживаешь и начинаешь читерить: губу прикусываешь и откидываешь голову, точно приглашая приступить к долгожданному ужину. А я с тобой каждый раз, как будто бы всю жизнь голодал. Жмусь ближе, чтобы почувствовать своим напряжением все больше нарастающее твое. Губы мягко и сухо касаются шеи. Сначала с одной стороны, потом с другой. Моё тяжелое дыхание рядом с ухом заставляет тебя усмехнуться и поймать мои губы. — Моя детка — та еще жадина, да? — шепчу между поцелуями. Проталкиваю свой язык поглубже тебе в рот, надеясь, что это вызовет у тебя нужные ассоциации. Судя по тому, как задыхаешься и пытаешься качнуть бёдрами, чтобы потереться, срабатывает на ура. Решаю не мучить тебя больше и медленно, прокладывая языком, который ты так отчаянно не хочешь выпускать из своего рта, но так же сильно хочешь в другом месте, путь вниз. Не сдерживаюсь и оставляю на ключице засос, а после подцепляю маленький темный сосок и втягиваю в рот, вызывая у тебя низкий стон. — Даа, — тянешь не своим голосом, когда провожу самым кончиком вокруг пупка. Точно, у нас ведь такие необычные эрогенные зоны. — Сделай так еще. Я ведь обещал, что любая твоя просьба будет выполнена. — Блядь, я сейчас только от этого кончу, — смеешься тихо, а я кайфую, наблюдая, как ты снова откидываешь голову и запускаешь руку во влажные черные волосы, убирая их с глаз. — Как мало тебе нужно, — отвечаю с улыбкой и прикусываю кожу ниже пупка. На твоем теле практически нет волос, генетика постаралась, поэтому этой тонкой жесткой дорожкой я практически одержим. — Как будто сам не такой же, — парируешь справедливо и вторую руку кладешь мне на щеку. — Только с тобой, — шепчу, прижимаясь губами к внутренней стороне твоей ладони и приподнимаю тебя, запустив руки под задницу. — Закинь ноги мне на плечи. Ты послушно выполняешь просьбу, хотя тебе все еще пиздецки стыдно. — Хорошая детка, — подкладывая подушку тебе под поясницу и целую, повернув голову, бедро. Замираешь, когда, проигнорировав член и мошонку, сразу касаюсь языком сжатого колечка мышц. Не пытаюсь просунуть, просто тру края, разогревая и увлажняя. С последним не церемонюсь, так что слюна течет уже по подбородку. Ты накрываешь мою руку, поглаживающую тебя по тазовой косточке, своей и переплетаешь пальцы. Я чувствую, как сильно ты волнуешься. И как еще сильнее хочешь большего. На пробу проталкиваю самый кончик, и, к удивлению, ты сжимаешь мою руку, но там расслабляешься, пуская внутрь. — Молодец, — собственный голос слабеет. — Заткнись, — тянешь несчастно, но следующий за этим стон, когда проникаю глубже, раскрывая сильнее, противоречит всему, что ты говоришь. — Ненавижу тебя. — А говорил, любишь, — смешок буквально проталкиваю вместе с языком в тебя. — Одно другому не, — задыхаешься и бёдра сводишь, закрывая мне уши, так что «мешает» слышу нечетко, когда начинаю двигать языком резче и глубже. Тебя за минуту буквально размазывает, и ты уже перестаешь контролировать как стоны, так и руки, тянущие мои волосы всё сильнее. Но мне так похуй, честно, даже если ты вырвешь клок. Потому что мне крышу рвёт не меньше, и боль притупляется, уступая место чистому дофамину. — Лежи так, я сейчас, — поднимаюсь резко, и немного ведет в сторону. — Если ты сейчас принесешь фотоаппарат, я выкину его в окно, — бубнишь мне вслед. — Мне нравится полет твоей фантазии, напомни в другой раз. Дёргаешься, когда опускаюсь обратно коленом на край матраса. Не слышал? — Что ты делаешь? — спрашиваешь громче, когда прохладными от смазки пальцами провожу по припухшей дырке. — Жень? — Чшш, — поглаживаю нежно и целую совсем рядом с пальцами. — Я растяну тебя немного, чтобы было легче, хорошо? Не бойся, я ничего, что тебе будет неприятно, не сделаю. Поднимаю взгляд, с твоим растерянным и совсем поплывшим встречаясь. — Доверься мне, — прошу, добавляя еще смазки на пальцы и приставляя кончик среднего к входу. — Можно? — Угу. Скользнув пальцем внутрь, поглаживаю подушечкой и ловлю каждую меняющуюся на твоем покрасневшем лице эмоцию. — Не больно? — целую под коленом и жду ответа. Я их все знаю, кажется, твои эмоции, наизусть, но мне нужно слышать, что я не преувеличиваю свои знания в этой области. — Нет, — дотрагиваешься до моих губ кончиками пальцев и улыбаешься одними уголками глаз. — Можешь продолжить, — опережаешь следующий вопрос и гладишь мою шею. Отвлекая тебя от тревог, к пальцу, проникающему глубже и уже свободнее, подключаю язык. Снова глажу, посасываю и, когда расслабляешься окончательно, вставляю и его тоже. — Нвх, — тут же ярко реагируешь, легко царапая мою шею. — Ты молодец, — не могу не похвалить, как искренне ты расслабляешься в моих руках. — Сможешь принять еще один? — спрашиваю, вынимая средний и добавляя к нему указательный, но жду, пока не услышу от тебя внятный ответ. — Детка? — Смогу, — киваешь, и, желая показать, что не напряжен, щекочешь под подбородком. Медленно и плавно, но сразу по самые костяшки вгоняю в тебя пальцы. Внутри ты еще горячее, чем снаружи. Еще мягче. Еще податливее. Впитываю стоны губкой, пока раскрываю тебя, разводя длинные пальцы на манер ножниц. Пробую добавить язык и, уже гораздо более удовлетворенный результатом, проталкиваю его, насколько хватает длины. — Блядство, — растягиваешь гласные и роняешь руки вдоль тела, стоит мне толкнуться одновременно языком и пальцами, перед тем, как осторожно вытащить последнии, чтобы наконец как следует тебя вылизать. — Мвх, Женя… Решаю не отвлекаться и продолжаю ласкать тебя языком, удерживая за бёдра, начинающие слабо подрагивать. — Оставь, — слышу твой хриплый голос, и поднимаю глаза, в которых ты видишь немой вопрос. — Пальцы. Оставь тоже. Моргаю несколько раз, и, поняв, что мне не послышалось, киваю, левой разводя твои ноги шире, а пальцы правой, решив, что смазки и так достаточно, приставляю рядом с языком, проезжаюсь членом по одеялу. Не могу не. Иначе совсем крышечка засвистит у чайника. Собственный стон тонет внутри тебя, вибрируя на языке. — Сука, — тебя выгибает, стоит мне вставить пальцы полностью и двинуть им одновременно с языком. Не очень-то удобно, но всё что угодно, если моя детка этого хочет. Хоть все позы из Камасутры и парной йоги… Жду, пока начнёшь снова дышать и, немного согнув пальцы, поворачиваю, совсем немного меняя угол. — Блядь, — всхлипываешь и снова сжимаешь меня ногами. — Ещё… — Так? — проворачиваю пальцы сильнее, и ты снова громко стонешь, вызывая у меня дикий восторг. — Здесь да? — снова ударяю точно по простате. И новый всхлип отвечает за тебя без слов. — Здесь. Открываешь глаза и видишь, что снова на тебя смотрю, продолжая двигать пальцами, чередуя глубокие толчки с нежными поглаживаниями стенок. Не прячешься, нет. С вызовом ухмыляешься, провоцируя словно. И я ведусь, как же я каждый раз ведусь. Я Жалкий раб твоих внутренних демонов. Ты из меня можешь любые верёвки вить, и я уверен, знаешь об этом. Но почему-то пока себя сдерживаешь. — Иди сюда, — цепляешь под подбородком и тянешься навстречу. — Соскучился? — усмехаюсь, осторожно опуская твои ноги с плеч, и, вместо того чтобы самому приподняться, тяну тебя пониже, буквально насаживая на свои пальцы. — Пиздец как, — не отрицаешь и тянешься за поцелуем. Долгим поцелуй не выходит. Я слишком сосредоточен, чтобы не сорваться нахуй и не кончить от одного твоего вида, ты — на стонах и собственных ощущениях, так что уже просто рвано дышим друг другу в рот, изредка шевеля губами и языками. — Ещё? — спрашиваю в полубреду, а ты, прикусив мне нижнюю губу, киваешь. Отстраняюсь на секунду, чтобы почти вслепую — не могу от тебя оторваться — нашарить тюбик. Крышка щелкает практически неслышно за твоими стонами. Материшься между ними под хлюпанье смазки, с которой я переборщил, по ощущениям вылив половину. И без проблем принимаешь уже три пальца, которые я развожу в стороны и иногда сгибаю, выбивая из тебя уже совсем жалкие всхлипы. — Охуеть, да, Тёмочка? — шепчу тебе на ухо. — Ты столько девочек поимел, но никто тебя таким, кроме меня, не видел. Картина, блядь, эпохи Ренессанса, — прикусываю мочку. — Не могу перестать думать об этом с того раза, как впервые засунул в тебя язык… — О чём? — выдавливаешь, жадно сжимая мои пальцы и уже практически самостоятельно на них насаживаясь. Своими же, скользкими от смазки, обхватываешь мой член. — Как трахаешь меня? Меня на смех пробирает от того, как ты всегда умел лучше меня мои собственные мысли формулировать. — Ага, — целую твою липкую от пота шею. — Я тоже, — выдыхаешь мне прямо в ухо и снова сжимаешься вокруг моих пальцев. — Ты меня в могилу свести хочешь? — кусаю за кадык и поднимаю глаза, чтобы найти твой взгляд. — Я серьёзно, — отвечаешь, обнимая меня за шею обеими руками, и целуешь снова. Глубоко. Медленно. Давая переварить. — Я тоже хочу. Не уверен, что меня надолго хватит, но… — Не уверен, — шикаю и прикрываю на мгновение глаза, от того насколько хорошо, — что не кончу прямо сейчас, если не отпустишь мой член. Убираешь руку и, фыркнув недовольно, поднимаешься немного, чтобы вытащил пальцы. Ещё раз быстро целую твои красные от укусов губы и, свесившись с кровати, достаю из бокового кармана твоего рюкзака презервативы. — Чего ты там копаешься, — злишься, приподнимаясь и упираясь руками позади себя. — Срок годности проверял, — отвечаю с улыбкой, узнавая ту же несчастную пачку, которую видел ещё на новый год. — Классно, что вскрытая. — Серьёзно будешь сейчас подъёбывать? — лупишь по спине и, перехватив за талию, помогаешь вернуться обратно. — Дай сюда. Точно пакетик чая разрываешь фольгу ловко и спокойно, вытряхивая резинку прямо себе на живот, а упаковку отбрасывая на пол. Успеваешь мне немного подрочить, пока раскатываешь латекс, оттолкнув мою руку. — Перевернёшься? — целую в плечо. — Так будет лучше всего в первый раз. Позволяешь мне себя уложить на живот, сам подтягиваешь подушку и приподнимаешь поясницу. — Вау, моя детка изучила теорию, — смешок теряется уже который раз за сегодня в тебе. Не могу сдержаться и не попробовать тебя ещё раз, но долго не томлю. Поднимаюсь на колени, прошу тебя расставить ноги немного шире и, погладив вдоль всего тела, оставляю руки на твоей талии и подтягиваю на себя, одновременно толкаясь. — Всё хорошо? Тебе не больно? — спрашиваю, нежно поглаживая по пояснице, и не могу отвести взгляда от собственного члена. Точнее от его основания — единственного, что осталось снаружи. — Нормально, — голос у тебя осипший и немного напряженный, что заставляет меня на секунду запаниковать, но ты, расслабляясь, насколько это возможно, добавляешь: — Не останавливайся. Затыкаюсь и принимаюсь медленно, прислушиваясь к твоему телу и тяжёлому дыханию, с каждым новым толчком вынимая почти полностью, наращивать амплитуду и силу. — Бляяядь, — стонешь, сжимая меня сильнее, когда попадаю по простате уже не пальцами, а членом. — Моя детка так хорошо меня принимает, — слова сами с языка слетают. — Сам насаживаешься. Так хорошо? — Да, блядь, да, — подмахиваешь бёдрами немного невпопад, пытаясь хапнуть сразу и побольше. — Быстрее, Жень, мвх… Притягиваю тебя ближе, заставляя подняться на четвереньки и, войдя полностью, трахаю, вытаскивая на пару сантиметров, чтобы вогнать снова. Всё ещё медленно, но с оттяжкой. Глубоко. С каждым разом ощущая всё большее нежелание покидать твоё тепло. Ты, чувствуя, как руки слабеют, поднимаешь повыше подушку и, обхватив, падаешь в неё лицом. — Нет, Тёма, так не пойдёт, — не прекращая двигаться, просовываю одну руку тебе под подбородок, чтобы оторвать от подушки, — хочу слышать, что тебе так же хорошо, как мне, — а второй обхватываю сочащийся смазкой член. — Ты скоро? — едва слышу сквозь собственные стоны. Притормаживаю, пряча восторженную улыбку в твоих влажных, всё ещё пахнущих той самой майской грозой, что можно застать только в поле, волосах. — Хочешь кончить? — шепчу, надавливая пальцем на уретру и едва слюной не давясь, когда чувствую горячую каплю, и, всё ещё придерживая тебя под подбородком второй рукой, ускоряюсь. Изгибаешь шею, чтобы найти мои губы и вдохнуть в них обжигающий стон. — Кончай, солнышко, — прошу ласково, неласково вгоняя в тебя член по самые яйца. Ты не заставляешь себя долго ждать, сжимаешь до боли, а горячая сперма брызгает мне на ладонь и, толкнувшись ещё только пару раз, выхожу, чтобы избавить тебя от неприятных ощущений из-за гиперстимуляции. Сдергиваю презерватив и, низко простонав, кончаю тебе на спину, придерживая липкой рукой за бедро. — Над чем смеешься? — спрашиваю, рухнув рядом после тебя. — Просто не верю, — говоришь, повернув голову и чмокнув меня под носом в септум, — что в итоге все закончилось вот так. — Я сотру, дай мне минуту, — усмехаюсь, понимая, что ты явно не о сперме на спине говоришь. — Ну, может, две. Максимум пять. — Почему ты не говорил, что это настолько приятно? — бьешь меня в грудь слабо сжатым кулаком, а потом туда же целуешь. — Очевидно, потому что я все-еще хочу, чтобы ты меня тоже выебал, — дразню тебя, но не могу не поцеловать. — Сейчас? — Нет, — расслабляюсь и, перевернувшись на спину, притягиваю к себе. — Сейчас я хочу обниматься со своим парнем. — Вот так вот друзей на пацанов и меняют, — смеешься, вырисовывая пальцами круги у меня на животе. — А, то есть ты меня трахнуть хочешь чисто по-дружески? Лучшие друзья всегда так делают? — Ну, у меня только один лучший друг, и он только что именно так и сделал. — Щербаков, — даю тебе щелбан. — Чего, Титов? — отвечаешь тем же. И я вдруг понимаю, что ничего. Мне ничего не нужно говорить, потому что ты и так всё знаешь. Лучше меня знаешь, что я чувствую, о чём я думаю. Лучше меня понимаешь, как люблю тебя. Ведь лучший друг — это не просто звук.