Штурман

      Некоторое время они шли молча. Город спал, фонари тянулись вдоль тротуара ровными рядами, отбрасывая длинные тени. Скейты покачивались в руках, колёса иногда постукивали друг о друга, но ни один из них не отодвигался.       Кик смотрел прямо перед собой, но краем глаза всё равно ловил силуэт Гюнтера. Тот шёл чуть быстрее, но сдерживал шаг, чтобы держаться вровень. Их локти почти касались.       — Замёрз? — тихо спросил викинг.       — Нет, — ответил бывший сорвиголова и тут же чихнул.       Магнусон усмехнулся. Он остановился, расстегнул молнию на своей толстовке — тёмно-синей, с потёртыми манжетами — и, не спрашивая разрешения, снял её. Кик хотел возразить, но Гюнтер уже накинул ткань ему на плечи, придерживая за края.       — А теперь не ври, — сказал он мягко.       Кларенс почувствовал, как тепло окутывает его — чужое, но такое родное. Толстовка пахла стиральным порошком и чем-то ещё, неуловимым, что всегда сопутствовало Гюнтеру. Кик хотел было снять её и вернуть, но друг уже пошёл дальше, и пришлось догонять.       — Ты сам-то? — спросил Бутовски, натягивая капюшон.       — Я привык, — отмахнулся Магнусон. — И потом, мне бежать обратно. Согреюсь.       Они снова двинулись рядом, теперь ещё ближе. Плечи касались, и поверх собственной одежды Кик чувствовал, как от Гюнтера всё равно исходит тепло — сквозь его тонкую футболку, сквозь ветер. Толстовка оказалась великовата, рукава свисали, но это было даже уютно.       — Наверное, родители уже спят, — сказал Кларенс, когда они повернули на его улицу.       — А который час?       Парень бросил взгляд на телефон — половина двенадцатого.       — Поздно, — выдохнул он.       Они остановились у калитки. Во всём доме горел только свет на втором этаже — в комнате Брианны. Сестрёнка явно ждала его возвращения, но не высовывалась.       Повисла тишина. Не неловкая, а та, в которой кипит всё, что не удалось сказать за вечер.       — Спасибо, что проводил, — сказал Кик, глядя куда-то в сторону.       — Всегда пожалуйста, — ответил Гюнтер.       Он не уходил. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на друга — будто хотел что-то добавить, но не решался.       — Гюнт… — начал Кларенс и осёкся.       — Что?       — Тот момент на мосту… — Кик замялся, потёр переносицу. — Я не хочу, чтобы ты думал, что это было просто так. Или что я пожалел.       Магнусон молчал, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое и немного удивлённое.       — Я не жалею, — тихо сказал Кик. — Просто… я не знаю, что теперь с этим делать.       Гюнтер на секунду задумался, потом шагнул ближе и осторожно, будто боясь спугнуть, взял Кика за руку. Ладонь у него была широкой и тёплой, даже через ткань перчатки.       — А давай не будем ничего делать, — сказал он. — Пока. Просто… пусть будет как есть. Хорошо?       Кларенс поднял взгляд. В свете уличного фонаря лицо Гюнтера казалось очень спокойным — без тени сомнения или страха.       — Ты прав, — выдохнул Бутовски. — Не надо ничего решать сегодня.       Он сжал его пальцы в ответ, потом отпустил.       — Ладно. Беги, а то замёрзнешь окончательно. — Кик кивнул на собственную толстовку Гюнтера, которую так и не снял.       — Ты тоже, — улыбнулся Магнусон. — Завтра увидимся?       — Куда ж я денусь, — фыркнул Бутовски.       Гюнтер отступил на шаг, поднял скейт и, прежде чем развернуться, коротко кивнул:       — Спокойной ночи, Кик.       — И тебе.       Он смотрел, как друг удаляется, скользя по асфальту мягко и почти бесшумно — теперь в одной тонкой футболке, не обращая внимания на холод. Только колёса чуть шелестели. Когда фигура Гюнтера растаяла за поворотом, Кик наконец поднялся на крыльцо.       Ключ повернулся в замке почти без звука. В прихожей было темно, тихо, пахло ужином. Кик снял шлем, повесил его на крючок, аккуратно прислонил скейт к стене.       На кухне горел ночник — мама всегда оставляла его, когда ждала детей. Но сама уже спала. Кларенс прошёл на второй этаж, стараясь не скрипеть ступеньками.       Дверь в комнату Брианны была приоткрыта. Из-за щели пробивался слабый свет.       — Ты живой? — донёсся приглушённый голос.       Кик остановился.       — Живой, — ответил он шёпотом. — Спи уже.       — А ты чего так долго? — Бри показалась в проёме, закутанная в одеяло. — Мы уже волноваться начали.       — Мы?       — Мама звонила Роту, когда ты не отвечал.       Кларенс мысленно выругался. Телефон он действительно не проверял. Скорее всего связь пропала, когда они были на мосту.       — Я был на прогулке. С Гюнтером, — сказал он, уже не скрывая.       Брианна внимательно посмотрела на него — потом перевела взгляд на его одежду, на голубую толстовку, явно не его размера, и понимающе улыбнулась.       — Я так и думала, — сказала она. — Ладно, завтра расскажешь. Спокойной ночи, братик.       — Спокойной ночи, Бри.       Она скрылась в комнате, пожелала ему спокойной ночи, и свет погас.       Кларенс закрыл дверь своей комнаты, нашарил выключатель. Настольная лампа зажглась тускло — он редко включал верхний свет.       Он сел на кровать, стянул кроссовки, потом долго смотрел на свои руки, на рукава толстовки.       — Что ж ты делаешь, Бутовски, — прошептал он и уронил голову на подушку.

***

      Гюнтер не гнал. Не потому что устал — просто не хотелось разгонять тот странный, тёплый осадок, который остался внутри после прощания. Колёса мерно шуршали по асфальту, ветер холодил шею и руки — толстовку он всё-таки отдал, и теперь белая футболка казалась слишком тонкой для ночи. Но Гюнтер почти не замечал холода. Перед глазами всё ещё стоял Кик — замерший на пороге дома, с его толстовкой, накинутой поверх плеч, с растерянным и одновременно счастливым лицом.       «Я не жалею».       От этих слов внутри разгоралось что-то тёплое, почти жаркое. Будто кто-то раздувал угли, которые он считал давно потухшими. Он улыбнулся сам себе, потом одёрнул — глупо выглядеть со стороны, наверное. Хорошо, что на улице ни души.       Дом встретил его тишиной. В гостиной горел торшер. Гюнтер прикрыл дверь почти беззвучно, оставив скейт у входной двери. От родителей — ни звука. Они давно спали, после смены на работе. Хорошо. Не надо объяснять, почему он без толстовки и с дурацкой улыбкой на лице.       Викинг прошёл на кухню, налил стакан воды. В тёмном окне отражался — взлохмаченный, раскрасневшийся от ветра, с каплями пота на висках. И с глазами, которые блестели как-то по-новому.       «Что это было?» — спросил он сам себя.       Поцелуй на мосту. Короткий, неловкий, почти детский — но такой, от которого до сих пор горели губы. Гюнтер провёл по ним пальцами, будто проверяя, не приснилось ли.       Они не обсуждали это. Сказали только «не будем ничего решать». И это было правильно — сейчас, ночью, на холодном ветру. А теперь, когда тишина сомкнулась вокруг, внутри что-то начало пульсировать. Не страх. Не сомнение.       Интерес. Азарт. Огонь.       — Чёрт, — прошептал Гюнтер, ставя стакан в мойку. — Чёрт, чёрт…       Магнусон улыбался, и это было нелепо, потому что он стоял один на тёмной кухне в три часа ночи — или уже в час? — и чувствовал себя так, будто впервые в жизни нажал на газ, когда стрелка спидометра ушла за красную черту.       Взяв скейт, он поднялся на цыпочках, стараясь не скрипеть ступеньками. Родители спали, парень слышал спокойное дыхание отца из-за прикрытой двери. Хорошо. Не надо ни с кем делиться этим ощущением — пока.       В комнате он сел на кровать, не зажигая свет, только ночник у окна давал бледное свечение. Скейт прислонил к стене, рядом с рюкзаком. Фотография на тумбочке — та самая, старая, где они с Киком обнимаются на фоне недостроенного моста — смотрела на него из пластиковой рамки.       Гюнтер взял её в руки, провёл пальцем по застывшим детским лицам.       — Ну и что теперь? — спросил он у фотографии. — Что мы делаем?       Ответа не было. Только где-то глубоко внутри, под рёбрами, разгоралось странное чувство. Будто он стоял на краю пропасти — и ему не было страшно. Впервые за много лет.       Он отложил фото, потянулся к телефону. На экране — сообщение от Брианны, отправленное двадцать минут назад: «Ты его проводил?»       «Да», — ответил он коротко. И, помедлив, добавил: «Всё хорошо. Спасибо тебе».       Брианна ответила смайликом, и Гюнтер улыбнулся. Хорошая девчонка. Наверное, знает о них больше, чем они сами.       Он хотел уже убрать телефон на тумбочку, но экран снова вспыхнул. Новое сообщение.       Кик: Ты дома?       Сердце пропустило удар. Гюнтер прочитал эти два слова три раза, прежде чем начал набирать ответ.       Гюнтер: Да. Ты как? Не замёрз?       Ответ пришёл почти сразу.       Кик: В твоей толстовке — нет. Она тёплая.       Гюнтер снова улыбнулся. Пальцы сами забегали по клавишам.       Гюнтер: Оставляй себе. Мне она всё равно великовата.       Кик: Врёшь. Ты просто добрый.       Гюнтер хотел написать «добрый?», потом стёр. Потом набрал:       Гюнтер: Может быть.       Пауза. Экран погас и снова загорелся.       Кик: Гюнт…       Кик: Я тут лежу и думаю. О нас. О том, что случилось.       Кик: И не могу понять, правильно ли это.       Парень замер. Сердце забилось чаще.       Гюнтер: Ты о чём?       Кик: О поцелуе. О том, как мне было… спокойно с тобой рядом. О том, как я злился, когда ты смотрел не на меня. О том, как я ждал твоего сообщения всю неделю.       Кик: Это нормально?       Магнусон выдохнул. Провёл ладонью по лицу.       Гюнтер: Не знаю. Но мне тоже было спокойно. И я тоже ждал.       Кик: Дурак.       Гюнтер: Сам дурак.       Оба написали это одновременно — и, наверное, одновременно улыбнулись.       Гюнтер: Кик. Не парься сегодня. Ладно? Завтра разберёмся.       Кик: А если я хочу париться? В хорошем смысле.       Гюнтер: Тогда парься. Но лучше спи.       Кик: Не усну.       Гюнтер: Я тоже.       Они замолчали. В комнате Гюнтера было тихо — только часы тикали где-то внизу. Он смотрел на экран, на статус «онлайн», и чувствовал, как это простое слово наполняет тишину смыслом.       Кик: Гюнт.       Гюнтер: Мм?       Кик: Спокойной ночи. По-настоящему.       Гюнтер: Спокойной ночи, Кик.       Он хотел добавить что-то ещё — тёплое, смешное, важное — но слова застряли. Или не были нужны.       Он положил телефон на тумбочку, выключил ночник. Комната утонула в темноте, но перед глазами всё ещё светился экран — последнее сообщение, мягкий свет, которого хватит, чтобы дождаться утра.       Викинг закрыл глаза. Улыбался в темноту.       Огонь внутри не погас. Он только разгорался — ровно, уверенно, как костёр, который наконец-то занялся после долгих попыток высечь искру.

***

      Субботнее утро в доме Бутовски началось не с запаха блинчиков, как обычно, а с тяжёлых шагов на лестнице. Кларенс ещё спал — свернувшись калачиком, лицом в подушку, одной рукой прижимая к груди большую синюю толстовку. Во сне он не выпустил её, так и уснул, вдыхая знакомый запах. Когда дверь его комнаты распахнулась без стука, он инстинктивно сжал ткань крепче, будто боялся, что её заберут.       — Кларенс Бутовски, — голос матери был ровным, но в нём чувствовалась та самая материнская интонация, от которой хотелось либо спрятаться под одеяло, либо немедленно во всём признаться.       Кик застонал, не открывая глаз, и машинально сунул толстовку под бок, стараясь, чтобы она не бросалась в глаза.       — Мам, сегодня же суббота…       — Я знаю, какой сегодня день. — Хани подошла к кровати и села на край, отчего матрас прогнулся. — А знаешь ли ты, в котором часу ты вернулся?       Кларенс приоткрыл один глаз. Взгляд матери был строгим, но не злым — скорее встревоженным.       — Я… не поздно, — соврал он, хотя сам помнил, что стрелка часов перевалила за двенадцать.       — В половине первого, Кларенс. — Хани скрестила руки на груди. — Ты не позвонил. Не написал. Я звонила Кристоферу, потому что думала, что ты у него. А он сказал, что вы разошлись ещё в десять.       Кик внутренне выругался. Рот, конечно, не специально — просто не знал, что нужно врать.       — Мы гуляли. С ним, — добавил он уже менее уверенно, одновременно пытаясь незаметно засунуть толстовку под подушку.       Но Хани заметила движение. Её взгляд упал на край синей ткани, который Кларенс не успел спрятать. Она замолчала, и в этой тишине повисло что-то тяжёлое. Её глаза сузились, будто она пыталась вспомнить что-то важное, но не могла ухватить мысль за хвост.       — Это не твоя вещь, — сказала она тихо, почти шёпотом.       Бывший сорвиголова понял, что прятать бесполезно. Он медленно вытащил толстовку из-под подушки и сжал её в руках, чувствуя, как ткань мнётся под пальцами.       — Я замёрз, — быстро ответил он, стараясь говорить ровно. — Одолжил у Криса. Не взял с собой тёплую кофту, а на улице холодно было. Вот он и дал. Я верну.       Хани продолжала смотреть на толстовку несколько мгновений. Что-то в её взгляде дрогнуло — но она не стала копать дальше. Только кивнула, принимая объяснение.       — Хорошо, — выдохнула она. — Но в следующий раз, Кларенс, пожалуйста, предупреждай. Я волнуюсь.       — Хорошо, мам, — Кик вздохнул с облегчением, всё ещё сжимая толстовку в руках, не решаясь её отложить.       Хани не уходила. Она сидела на краю кровати, теребя край футболки, и выглядела так, будто собиралась сказать что-то важное, но не знала, как начать.       — Мам, что-то случилось? — спросил Кик, насторожившись.       — Случилось, — она подняла на него глаза. — Ты в последнее время стал каким-то… отстранённым.       Кик замер.       — Я не говорю, что это плохо, — продолжила Хани, жестом приглашая его сесть рядом. Он опустился на кровать, одной рукой всё ещё прижимая толстовку к коленям. — Ты начал больше времени проводить с друзьями, и я этому рада. Правда. Но, Кларенс… последние недели ты словно живёшь своей жизнью, отдельно от нас. Ты уходишь, возвращаешься поздно, мы почти не видим тебя за ужином.       — Я просто…       — Дай договорить, — мягко перебила она.       Кик замолчал.       — Твой брат сейчас в другом штате. Мы почти не видим Брэдли. И да, я знаю, что вы никогда не были особенно близки, но… — она вздохнула, — он всё равно твой брат. И мне больно от того, что наша семья потихоньку распадается на куски.       — Мам, не говори так…       — А как говорить? — Хани посмотрела на него. В её глазах блестели слёзы, но она сдерживалась. — Гарольд всё время на работе, Брианна целыми днями пропадает в школе и на своих занятиях, ты — вечно гуляешь. А я сижу дома и жду, когда кто-нибудь из вас вспомнит, что я ещё существую.       Кик опустил голову и невольно сильнее сжал толстовку пальцами. Ему стало стыдно — остро, непривычно, потому что она была права. Он действительно редко бывал дома в последнее время. И всё его внимание занимал Гюнтер — старый-новый друг, с которым он так боялся расстаться снова.       — Прости, — тихо сказал он.       — Я не требую извинений, — Хани взяла его за руку. — Я просто хочу понять, что у тебя в голове. Всё ли у тебя в порядке?       Кик молчал. В голове был хаос из мыслей о Гюнтере, о поцелуе на мосту, о вчерашней переписке, о том, что он сам не понимал, что происходит. Но матери он не мог сказать это — не сейчас, не так внезапно. Он переложил толстовку на колени и накрыл её сверху свободной рукой, будто ища опору.       — Всё нормально, мам, — выдавил он. — Правда. Просто… я нашёл хорошего друга. И мы много общаемся. Много всего навёрстываем.       Хани внимательно посмотрела на него, потом кивнула.       — Хорошо. Я рада, что у тебя есть друзья. Но, Кларенс, пожалуйста… не забывай, что у тебя есть и семья. Мы все здесь. Мы любим тебя.       — Я знаю, — ответил он, и в этот раз прозвучало искренне. — Я постараюсь… чаще бывать дома.       — Вот и договорились, — Хани погладила его по голове и встала. — Идём завтракать. Брианна уже внизу.       Она направилась к двери, но на пороге остановилась, бросив короткий взгляд на толстовку, которую Кларенс так и держал в руках.       — У Кристофера есть брат?       — Что? — Кик не понял вопроса.       — Просто толстовка большая. Я подумала, может, старшего.       — А, да, — быстро соврал Кик, одёргивая рукав, чтобы он не сбился. — У него есть брат. Пэнтси — старый друг Брэда.       — Точно!.. Как я могла забыть об этом... — кивнула Хани, но в её глазах всё ещё мелькала тень сомнения. — Ладно. Спускайся. И оставь эту вещь дома, но потом не забудь вернуть Кристоферу.       — Хорошо, — ответил Кик, хотя внутри всё сжалось при мысли о том, что придётся расстаться с толстовкой хотя бы на несколько часов.       Когда дверь закрылась, Кларенс выдохнул и поднёс толстовку к лицу. Вдохнул. Ещё минуту назад там был запах, который помогал ему чувствовать себя спокойно, но мамино появление словно выветрило его.       — Чуть не спалился, — прошептал он.       Он всё-таки отложил толстовку на кровать, разгладил рукава, сложил её аккуратно — так, как будто это была не просто вещь, а что-то гораздо более ценное.              Кик глубоко выдохнул, провёл ладонями по лицу, словно стирая остатки сна и тревоги, и заставил себя успокоиться.       — Не сейчас, — сказал он сам себе. — Сначала завтрак.       Бутовски спустился вниз пряча в кармане телефон, где мигало непрочитанное сообщение от Гюнтера. Завтрак был уже на столе: овсяная каша с ягодами, тосты с джемом, яичница с беконом для Гарольда и свежевыжатый апельсиновый сок. Брианна сидела на своём месте и делала вид, что читает ленту в телефоне, но на самом деле исподтишка наблюдала за братом.       Хани хлопотала у плиты, дожаривая бекон. Гарольд листал газету — субботняя привычка, от которой он не отказывался даже под давлением семьи.       — Садись, Кларенс, — сказала Хани, не оборачиваясь. — Остынет.       Кик сел напротив Брианны, наложил себе каши и начал есть, стараясь не выглядеть слишком встревоженным. Но мать, как всегда, чувствовала всё.       — Ты какой-то бледный сегодня, — заметила она, ставя перед ним чашку чая. — Не выспался?       — Выспался, — буркнул Кик, откусывая тост.       — Ну смотри.       Гарольд отложил газету и потянулся за яичницей.       — Кстати, дорогая, ты вчера говорила про торговый центр. Что там за история с Хельгой?       Кик замер. Брианна перестала жевать и уставилась в тарелку, но уши её были насторожены.       — Ах да, — Хани села на своё место и взяла чашку с чаем. — Я столкнулась с ней снова. Представляешь, Гарри, я зашла в отдел с верхней одеждой, а она выходит из примерочной с этим… с Гюнтером.       — С сыном? — уточнил Гарольд, и его голос стал жёстче.       — Да. Он так вырос, я тебе говорила. Плечистый, высокий, волосы длинные. Ни за что бы не узнала... — Хани покачала головой. — И знаешь, они… нормально выглядели. Спокойно. Как будто ничего и не случилось между нашими семьями.       — Это ничего не значит, — отрезал Гарольд. — Внешность обманчива.       — Я и не говорю, что значит, — вздохнула Хани. — Просто… задумалась. Ведь этот парень ходит в одну школу с нашим Киком.       Она перевела взгляд на сына.       Парень продолжал жевать, стараясь сохранять лицо.       — Вы же учитесь в одной школе, Кларенс. Пересекались? — спросила Хани. Голос её был спокоен, но в нём чувствовалась скрытая тревога.       Отец тоже отложил вилку и уставился на сына.       — Не особо, — ответил Кик, стараясь говорить ровно. — Мы в разных классах. Может, пару раз перекинулись парой слов и всё. Больше не общались.       — И правильно, — подхватил Гарольд. — Не нужно вам общаться.       — Да, — добавила мама, кивая. — Вот и не надо. Мы с ними в ссоре, Кларенс. И не нужно никакой дружбы заново водить. Ты меня понял?       — Понял, — ответил Кик, не поднимая глаз.       Брианна, сидевшая напротив, внимательно смотрела на брата. Она видела, как побелели его костяшки, сжимающие стакан с соком. Как он сжал зубы, чтобы ничего не сказать.       — И вообще, — продолжила Хани, уже более мягко, — у тебя есть Кристофер. Хороший мальчик. С ним и общайся. А эти Магнусоны… они нам никто.       Гарольд согласно кивнул и снова взялся за яичницу.       — Доедай, Кларенс, — сказала мать. — А то остынет.       Кик послушно отправил в рот ещё ложку каши, но вкуса не чувствовал. Только тяжесть в груди и горький привкус лжи на языке.       Завтрак закончился, и Кик поднялся наверх, чувствуя, как каждое слово матери всё ещё сидит под рёбрами. «Не нужно никакой дружбы заново водить». Он закрыл дверь своей комнаты и лег на кровать. В горле стоял ком, а перед глазами — лицо Гюнтера, каким оно было вчера на мосту, когда они прощались.       Парень не заметил, как зашла сестра. Она просто появилась на пороге, прикрыв за собой дверь, и села на край кровати, сложив руки на коленях.       — Ты как? — спросила тихо.       — Нормально, — привычно соврал Кик.       — Врёшь.       — А смысл? — он отвернулся к окну. — Ты всё равно знаешь, что я чувствую.       — Знаю. Поэтому и пришла.       Он молчал, сжимая и разжимая кулаки. Брианна ждала, не торопила.       — Она ненавидит их, — наконец выдавил Кик. — Даже не их — саму мысль о том, что мы можем… что мы снова…       — Дружите, — закончила за него Брианна.       — Да, — он криво усмехнулся. — Дружим. Как страшное преступление.       — Мама боится, — сказала Бри спокойно. — Не тебя. Не Гюнтера. Она боится, что история повторится. Что вы снова будете не разлей вода, а потом — скандал, драка, и ты опять сорвёшься.       — Я не сорвусь, — отрезал Кик.       — Я знаю. А она — нет. Она видела тебя после того раза. Видела, как ты… гас. И не хочет, чтобы это повторилось.       Кларенс сел на край кровати и повернулся к сестре. В её глазах не было жалости — только понимание.       — А ты? — спросил он. — Ты боишься?       — Нет, — Брианна покачала головой. — Потому что я вижу, что ты с ним стал другим. Не таким, как… после вашей ссоры. Ты снова живой, Кик. Светишься, когда он рядом. И я не знаю, как это назвать. Дружбой? Может быть. Но я видела вас ещё тогда, маленькими. Вы смотрели друг на друга иначе, чем просто друзья.       Кик замер. Сердце пропустило удар.       — Что ты хочешь сказать? — спросил он осторожно.       — Ничего, — Бри пожала плечами. — Просто… может, то, что вы потеряли друг друга на пять лет, — не только ошибка наших семей. Может, это потому, что между вами всегда было что-то большее, чем вы оба понимали.       Он хотел возразить, опровергнуть, сказать, что она всё выдумывает. Но слова застряли. Вместо этого он провёл ладонью по лицу и нервно рассмеялся.       — Ты… откуда ты…       — Я просто смотрела, — перебила Бри. — И умею складывать два и два.       Она помолчала, потом спросила мягче:       — Кик, а ты сам-то понимаешь, что ты к нему чувствуешь?       — Я… — он запнулся, опустился на кровать рядом с ней. — Не знаю. Мы друзья. Дружили с детства. Но когда он смотрит на меня, у меня внутри всё переворачивается. Когда он трогает — хочется, чтобы не убирал руку. И я… я не знаю, как это называется.       — Называется «нравится», — тихо сказала Брианна. — Сильно нравится. Может, даже больше.       Он не ответил. Только сжал край толстовки, которую так и не убрал с кровати — ту самую, синюю, Гюнтера.       — Ты поэтому спишь в его вещах? — спросила Бри, кивнув на толстовку.       — Просто… они тёплые, — пробормотал Кик, и сам понял, как глупо это звучит.       — Ага, — улыбнулась она. — И пахнут им.       Он не нашёлся, что сказать. Молчал, краснея и ненавидя себя за эту детскую несобранность.       — Послушай, — Брианна взяла его за руку. — Я не знаю, что там у вас с Гюнтером. И не спрашиваю. Но я вижу, что он для тебя не просто друг. И если ты когда-нибудь захочешь мне рассказать — я рядом. И не осужу. Даже если окажется, что вы…       — Что мы — что? — перебил Кик, чувствуя, как страх и надежда борются в груди.       — Что вы больше, чем друзья, — закончила она. — Мне всё равно. Лишь бы ты был счастлив.       Он долго смотрел на неё, потом выдохнул и, не удержавшись, обнял.       — Ты жуткая, — сказал он в её плечо. — Просто жуткая.       — Знаю, — Брианна похлопала его по спине. — Это семейное.       Она встала, поправила одежду и направилась к двери.       — Бри, — позвал Кик.       Она обернулась.       — Ты никому не расскажешь? — спросил он тихо.       — О чём? — она притворно удивилась. — О том, что мой старший брат спит в чужой толстовке и краснеет при упоминании своего друга? Да это наша семейная тайна.       Она усмехнулась и вышла, оставив парня одного. А он снова прижал к лицу синюю ткань, чувствуя, как внутри постепенно отпускает — только чтобы через минуту сжаться с новой силой.       Ему нужно было увидеть Гюнтера. Срочно.