Первый и последний

Это было удивительно. Снейп всю свою жизнь бежал от людей, потому что был уверен: только так он сможет быть счастлив. В первую очередь, когда рядом не будет родителей, обращавших на него внимания не больше, чем на растущий у дома куст. Впрочем, нет. Куст Тобиас иногда поливал. А вот Северусу только давал тумаков порой — за не сложившуюся жизнь, за то, что он пошел в мать, просто за то, что он мешался под ногами. Чуть позже он услышал то же самое от Джеймса Поттера. «Это ему за то, что он существует», - да, так тот и сказал, совершенно не стесняясь. Наверное, и правда не понимал, почему должен чувствовать себя неловко, говоря такие слова. Мировоззрение юного Поттера было довольно простым: все вращалось вокруг него самого, и если какой-то человек не нравился ему лично, значит, он не имел права нравиться никому. Впрочем, Джеймс, да и остальные мародеры были далеко не единственными людьми, которые не терпели Снейпа. Поначалу это казалось ему обидным и странным, ведь, несмотря на свою грубость и резкость, он никогда не начинал перепалок первым, используя всю имеющегося у него желчь, только когда нужно было защищаться. Получается, всем им он мешал лишь тем, что жил в том же мире. Северус мог бы сломаться под этим напором, но инстинкт самосохранения и неясное желание научиться быть счастливым не дали ему этого сделать. Да и в эгоцентризме ему мог бы позавидовать сам Поттер. Снейп осознал одну несложную истину: ему будет гораздо лучше одному. И вот сейчас вся его теория пошла прахом, ведь оказалось, что в совершенном одиночестве он не может и, наверное, никогда уже не сможет быть счастлив. Это было удивительно и немного грустно, потому что Северус почти решился покончить с невыносимыми воспоминаниями. Как жаль, что они были неотделимы от всего, что касалось их близости с Римусом Люпином. Но время утекало, и Снейп все откладывал этот зловещий час. Он пугал себя возможными осложнениями, убеждал дотерпеть до выпускного, чтобы никто уже не смог помешать его плану. Он злился на себя за трусость и продолжал медлить. Еще один день, за ним — еще один, и вот уже прошло почти две недели. Две недели с Римусом. Люпин не поссорился с друзьями, но перестал прислушиваться к их мнению, проводя с Северусом все больше и больше времени. Римус осторожно расспрашивал его о детстве, и каждый раз опечалено морщился, когда Снейп рассказывал ему про обноски, про синяки на лице мамы, когда она пыталась защитить его от отца, и про свои собственные — когда ей это не удавалось. Позже, глубокой ночью он каждый раз кусал подушку, кляня себя за то, что поделился тем, чем делиться не должен был. «Плевать! Я все равно забуду», — шептал он, понимая, однако, что это желание угасало в нем с каждым новым днем. Он стал слишком беспечным и расплатился за это сполна. Конечно, он удивился, когда обнаружил под дверью записку, гласящую: «Приходи в полночь к визжащей хижине». Люпин никогда еще не оставлял ему таких сообщений. С его стороны было большой глупостью подумать, что это дело рук Римуса, но за последнее время он потерял хватку. Снейп колебался недолго. Ровно без десяти двенадцать он незаметно выскользнул из замка. Позже он спрашивал себя, почему его не смутило даже то, что неукротимая обычно Визжащая ива, не пыталась преградить ему путь своими ветвями. Но тогда он не думал об этом; его снедало безмерное любопытство и надежда. На что он надеялся тогда, чего ожидал увидеть? Толкнув дверь, он разглядел в полутьме знакомый силуэт и с облегчением выдохнул. Люпин стоял неподвижно, опираясь на стену и низко опустив голову. — Римус, — тихо позвал Снейп, и тот обернулся. — Что ты здесь делаешь? — хрипло спросил он, почти не владея своим голосом, и вдруг закричал с остервенением. — Уходи сейчас же! Вон, Северус! Снейп попятился, нащупывая ручку двери. От неожиданности и обиды он даже не стал спорить и готов был уйти, однако это оказалось не так-то просто. Северус достал палочку, собираясь расчистить себе путь с помощью заклинания, но не успел. Из горла у Люпина вырвался звук, напоминающий и рев, и стон одновременно, а потом он упал на четвереньки, запрокинув голову и выгнув спину; кожа на нем пузырилась, как будто что-то под ней рвалось наружу. Раздирающий плоть на своем пути, сзади показался край позвоночника, и Снейпу стало по-настоящему плохо. Через несколько минут у Римуса появился хвост. Потом — когти и шерсть. Наконец, знакомое лицо исказилось в последней гримасе и буквально лопнуло изнутри, превращаясь в оскаленную пасть. Северус уже не кричал, он даже не дышал от ужаса, только держался за грудь, боясь, что сердце вырвется оттуда прямо на грязный пол избушки. Палочка выпала из его онемевших пальцев. Страх не давал думать. На языке у Снейпа вертелось слово, которое он никак не мог вспомнить. Оборотень. Люпин оказался оборотнем. Огромное животное сделало шаг вперед, и Северус отчетливо понял, что умрет этой ночью, растерзанный Римусом в теле волка. Смерть читалась в его желтых глазах, в которых больше не было места нежности. Снейп был добычей. Он всегда был добычей. — Римус, — позвал он жалко, плаксиво, умоляюще. — Это я. Пожалуйста, посмотри на меня. Не убивай меня, — хныкал он, первый раз в жизни не стесняясь унижаться. Все, что угодно, только бы не умереть. С клыков капала слюна. Один укус — и для него все будет кончено. Даже если он каким-то чудом окажется жив, это будет уже не жизнь. Волк рыкнул и бросился вперед, ударяя его тяжелой когтистой лапой. Кровь мгновенно хлынула из глубоких порезов, заляпывая все вокруг, и ноздри зверя задрожали. Он чувствовал ее пьянящий запах, но отчего-то медлил, и Снейп заметил эту странную нерешительность. У него еще оставался один шанс на миллион. Если, конечно, волк не решил просто поиграть с беззащитной жертвой перед хорошим ужином. Медленно, очень медленно Северус сполз на пол и нашарил палочку. — Экспульсио! — заорал он, и пламя обожгло животному морду. Зверь отчаянно заскулил, кружась на месте, и следующим заклинанием Снейп левитировал в свой угол тяжелый комод. Эта была смехотворная преграда, но она давала ему выиграть время, и каждый раз, когда волк готовился к очередному прыжку, Северус выкрикивал атакующее заклинание. Несколько раз оборотень все же успевал зацепить его когтями: на побуревшей от крови мантии Снейпа красовался уже десяток разрезов. Слизеренец не знал, как сумел продержаться до рассвета: к утру все его силы уходили на то, чтобы не потерять сознание. В воздухе пахло обгорелым мясом: шерсть нападавшего на него зверя была вся в подпалинах, и когда волк, хромая, отполз в угол, Северус подумал было, что тот сейчас умрет, но вместо этого он вздрогнул в конвульсии и снова стал Римусом Люпином, который, шатаясь, накинул на себя заботливо припасенную в углу чистую мантию. В ту же минуту Снейпа стошнило в угол, а потом все окончательно смешалось. Он помнил только, что, кажется, плакал, нет — рыдал навзрыд, а рядом плакал Римус и пытался зажать пальцами следы от своих — теперь уже не своих — когтей.