Первый и последний

После инцидента в Хогсмиде та нежная дружба, что почти успела зародиться между Северусом и Римусом, быстро завяла. Не оборвалась, а просто сошла на нет. Они по-прежнему завтракали вместе, сидя чуть поодаль от остальных профессоров — Снейп даже думать не хотел о том, как сплетничали об этом их коллеги, — но привычные беседы сменились неловким молчанием. Когда очередная трапеза прошла в абсолютной тишине, прерываемой только звуками, с которыми Северус постукивал ногой по полу, и нервными вздохами Люпина, последний отшвырнул ложку и откинулся на спинку кресла, неодобрительно оглядывая собеседника. — Ты боишься меня, Северус, — без обиняков сказал он. Снейп презрительно фыркнул в ответ. — Вот еще, — буркнул он, но это была не слишком удачная ложь, потому что каждый раз, когда Римус приближался, он видел клыки и чувствовал запах гари. Это случилось давным-давно, когда он был еще студентом, но тогда он почему-то об этом забыл, а сейчас почему-то вспомнил, и отныне вынужден был переживать раз за разом. Каждую ночь. — Я тебе противен, — покачал головой Люпин. — Не пытайся убедить меня в обратном. Это слишком очевидно. Я вижу это… — Только не говори, что ты видишь это по моим глазам, — кисло улыбнулся Снейп. — В основном, по тому, что ты вздрагиваешь каждый раз, когда встречаешь меня. Но и по глазам тоже. — Ты слишком часто в них смотришь. — Они красивые. От этого неожиданного признания Северус тоже выронил жалобно звякнувшую ложку, и теперь они с Римусом застыли друг напротив друга — как зеркальные отражения, ждущие, кто же начнет движение. Люпин поднялся первым. Перед тем, как уйти, он наклонился к Снейпу, шепнув тому на ухо: — Вот что, Северус: если я и правда не вызываю у тебя отвращения, ты придешь ко мне завтра ночью. На этот раз зельевар опрокинул чашку. Только когда Римус покинул зал, он понял, что неправильно истолковал просьбу, и сжал пальцы в кулаки, чтобы подавить непроизвольную дрожь. Завтра наступало полнолуние. Время близилось к полуночи, а Снейп все никак не мог решиться, нервно меряя шагами свою комнату. Римус выглядел обиженным до глубины души. Должно быть, нелегко видеть, как от тебя шарахаются, особенно учитывая, что в этом нет ни капли твоей вины. Северус чувствовал себя почти предателем, но что он мог поделать, если тот случай, жуткий случай никак не выходил у него из головы? Снейп сел на кровать и спрятал лицо в ладонях, пользуясь тем, что никто не мог видеть его в таком состоянии. Он чувствовал себя маленьким напуганным школьником. Если бы только кто-то мог подбодрить его, указать правильный путь. Но он всегда был только сам за себя. Люпин. Люпин помогал ему, пусть не всегда, пусть даже сначала ему пришлось идти на поводу у своих друзей, но ведь, в конце концов, он оставался с ним. А еще он сказал, что у него красивые глаза, и это было самое отвратительное, глупое, наигранное и самое приятное, что Северус слышал в своей жизни. Он резко поднялся и наколдовал зеркало — чудесное магловское изобретение, которым он почти никогда не пользовался. Отраженное в нем зрелище было не слишком впечатляющим. Не стоило Снейпу упрекать Римуса в том, что тот быстро постарел: его собственная пожелтевшая, словно пергамент, кожа и заострившиеся от непрерывной усталости черты лица определенно не красили его и без того не слишком привлекательную внешность. Да и глаза запали больше обычного. Но ведь Люпин сказал… Приближаясь к кабинету Римуса, Северус едва переставлял ноги, и только непрерывные издевки над самим собой заставили его дойти до нужного места. Ему ничего не угрожало; Люпин уже выпил нужное зелье и дожидался его в полном рассудке. Но что, если зельевар ошибся? Что, если смесь не подействовала нужным образом? Что, если Люпин сейчас накинется на него и растерзает в клочья, и в его взгляде опять не будет ничего, кроме жажды убить? Едва распахнув дверь, Снейп почувствовал, как непривычно ослабели у него ноги, и медленно опустился на дырявый ковер, покрывавший пол. Дыхание вырывалось у него из груди судорожными вздохами, пальцы комкали край мантии, предусмотрительно нащупывая спрятанную под ней палочку. Но на этот раз Римус остался Римусом, даже превратясь в волка. Зверь подошел поближе, ступая мягко, точно боясь спугнуть долгожданного гостя, а потом прилег рядом, касаясь влажным носом ладони Северуса. Снейп неуверенно протянул руку, дотрагиваясь до шерсти, оказавшейся неожиданно мягкой, а потом вцепился в загривок обеими руками, зарываясь лбом в шерсть оборотня. Он снова плакал, но на этот раз не от горя и безысходности. Оказывается, плакать можно было еще и от облегчения, просто раньше он не знал этого, потому что никогда не чувствовал ничего подобного. Кажется, он просидел так много часов. Волк едва слышно сопел, обдавая его жарким дыханием, а потом вдруг зашевелился и привстал, кладя передние лапы ему на плечи, и прежде, чем Северус успел отшатнуться, лизнул его в губы. Еще через минуту он снова стал человеком, но губ Снейпа так и не отпустил. У Люпина была весьма своеобразная благодарность. — Тебе нужно поторопиться на занятия, если не хочешь, чтобы тебя обнаружили в моем кабинете с утра пораньше, — говорил, улыбаясь, Римус, и Северусу показалось, что тот не выглядел таким больным, как это обычно бывало после превращения. Кивнув, он собрался уходить, как вдруг его предплечье ужалила знакомая боль, и он накрыл Метку ладонью. Не было необходимости закатывать рукав, чтобы понять: его вызывают. — Проклятье, — процедил он, выбегая в коридор. Ему нужно было найти Дамблдора, но того не было поблизости, а значит, ему придется действовать самостоятельно. — Я скоро вернусь. — Что там, Северус? — спрашивал Люпин, и его лицо постепенно мрачнело. — Ты ведь никуда не пойдешь, так? Но Снейпу было не до него. Он мчался по ступенькам вниз, в свою комнату, к своему камину, в котором мгновенно исчез, окруженный облаком летучего пороха.