Фейерверк

Девятый класс начался, прошел и закончился, и не было в нем ничего особенного, на первый взгляд. Да и второй ничего впечатляющего не отметил бы. Ребята росли, взрослели, учились взрослой ответственности, которая вынужденно приходила на смену ответственности детской. Как водилось, девочкам было проще, к ним чуть ли не с пеленок предъявлялись иные требования в духе «ты же мамина помощница», с ними и делились чаще, и ко взрослому общению девочки оказывались куда более готовыми. Иначе обстояло дело с ребятами. Многие из них были вполне с руками, вполне с головой, немало из них побеждало на олимпиадах различного толка, у них в голове вертелось бесконечное количество тем для разговоров, начиная от метеорологии к фундаментальным наукам и вплоть до покрытия на дорогах, частью подсмотренное в телевизорах, частью подслушанное в разговорах, частью выученное в школах, и ребята вполне были способны поддержать на них беседу; они были мастеровитыми, даже талантливыми, и увлеченными. Но когда очередная прелестница кокетливо улыбалась и спрашивала что-то бесконечно глупое вроде: «Я тебе нравлюсь?», ответы были самыми разными и в большинстве своем идиотскими. Давид чувствовал себя в женском обществе как рыба в воде. Он постоянно сопровождал маму с бабушкой по магазинам, отчасти поэтому, но еще и потому, что ему было любопытно, все лучше ориентировался в моде и даже постепенно начинал давать им советы. Себе он тоже уделял немало внимания, часто негодуя в разговорах с Гором, что мужская мода в местном проявлении имеет сходство с тюремными робами, униформой для гопарей, в лучшем случае для их представителей, ходящих по эту сторону закона. В доказательство он потрясал журналами, все больше на английском, итальянском да французском, в которых были заботливо отмечены стикерами блейзеры роскошных винных цветов, жакеты цвета электрик, изумрудные слаксы и шейные платки всевозможных, в большинстве своем гаремных цветов и узоров. Гор, относившийся к одежде более чем прохладно и с тихим сожалением вспоминавший времена, когда одежду ему покупала мамаша, а не как теперь, давала деньги и отправляла за покупкой, с огромным удовольствием издевался над Давидом. Тот подпрыгивал на тахте, обвинял его в дальтонизме, отсутствии эстетизма и местечковости, а затем совал под нос очередной журнал и требовал выбрать, какой пуловер ему заказать. Они полусидели-полулежали на тахте, возложив ноги на журнальный столик, совсем рядом, касаясь плеч друг друга, и листали журналы. Игорь читал тексты вслух, Давид, обладавший отменным и отменно тренированным музыкальным слухом и поэтому с иностранным произношением проблем не испытывавший, поправлял его; время от времени к ним заглядывала бабушка, которую Давид незамедлительно вовлекал в обсуждение очередного вопроса жизни и смерти, а именно спортивные носки каких цветов ему следует покупать, охотно к ним присоединялась и даже время от времени накапывала чего-нибудь взрослого и пафосного типа «того самого» коньяка или «того самого» скотча. Давиду это было не в диковинку, Гор замирал и подозрительно принюхивался, бабушка рассказывала, как правильно пить напитки и дегустировать их, и в довесок пару анекдотов из истории их возникновения или потребления. Давид и не думал менять позу или отстраняться от Гора. Тот усаживался ровней и напрягался, плотно сжимая губы и сощуривая глаза, когда глядел на Софию Михайловну. Та не задерживалась надолго, легко и очаровательно извинялась и уходила. Гор расслаблялся. Давид тянулся за очередным журналом, искренне недоумевая про себя, отчего Гор так напрягается, когда бабушка заходит, но не спрашивая, потому что полагал, что если его верный товарищ сочтет нужным, то расскажет. С него станется. А лезть в душу – не годится. И он с преувеличенным интересом зарывался в журналы или выплескивал свое негодование по поводу своих возможностей, давая Гору возможность снова вернуться к относительно нормальному общению. Игорь узнавал немало интересного от Давида и крадучись, как тать в ночи начинал использовать те сведения, которыми его снабжал Давид. Барышни были от Давида в полном восторге. Он не бежал в ужасе, когда они начинали с ним флиртовать, более того, он чуть ли не мастер-классы им давал. Он не шарахался от разговоров об одежде, прическах, внешности, он даже в макияже знал толк, по крайней мере если кто-то и подозревал, что его познания в этой области не так хороши, как казалось, то признаваться боялся. Давид не уступал голливудским звездам в ухоженности, ослепительности улыбки, и французским – в особом, галльском, наверное, шарме. А еще он жил в старом сталинском доме с колоннами вместе с мамой из городской администрации и бабушкой, бывшим проректором, что добавляло немало очков к его внешности и обаянию. И нужно было быть Давидом, наверное, чтобы лавировать между ордами преданных, расчетливых, агрессивных и просто наглых поклонниц, не заводя при этом среди них смертных врагов. Давиду это лавирование даже нравилось; он, воспитанный двумя сильными женщинами и не пострадавший от этого воспитания, не преклонялся перед ними, не благоговел, не считал их тайной мироздания и величайшей и удивительнейшей загадкой, но и не страшился. Его воспитывали в достаточной строгости, но он никогда не был обделен поддержкой. Женщины, которые занимали значимое место в его жизни, были достойными, и Давид уважал и остальных, пусть даже они выглядели бледно на фоне матери и бабушки. И женщины, которые были причастны к его взрослению и становлению, уважали его в полной мере, чтобы не гнушаться объяснением, когда он недоумевал. Для Давида было немного тайн в женской физиологии, психологии и социологии. В общем, он мог быть другом, а мог и подругой. И комплексов по поводу своей дружбы с девочками не испытывал. Тем более обвинить его в том, что он ведет себя как девчонка – это какой смелостью нужно было обладать? Он, все тянувшийся вверх и начинавший раздаваться в плечах, был вынужден относиться к верховой езде куда более осторожно, потому что стал слишком тяжелым для Яблока, а изменять ему с кем-то повыносливей позволить себе не мог. Кроме фехтования он походил на бокс, но попытки впарить ему про романтику, особую философию этого не спорта, нет, образа жизни, и прочее особого успеха не имели; но за себя, и не только за себя Давид постоять мог. А учитывая тот прискорбный для оппонентов факт, что он практически не расставался с Воронцовым, который с огромным удовольствием пробовал себя в самых разных видах спорта, в том числе и единоборствах, шансов у противников было немного. Давид наслаждался своей относительной вседозволенностью и просвещенностью, легко сходился, легко соблазнял, легко расставался, оставался в дружеских отношениях и приглядывался к очередной даме, которую был бы не прочь обольстить – или позволить ей обольстить себя. Гор скрежетал зубами, когда до него доходили очередные слухи или когда сам Давид беспечно делился с ним своими впечатлениями, злился, но молчал, ненавидя себя за идиотскую и совершенно неоправданную реакцию на похождения друга и надеясь, что тот ничего не заметит. Гор рос, делая вид, что слушался матери, а на самом деле отчуждаясь от нее все больше. Он выслушивал ее наставления, которые Маргарита Сергеевна умудрялась произносить куда более холодным тоном, чем обращения к ученикам первого сентября, с серьезным видом, опустив глаза долу и согласно кивая головой, а сам комментировал про себя каждую ее фразу, и его комментарии сочились ядом. Маргарита Сергеевна находила бесконечное удовлетворение в своей должности, куда меньшее в своей педагогической деятельности, была уважаема, но не любима коллективом, наводила ужас на учеников и была неплохим учителем, работая без азарта, без вдохновения. Впрочем, знания в головы детей она вдалбливала усердно, соответствовала их представлениям о справедливости, со скидкой на взрослость, разумеется, и поэтому проблем с учениками у нее не возникало. К сожалению, должность завуча, подготовка к урокам и общественная деятельность занимали слишком много времени Маргариты Сергеевны, а сами уроки требовали слишком больших усилий, чтобы еще и дома быть расположенной к общению. Помимо банальной усталости она пребывала в милом заблуждении, что домашние по умолчанию должны понимать, насколько тяжел ее труд и как он ее истощает психологически. Домашние, в единственном числе и именем Гор, молчали, понимая все отчетливей, что поддержки, которую он получал в обилии у Давида дома, в своем он не дождется. Гор и не требовал ее, когда после очередной драки мать отчитала его и не потрудилась выслушать, хотя другой стороне такое право было предоставлено. Драка началась из-за пустякового повода и закончилась бы при благоприятном стечении обстоятельств победой одной из сторон и исчерпанным конфликтом, но к великому прискорбию вовлеченных, их обнаружили взрослые, растащили, отвели к завучу, где дали противникам Гора высказаться и отправили в медпункт. Гору же, с трудом дышавшему из-за ушиба грудной клетки, пришлось выслушивать нотации о недопустимом поведении. Это Софии Михайловне можно рассказать, что это было необходимо, хотя Гор и не имел ничего против тех парней. Она бы наверняка сказала, что это сильно походит на ритуальные бои самцов шимпанзе за свою территорию, послала бы Давида сменить лед в пакете и налила бы чего-нибудь расслабляющего. Маргарита Сергеевна же была в тихой и холодной ярости. Как же, совсем рядом с территорией школы, ее сын – и ввязался в драку? Гор молчал. Но в дальшейшем он был куда более благоразумен и избегал драк, которые могли бы стать достоянием гласности или просто дойти до ушей матери. Еще раз, прочитав книгу, которую ему посоветовал Давид, Гор почувствовал непреодолимое желание поделиться, поговорить, и не о чем-нибудь, а о жизни и смерти. Тема не новая, подросткам интересная вдвойне, особенно благодаря мистицизму, который для них кажется такой возвышенной духовной материей. Его переполняло, и на вопрос матери: «Как дела?» - он и выплеснул про книгу, которую прочитал, свои размышления о смерти и цели жизни и о высших силах. Маргарита Сергеевна посмотрела на него скептически и сказала обреченно: - Ты бы лучше биологию с таким же усердием учил, как это читал. Зинаида Федоровна считает, что ты мог бы относиться к ее предмету куда более ответственно. И банальное слово «это» прозвучало в ее исполнении как полубранное. Наверное, викторианские дамы с похожей брезгливостью говорили о блуде. Гор поджал губы, напоминая мать в этот момент куда больше, чем хотел, и опустил глаза. Он только дернул ноздрями, когда она попросила приказным тоном сделать ей чая и бутербродов. Чай и бутерброды он сделал, принес и даже выслушал несколько удовлетворенных вздохов о том, как она устала. Но более попыток поделиться с ней чем-то сокровенным не предпринимал. О том, что у него уже с шестого класса лежат справочники для абитуриента, брошюры, отпечатанные на желтой рыхлой бумаге, склеенные плоховатеньким клеем и со страницами, выпадающими на букве М, если быть точней – Мо, он не говорил, а просто готовился к тому, что он будет поступать в Москву. Для этого было нужно многое, и Гор был готов на это, и даже жертвовать. Но матери он собирался говорить об этом в последнюю очередь. Куда большее чувство неловкости Гор испытывал, не признаваясь Давиду и его семье в своих планах. Учитывая положение ненаследного принца, который был бы виноват, совершая, и виноват, не совершая, Гор был крайне осторожен и в своих отношениях с противоположным полом. Он не раз слышал, как Маргарита Сергеевна отзывалась о нравах современной молодежи в разговорах со своими приятельницами и как поджимала губы, когда ей сообщали, что еще одна ее выпускница умудрилась родить через полгода после выпускного. Тот злосчастный разговор, когда ей внезапно пришло в голову поговорить с ним на предмет полового взросления, Гор вспоминал с содроганием и через пять лет. Получилась «Этика и психология семейной жизни», учебник по которой Гор лет в тринадцать случайно откопал в дальней полке, той, что в отличие от красиво заставленной подарочными изданиями стенки была набита обтрепанными томами. Сухо, бесполо. Правда, была пара картинок, которые Гор пользовал в качестве трамплина для вдохновения, пока не приноровился захаживать в гости к Давиду не только на чашечку чачи, но и на часик порно. После тех шедевров кинематографа, наполненных невероятной глубиной и тонким психологизмом раскрытия характеров, как говорил Давид, картинки в учебнике ничего кроме тоски не вызывали. Собственно говоря, назидания матери наводили подобное уныние. Гор, готовый к худшему, с трудом не позволял изумлению отразиться на лице. Мать говорила о недопустимости отношений до отношений, обязательно уважительном уважении к партнерше и не забывать о том, что лучше позже, да лучше. Гора, который не первый месяц окучивал девушек из удаленного ПТУ, причем осознанно выбрал заведение так далеко, прагматично относясь к сексу и исключительно требовательно настаивая на презервативах, так и подмывало сказать: мама, а что бы попикантней ты хотела о сексе узнать, хотя бы с чужих слов? Сдержался он с большим трудом и был по этому поводу чрезвычайно горд собой, что выразилось в особо яростном требовании секса от очередной пэтэушницы. Она даже высказала ему потом свое недовольство его бешеным нравом, поправляя волосы и помаду. Гор стоял без майки, склонив голову и прищурившись, и мысли его о том, чего она стоит и куда может идти, были крайне эмоциональными. По большому счету Гор знал примерную цену в твердой валюте всем девушкам в старших классах. Возни Давида с ними он не понимал, отлично осознавая, что все эти соловьиные трели о красоте их ресниц, терпеливое испитие кофеёв и поедание пирожных в недалеко расположенном относительно евроремонтном кафе – это перевод времени и денег, за контрольную и французские духи можно было бы получить тот же результат и возможно куда больше энтузиазма. Но Давид был чокнутым, ему нравилось делать все красиво, и соблазнял он этих потаскушек тоже, наверное, красиво. Гора эта мысль приводила в особое бешенство. Наверняка им доставались и чистые простыни, и красивая музыка, и что там еще входило в представление Ароновского о красивой прелюдии. Гор следил за процессом ухаживания хищным взглядом, и время от времени в его глазах блестели очень недобрые искры. Но он молчал. Хочет Давид игрищ – пусть его. Тем более что после особенно вдохновенного времени с очередной пассией его пробивало и на быструю, страстную совместную дрочку с Гором, и это было пошлым, обнаженным, сырым, искренним действом, которое было одновременно и ритуалом и откровением. С другой стороны, когда Давид находился между пассиями, он тоже рвался к Гору. Люда Макеева не вписывалась в рамки модуса операнди Давида Ароновского. Гор не знал таких слов, а знал бы – едва ли проникся емкостью термина. Ему не нравилась Люда Макеева ровно настолько, насколько больше времени, чем Гор отпускал обычным, проходным девушкам, проводил с ней Давид. Гору не нравилось в ней все: некрашеные волосы, очки, плотная, крепко сбитая фигура, короткая юбка и отвратительное мягкое, сочное, хорошо поставленное и замечательно тембрированное лирическое меццо-сопрано. Это не сам Гор придумал, это врезалось ему в память после очередного славословия Ароновского. Гор выслушал его с каменным лицом. - А то, что она косолапая, возбуждает тебя так же? – желчно поинтересовался он. - Она разве косолапая? – беспечно поинтересовался Давид и оглянулся. Улыбнувшись и помахав ей рукой, он повернулся к Гору. – Да, действительно. Но с ее харизмой это просто необходимо, чтобы она хотя бы чем-то походила на простых бренных людей. - Да, с ее харизмой даже косолапие ничего не усугубит, - бросил Гор, демонстративно отворачиваясь. - Какая муха тебя укусила, Воронцов? – недовольно поинтересовался Давид. – Такое ощущение, что у тебя вылезли две геморроидальные шишки и залоснились в окружении чирьев. Гор повернулся к нему и приблизил свой нос к его носу. - Зато по крайней мере у меня нет прогрессирующего слабоумия, - прошипел он. - Какого слабоумия? – глухо зарокотал Давид, прищуриваясь. - «У Людочки восхитительный голос», «У Людочки чудесная колоратура», «У Людочки замечательный комедийный дар», «Из Людочки получилась бы невероятная Розина», «У Людочки такая чувственная улыбка». – Передразнил Гор. – Часть вторая. Люда восхитительный друг и замечательный товарищ. Это повторяется последние две недели в различных интерпретациях. Часть третья. У нее такое потрясающее чувство юмора. Я, знаешь ли, уже заколебался слышать одно и то же про одно и то же. С памятью не все в порядке, Ароновский, так ты себе это повторяешь, чтобы наконец еще и поверить в это? Давид втянул щеки, глядя на него отстраненно и очень недобро. Затем он пошел за школу, на пути как следует двинув Гора плечом. Гор зло оглядел Люду, стоявшую в кругу одноклассниц и весело смеявшуюся; до него донесся ее смех, действительно выгодно отличавшийся своей бархатностью и сочностью от поверхностного и резкого смеха других девушек. Он шумно выдохнул и пошел за Давидом. Гор не успел завернуть за угол, как Давид схватил его за грудь и со всей дури приложил к стене. У Гора на несколько секунд вышибло дух, а придя в себя, он как следует стукнул Давида по предплечьям. - Руки! – тихо рявкнул он, глядя прямо в гневные темно-карие глаза Давида. - У тебя энурез, Воронцов? Или обострение дифтерии? Ты что, не хочешь признать очевидных вещей? Люда действительно фантастически талантлива, и что плохого в том, что я помогаю ей с учебой, чтобы у нее были лучшие шансы поступить? - В кафе вы тоже готовились к поступлению? И куда она поступает? В университет по поеданию «Пражского» торта? А в дверь она как будет пролазить? – злорадно ухмыльнулся Гор. Давид снова приложил его к стене. - Ты придурок?! – заорал он. – Что тебя так тянет гадости про других говорить? - А ты не думал, что они их заслуживают? – заорал в ответ Гор. – Спустись на землю, принц Давид! Мы среди людей живем, а люди – паскудные, жадные, скупые, трусливые создания! Они тебя предадут на раз-два, а ты так и будешь им домашку делать? Давид сделал шаг назад, замер и уставился на него. Гор тяжело дышал. На его шее вздулись вены, лицо покраснело, руки сжались в кулаки. Глаза сверкали гневными искрами, и он скалил зубы в яростном бессилии. Давид подался вперед. Между ними было не более полуметра расстояния. - И бабушка? – тихо спросил он. Гор задохнулся и осекся. - Бабушка тоже носила очки, Воронцов. Тоже была толстой и косолапила. До сих пор косолапит, в общем-то. Это делает ее худшим человеком? – кротко поинтересовался Давид, склоняя голову и вежливо улыбаясь. – Так вот, Гор. – Давид замолчал и неожиданно заорал, тыкая его в грудь кулаком на каждой фразе: - Не смей говорить гадости о Люде, ты понял, водяной хренов? Ледяной колосс, раздери тебя горячка! Сфинкс отмороженный, чтоб ты в доменную печь попал! Я дружил, дружу и буду дружить с ней! - Руки убери, придурок! – огрызнулся на него Гор, свирепо, но беззлобно. - Мальчики, что происходит? – внезапно раздался голос Инны Михайловны, имевшей удовольствие учить их в младших классах. – Все в порядке? - Да! – синхронно повернулись и дружно рявкнули они. - Простите, Инна Михайловна, - спохватившись, заулыбался во все зубы Давид, делая два плавных шага к ней и ловко беря под руку. – Банальное недопонимание двух закадычных друзей. Бывает, со всеми бывает. На мое счастье, Игорь прямолинеен и искренен, открыто высказывает свое недовольство, но при этом отменно держит себя в руках, и мы можем все наши конфликты разрешить полюбовно, не прибегая к радикальным средствам. Вам совершенно не о чем... Давид увлек Инну Михайловну за угол школы, и исчезая за ним, одарил Гора красноречивым взглядом обреченного на смерть человека. «Будешь должен», - говорил весь его вид. Гор прислонился к стене школы и тихо и нервно засмеялся, затем обессиленно опустил голову. Он осторожно выглянул из-за угла и нашел глазами Люду. Сравнил боб с горохом, кисло подумал он. Эту чуху – с Софией Михайловной? Но стало легче, как будто отпустили ремни, которыми стягивали грудь. Несколькими днями позже Давид небрежно поинтересовался, чего все-таки Гор взъелся на Люду. Ведь правда неплохая девчонка. Гор огрызнулся и угрюмо промолчал. - А если я скажу бабушке, что ты болен неизлечимой болезнью и собираешься отправиться в пустыню Гоби, чтобы остаться там навсегда? – хладнокровно поинтересовался Давид, наливая вина. – Давай, за конец четверти. Гор взял бокал и исподлобья посмотрел на него. - Ну? Так чем тебе так не угодила искренняя, непосредственная и добрая девочка Люда, которая обожает своего мопса и мечтает о Гнесинке? - Ты не слишком ли на ней помешался? Смотри, окажешься молодым папой, не успеешь оглянуться, - буркнул он, опуская глаза. Давид задумался. - И при чем здесь будет Люда? – небрежно поинтересовался он. - Что значит «при чем»? – Гор вскинул голову и уставился на него. - Ах, Воронцов, Воронцов. Я могу с ходу назвать не менее пяти барышень, которые усердно пытаются попустить этому, еще пару потенциальных. Поверь, Люда в их число не входит и никогда не входила. – Давид откинулся на спинку кресла и снисходительно посмотрел на Гора. – Мы друзья. Мы хорошие, близкие друзья. Понятно тебе? - Как со мной? – сквозь зубы процедил Гор. Давид застыл на секунду. - Нет, - категорично отозвался он. – Ты – один. И ты не друг. Ты – больше. Гор залпом выпил вино, чтобы хотя бы так скрыть свою растерянность и благодарность, которая мгновенно переполнила его. Мир снова стал цветным. Давид с особым ощущением собственной дерзости и с подрагивающими руками ставил диск с гей-порно. Плюхнувшись на тахту рядом с Гором, причем стараясь оказаться как можно ближе, он шумно выдохнул. - Редкая штука, признаюсь, - небрежно бросил он. – Кстати, выиграло какой-то приз на каком-то профессиональном фестивале. - За главную мужскую роль? – криво ухмыльнулся Гор. Давид потянулся за футляром и бросил его ему на колени. - Держи, читай, - торжественно сказал он. - А фильм смотреть нельзя? – Гор посмотрел на футляр, приподнял брови и отложил его. Давид покосился на него и встретил насмешливый и слишком понимающий взгляд Гора. Был ли он в действительности таким, или это всего лишь игра воображения, Давид определиться не рискнул. Но Гор продолжал сидеть совсем близко с ним, и это было куда важней. - Ты зачем его поставил? – глухо поинтересовался Гор спустя некоторое время, за которое в комнате успела утвердиться особая, тяжелая, томительная атмосфера. Давид медленно повернулся к нему. - Для общего развития. В педагогических, так сказать, целях. Или эмпирических, если хочешь, - густым и вибрирующим голосом произнес он, глядя прямо в глаза. – Мир велик и удивителен, знаешь ли, и много есть на свете, друг Игорь, что узнается со временем. Гор с трудом отлепил взгляд от его лица и посмотрел на экран. - Мы не пидоры, - со смешком, на выдохе предупредил он. - Разумеется нет. Гор повернулся к нему и предвкушающе улыбнулся. - Ну давай попробуем, друг. Давид ждал от первого более-менее серьезного секса с Игорем чего-то большего. А было частью больно, частью непривычно, и даже странное ощущение, которому он пока не мог подобрать определения, но которое сильно походило на эйфорию, не спасло ситуации. Но результат оправдывал некоторые погрешности в исполнении, наверное, успокоил себя Давид и потянулся губами к плечу Гора. От него пахло... Гором. Запах был пряным, знакомым и бесконечно приятным. Давид осторожно провел языком по ключице и отправился к шее томно раскинувшегося Гора. - Спрашивать, понравилось ли, не буду, - усмехнувшись, предупредил Давид. – Сам понимаю, что фигня вышла. Гор лениво приоткрыл глаза. - Да ладно фигня. Здорово же было, - сыто произнес он. Давид только хмыкнул, проводя языком по шее, поласкав кадык и отправившись к груди. – Нет, серьезно. Ты вообще супер. - Можно подумать, тебе есть с чем сравнивать, - проурчал Давид, прокладывая дорожку поцелуев к пупку Гора. Тот пожал плечами и снова откинул голову. Давид застыл. – Есть? – угрожающе спросил он, нависая над Гором. - Какая к лешему разница, - лениво отозвался он, сощуривая глаза. Давид шумно выдохнул и тряхнул Гора. - Есть? – рявкнул он. – Есть, я спрашиваю?! Игорь выскользнул и придавил Давида к тахте. - А ты как думаешь? – прошипел он. - Ты... ты... с другими? – Давид попытался приподняться, но Гор крепко прижимал его к тахте, сидя на нем и удерживая руки у него над головой. - Да, я с другими, - злорадно произнес Гор. – Представь себе, я с другими. Тебе это не нравится? - Ты.., - Давид рванулся из захвата; Гор с трудом, но удержал его. - Да, друг Давид, с другими. И с парнями тоже, - торжествующе произнес он, Давид дернулся. – А ты думал, только тебе все можно? - С парнями, - одними губами, беззвучно произнес Давид. Это почему-то показалось ему особенно болезненным. Он смотрел на Гора, замечая шальной огонек в его глазах, поощряющую ухмылку и алчно подрагивавшие ноздри, и ему особенно оскорбительным показался торжествующий вид Игоря. Давид расслабился. Расслабился и Игорь, и Давид воспользовался этим, вырвав руки из ослабевшего захвата и сбросив Гора на пол. Падая следом, он вдавил Гора в пол. – Гребаный урод! – Давид ткнул его лбом в пол. – Скотина! Блядь! Гор попытался приподняться. Давид перехватил его по груди и начал раздвигать ноги. Гор молчал, шумно дышал и сопротивлялся – в меру, так, чтобы не спугнуть Давида. И по его губам скользила торжествующая улыбка. Давид, увидев ее, когда Гор оглянулся на него, застыл и заглянул ему в глаза. - Можно, да? – тихо спросил он. Гор согласно закрыл глаза. Полулежа на полу с переплетенными руками и ногами, они оба дружно смотрели в потолок. - И зачем оно тебе было нужно? – недовольно поинтересовался Давид. Его задела склонность Игоря к экспериментам. Особенно к экспериментам с партнерами одного с ним пола. Это почему-то воспринималось как измена. Не предательство. А болезненная, неприятная и неудобная измена. Причем Давид не смог бы объяснить, откуда к нему пришло это знание. Наверное, книг перечитал. Или переслушал разговоров мамы и бабушки за жизнь – они часто обсуждали этику-мораль, и этические категории, равно как и связанные с ними, особого удивления у него не вызывали. Гор понял его без дальнейших пояснений. - Чтобы убедиться, что я не пидор, - флегматично ответил он. Давид хмыкнул. - Убедился? Гор помолчал. Давид посмотрел на него. Гор смотрел перед собой и размышлял. Давид покачал головой. - И что дальше? – наконец спросил он. Гор повернулся к нему. - Ничего, - поощряюще сказал он. Давид облегченно улыбнулся, закинул голову на тахту и прикрыл глаза. Гор не отвел глаза, изучая его, наконец потянулся и осторожно прикоснулся к его плечу. Давид настаивал на том, чтобы пойти на день открытых дверей в университет. - Это должно быть интересно, - убеждал он. – Смотри, бабушка принесла список специальностей и раскладки по прошлым годам. Списки кафедр, - он выкладывал новые листы. – Документы, необходимые для поступления. Вот, даже так – кто учился и чем сейчас занимается. Кстати, он в мировом рейтинге вузов в первой полусотне, чтобы ты знал. Гор спрятал телефон и скептически смотрел на бумаги. Он так и не смог признаться Давиду, что в Москву ездил не просто так, а как раз чтобы записаться на подготовительные курсы. Мать была удивлена его намерением, попыталась убедить, что и в их городе можно получить неплохое образование, но это было вяло и так неубедительно, что Гор даже не стал делать вид, что обдумывает ее слова; он был почти уверен, что ее амбиции полностью удовлетворялись этим решением, и Маргарита Сергеевна даже торжествовала внутри, стараясь не показывать такую низменную реакцию. Но он был удивлен, когда она сказала, что даст денег – на это Гор совсем не рассчитывал. Она же настояла еще и на репетиторах. И каждый раз, когда мать давала ему очередную сумму, Гор брал ее с нисколько не уменьшавшимся недоверием. Только Давиду он так и не смог открыться. Почему ему было так тяжело признаться в этом, Гор подозревал, но боялся задуматься основательней. Давид нисколько не сомневался, что останется в родном городе, и не сомневался, что Гор останется вместе с ним. Он строил планы, а Гор собирался с духом. - Я поступаю в Москву, - небрежно сказал он. - Что значит «ты поступаешь в Москву»? – отстраненно поинтересовался Давид после паузы. – И когда ты это решил? Гор повернулся к нему. - Давно, - твердо сказал он, молясь, чтобы в голосе не зазвучали извиняющиеся нотки. - Давно? – тихим звенящим голосом отозвался Давид. – С первого класса? - Нет, с пятого, – сухо ответил Игорь, глядя строго на доску. Давид сидел рядом и молчал. Через минуту он молча сложил все листы и спрятал их и учебники в сумку, затем встал и пересел на свободную парту на другом ряду. Гор не пошевелился. Давид мило улыбался учителям, объясняя всем на вопросы о том, почему они с Игорем сидят за разными столами, что ничего не случилось, что все в порядке, просто если в классе есть свободные столы, то почему бы ими не воспользоваться, и старался не обращать внимания на ледяные иголки, покалывавшие губы. Кажется, он узнал, что такое предательство. После уроков Гор подошел к Давиду и коротко бросил: - Пошли. За школьным двором в саду он остановился и развернулся к Давиду. Тот стоял, царственно выпрямившись, величественно откинув назад голову и глядя на него высокомерно, как только у его матери с бабушкой и получалось. - Слушай, - выдохнул Гор. – Это Москва. Там все, просто все. Там жизнь, возможности, перспективы. Деньги, карьера, все, понимаешь? Я не хочу горбатиться тут, если есть возможность вырваться и жить. - Разумеется, - вежливо сказал Давид. Гор сделал шаг навстречу. - Мы можем вместе туда поехать, вместе поступить, вместе жить. С твоими мозгами и твоей хваткой зачем тебе тут тухнуть? – свистяще говорил Гор, лихорадочно оглядывая Давида в надежде увидеть понимание. Но тот слишком хорошо владел собой. - Поезжайте, - снисходительно кивнул головой Давид и отвернулся. Гор не выдержал и бросился к нему, повалил на траву и оседлал. - Да пойми же ты, нечего тут делать! А в Москве можно забраться высоко наверх, там можно реально развернуться! – Гор встряхивал его, пытаясь хотя бы так достучаться до разума. - Слезь с меня, - холодно приказал Давид, не пытаясь защититься. Гор смотрел на него. Давид был непреклонен. Гор сглотнул и убрал руки. Помедлив, он встал. Давид поднялся, не глядя на него, и пошел к школе. До конца школы Давид не сказал ни слова Гору сверх минимально необходимого. Даже приглашение на юбилей бабушки просто бросил на парту. Давид Ароновский поступил в родной вуз в родном городе. Игорь Воронцов, к удивлению всех и к плохо скрываемой радости матери, поступил в столичный вуз.