Фейерверк

Учеба в вузе была отмечена Гором как совершенно незапоминающееся время. Он, оглядываясь назад, не смог хотя бы сколько-нибудь определенно сказать, что происходило тогда в университете. С какой-то яростью, которую понять могут только люди, побывавшие в его горниле в качестве бесправных объектов, Гор отгораживал себя от учебного процесса. Он понимал, что оценки и относительно успешная добыча знаний могут поспособствовать в дальнейшем, и кроме того с прагматической точки зрения лучше все делать вовремя, чем догонять, и только поэтому старался, чтобы ни хвостов, ни задолженностей не было. Все, что касалось общественной деятельности, вызывало у него сильнейшую идиосинкразию. Любые попытки воззвать к его корпоративному духу заканчивались агрессивным отпором с его стороны. Гор не хотел иметь ничего общего с университетом, он относился к нему как к машине для получения диплома, возможностей, знаний, и не более. Честь группы, честь кафедры, честь факультета – все это его не волновало совершенно; Гор только тихо посмеивался, глядя на ажиотаж вокруг очередного повода продемонстрировать свою сплоченность. С высоты своего опыта – немалого опыта, надо признаться, в сравнении с однокурсниками, как выяснилось – он называл это не иначе как «хомячьими танцами». Но в случае, если от него требовали – о, тогда Гор разражался великолепными язвительными тирадами о бессмысленности всего, и этой суеты в том числе. Если быть точным, Гор полусознательно выбрал именно такую модель поведения просто из духа противоречия. Мать, с ликованием, которое у нее не получалось скрыть, срывалась в сентиментальные воспоминания о том, как здорово было тогда, во времена ее студенчества. Игорь, терпеливо их выслушивавший, саркастично думал, что из этого действительно имело место, что происходило так, как она рассказывает, а что – игра ее воображения с ее памятью. «Это замечательное время, это удивительное и достойное время, это время формирования характеров, это время дружить, влюбляться, познавать себя и мир» – список можно продолжить, и все это Игорь слышал не раз, как правило на первом либо последнем звонке: назидания молодым людям старшими товарищами во все времена раздавались охотно вне зависимости от пожеланий младшего поколения. К сарказму добавлялся еще и личный опыт: он знал, где лежат ее речи со всех мероприятий, помнил и то, как она вымучивала из себя назидания, что, естественно, благоговению не способствовало. М.С. легкостью стиля не обладала, речи произносила с удовольствием, но импровизировать не умела, поэтому готовилась долго и упорно и в период подготовки была особенно раздражительной, если ей мешали. Игорь молча злорадствовал, рассчитывая на тихое время и с радостью не попадался ей на глаза. И когда он слышал в очередной раз все эти «формирование характера», «подрастающее поколение», «будущие успехи», он не мог проникнуться величием идеи – он вспоминал, как рявкала на него мать, готовя эти речи, и как требовала тишины, и воспоминания, а соответственно ассоциации, с ними связанные, были слишком яркими и слишком ревностно подогреваемыми. На этом фоне все, что связывалось с учебой в любых формах и упаковках, положительного отклика в сердце Гора не находили. Это началось еще в школе. Он стоял на линейках, сидел в зале и классах; над ним витали проникновенные голоса директора, завуча, классной, членов родительского комитета, вещавшие о будущем, о чём угодно, что должно было вдохновить на подвиги. Гор видел горевшие глаза, глаза, поблескивавшие от слез, и его коробило. Он слушал всхлипывания одноклассниц на последнем звонке, и его передергивало. Он смотрел на мать, с гордостью оглядывавшую выпуск – отличный выпуск, очень заслуженный и перспективный выпуск, и его челюсти сводило от злости. Это же отношение к учебному заведению Гор перенес и на университет, молча, но очень красноречиво требуя, чтобы его не трогали. Если нужно было готовиться к семинару, коллоквиуму, чему угодно – пожалуйста; помочь одногруппникам – тоже, только не лезьте в душу. Но принять участие в каких бы то ни было мероприятиях – увольте. Гор не пытался объяснить, почему он так цинично настроен против студенческой жизни. Он вообще ревниво избегал любых слишком близких отношений с собратьями-студентами. Даже больше – до поры до времени он сам не признавал, что избегает. Почему – этого вопроса Гор бежал как огня. Потом, много позже, он вынужден был признаться, что подсознательно видел в каждом преподавателе свою мать, не увлеченную, не одержимую, возможно, не особо талантливую, но расчетливую и жадную до признания, до положения, до статуса. Учеба вдали от дома позволила Гору держаться вдали от родного города, не предъявляя особых объяснений. Как выяснилось, у него могло появиться столько дел, да что угодно можно придумать. Мать после первой сессии, которую Гор отлично сдал, успокоилась, время от времени интересовалась успехами и осчастливливала его наставлениями, как это только умеют делать учителя. Гор скрежетал зубами, представлял разные гадости, лишь бы только не сорваться и не нагрубить в ответ, цедил: «да, да, конечно», - и облегченно вздыхал, кладя трубку. Он с яростным усердием изыскивал поводы остаться в Москве сначала на выходные, потом на каникулы. Наконец, обзаведясь подработками, рефератами, курсовыми и секциями, Гор свел визиты до предельно допустимых двух раз в год. И у него были планы по дальнейшему сокращению визитов. Мать, сражавшаяся за звание лучшей гимназии в федеральном округе, по этому поводу озабоченная и замотанная, рассеянно угукала в ответ на его объяснения, и Гор тихо радовался. Но к этому чувству добавлялся хинный привкус разочарования: если бы она попросила, если бы она обратилась к нему за поддержкой, с просьбой навещать почаще, он был бы не рад, нет - удовлетворен. Увы, Маргарите Сергеевне хватало нечастых телефонных звонков, относительно регулярных эсэмэсок и того, что Игорь к ней не обращался за поддержкой. Значит, у него все в порядке, полагала она, и справедливо полагала, как она считала. Гор не спорил, не доказывал обратного, не требовал внимания. Помочь это не помогло бы, а унижаться, выпрашивая десятый знак внимания, он не собирался. Гор старался выхолостить и школьные контакты, вроде усердно, но старался не быть слишком успешным. Время от времени ему звонили; время от времени он обменивался сообщениями и электронными письмами со школьными товарищами, но усердно старался при этом, чтобы они оставались формальными и дальше. Он избегал даже тех, кто поступил в столичные вузы, как и сам Гор. И особенный гнев вызывали у него любые сплетни, в которых упоминался Давид. А Давид упоминался часто. Практически любой разговор сводился к тому, что делает Ароновский. Потому что он был везде. Организовал свой небольшой бизнес, собрав пару единомышленников, и устраивал мероприятия, берясь за любые – свадьбы, похороны, дни рождения, юбилеи, вы называете вид мероприятия и его идею – мы его обеспечиваем. И о нем говорили, за его участие бились, ему готовы были платить любые деньги, лишь бы он провел мероприятие, а затем обсуждали и восхищались. Гор сцепив зубы выслушивал восторги по поводу остроумия, галантности, очарования, великолепного стиля и прочих, прочих бесконечных достоинств Давида и зарекался больше никогда, никогда не встречаться с этими идиотами. Затем он выворачивал себя наизнанку в спортивном зале, загружал работами, учебой, чем угодно и вроде успокаивался. На следующее предложение бывших встретиться и выпить пива он реагировал спокойно и с тихой надеждой, которую боялся себе озвучить, ждал, когда прозвучит то самое имя. Одноклассники его не разочаровывали, почти рефлекторно полагая, что идеальная тема для разговоров – это сплетни об Ароновском. И Гор снова скрежетал зубами, но отказаться от еще одной сплетни о нем не мог. Люда Макеева поступила в Гнесинку. С трудом, со многими «но» и «если», с неменьшим трудом училась там и время от времени выплывала и на таких посиделках. Она красила волосы в ярко-рыжий цвет, собирала коллекцию артхаусных шалей, которые носила с неподражаемым артистизмом, и совершенно не заботилась о своем голосе, чудесном, бархатистом, вибрирующем, мелодичном меццо-сопрано, в котором можно было услышать и трели соловья, и урчание тигра. Она могла сидеть на сквозняке или в прокуренном помещении и пить холодное пиво, и легкомысленно пожимать плечами, когда у нее осторожно спрашивали: «А как же голос?». ««Приходите завтра» пересмотрели?» - ухмылялась она, позволяя своему голосу затуманиться, спуститься чуть ниже, и взгляд Гора непроизвольно стекал на ее щедрую грудь, которая соблазнительно вибрировала под шалью. На все расспросы о Давиде она пожимала плечами и отделывалась общими фразами, улыбаясь летящей улыбкой. Мишка Токарев говорил о романе Ароновского с дочкой губернатора, и Люда согласно кивала головой. Настя Польских рассказывала, как за Давидом бегают сразу две ее однокурсницы, и Люда веселилась, слушая ее – Настя была та еще язва, рассказывала потрясающе, из самых незамысловатых историй делала шедевры; Гор не мог не симпатизировать ей. Еще больше он стал ей симпатизировать, когда она вышла замуж и полностью распрощалась со своей первой любовью – тем самым Ароновским. Большой город был хорош еще одной чертой –большим выбором. Игорь, обходившийся на родине спорадическими перепихами с тамошними геями, начал обзаводиться в Москве на свою радость богатым выбором знакомств разной степени элитарности. Он усердно пытался убедить себя в том, что все-таки натурал, а шуры-муры с парнями он себе позволял, потому что стильно. Для вящей убедительности Гор даже пытался заиметь отношения с барышнями. Ни к чему хорошему это не приводило. Как ухаживать за ними, Гор знал очень приблизительно. Он насмотрелся, как это делал Давид, видел, как опростоволошивались другие, пытался выработать свой стиль. А Давид ухаживать любил, у него еще тогда это получалось, сейчас, наверное, он был гроссмейстером. Гор вспоминал его уловки, вспоминал его пояснения, вспоминал свои вопросы, звучавшие желчно, формулировавшииеся так, чтобы уязвить, и благодушные ответы Давида. Вспоминал и стискивал зубы. Мастер-классы этот клятый Ароновский давал несравненные; Гор вспоминал и полевые опыты, свидания, на которые ходил с ним. И так органично Давид выглядел при этом, так искренне, так доверительно, так располагающе, что даже по прошествии нескольких лет Гор ненавидел себя за лихорадочный пульс, горящие щеки и дикое, неправильное, иррациональное возбуждение, и также, как и тогда, ненавидел этих дур, свиданиям с которыми он был свидетелем. Попытки перенести свои знания в жизнь терпели неудачу неделе на второй. Гор не задумываясь снабжал барышню подарками по первому требованию, но ему не хватало при этом шарма, понимания, эмпатии Давида, и нередки были случаи, когда он получал букетом по физиономии, а вдогонку ему летели обвинения в эмоциональной фригидности. Гор кривил рот в ответ на обвинения, дергал ноздрями, не колеблясь разворачивался и уходил. Что он оставлял за спиной, его интересовало в последнюю очередь. К пятому курсу Гор практически полностью оставил мысль обзавестись постоянной партнершей. Он решил, что вменяемых среди привлекательных нет, а привлекательность проще брать в аренду, чем покупать в долгосрочное пользование. Куда проще, с точки зрения Гора, обстояло дело с парнями. Встретились, развлеклись, разбежались. Подлечились, если надо. Хладнокровно пожали руки при свидетелях, устроили жаркий дебош, убравшись с глаз долой. Никаких обязательств. Никаких истерик. Никаких требований. Те случаи, когда Гор все-таки нарывался на те же самые обвинения в черствости и полном отсутствии эмоции, он списывал на статистическую погрешность. А жить вообще было неплохо. Время от времени, совсем редко, он лежал на спине, пялясь в потолок, следя за тем, как день выдавливает с него ночь, сухими горячими глазами, и задыхался от пустоты. Она тянула из Гора все соки, душила, сдавливала голову железным обручем, и хотелось заполнить пустоту чем-то, хотелось наполнить комнату чьим-то дыханием, хотелось нащупать чью-то руку, сжать ее до хруста, и услышать, как захрустят кости своей руки, когда ее сдавит чужая. После бесконечных часов бдения Гор переворачивался на живот, утыкался лицом в подушку и пытался унять рефлекторную дрожь. Но приходило утро, ночь отступала, Гор вставал и шел на учебу, оттуда бежал на работу, а с нее на очередной пробный курс очередного экстремального досуга. Гор вовлекался в новое хобби чуть ли не с отчаянным азартом, предавался ему с маниакальностью прозелита, достигал определенного уровня; азарт спадал, истощался, приходила пустота. Цикл замыкался. Давид Ароновский смотрел на стремление других попасть наверх, забраться как можно выше и там обосноваться с вежливым недоумением человека, который обитал там давно и не представлял, что вне этой вершины есть жизнь. Еще меньше он понимал, зачем эти самоубийцы скребутся еще выше – там же холодно и пусто. Конечно, представление о достойных обитания условиях у него было не совсем стандартным, но Давид не без основания полагал, что он все-таки не сноб. Хотя, конечно, прелести рока-попа-рэпа и прочей почти какофонии он так и не смог понять, к кулинарии относился очень пристрастно, а за хорошей парой обуви готов был ехать далеко-далеко. Но это не мешало ему получать искреннее удовольствие от простых житейских радостей, как, например, турпоход в экстремальных условиях, перегоревший шашлык из свинины, который до этого мариновался, если можно так выразиться, в какой-то непонятной мешанине из лука и уксуса, паленую водку и даже песни под фанерную гитару, настроить которую невозможно было в принципе, как бы он ни старался. Но время было замечательное. Давид умудрялся получать удовольствие от общения с бесхитростными людьми, но не терялся и перед лицом персон поименитее; впрочем, последних в городе было не так уж много, и у подавляющего большинства из них Давид сидел на коленях, еще когда под стол пешком ходил. Среди его знакомых было очень мало людей, с которыми у него были хронически плохие отношения. Обострения – да, случались, некоторые из них Давид лично провоцировал или непосредственно инициировал, но чтобы кто-то таил на него зло день за днем, неделя за неделей, такого не было. Ну или Давид их просто царственно не замечал, проходя мимо, ослепляя всех своим очарованием и раня тем сильнее, чем больше внимания не уделял. Первым был, ко всеобщему удивлению, Воронцов. Остальные случаи как-то меркли на этом фоне. А Давид игнорировал его поначалу демонстративно, артистично, с неподражаемым ледяным аристократизмом, потом немного оттаял и стал просто игнорировать. Только больно было все равно. Москва никогда не манила Давида. Родной город был совсем неплох, а со временем да с помощью неравнодушных людей обещал стать еще лучше. Возможности были, и не самые плохие; а помимо их в городе были все знакомые, частью родственники, и мама с бабушкой. Их Давид не смог бы оставить никогда. В лучших традициях подростковой героической прозы он называл Софию Михайловну «моей самой любимой девушкой», легкомысленно заявлял маме, что не собирается заводить постоянную девушку, потому что не сможет испортить жизнь ни в чем неповинному человеку, который едва ли бы смог составить конкуренцию им, и поэтому они скорей всего останутся без снохи, и охотно посвящал вечер уютным посиделкам с ними, охотно жертвуя встречами с приятелями и свиданиями с барышнями. Мама с бабушкой скромно радовались, мама вспоминала еще одно блюдо из грузинской кухни, бабушка – еще с десяток историй из своей насыщенной жизни, и Давид жадно слушал бабушку и щедро хвалил маму. Времена, когда на таких вечерах хотя бы пару часов мог присутствовать и Гор, никто из них по молчаливой договоренности не вспоминал. Что дружбе пришел конец, Нонна Александровна и София Михайловна догадались сразу, но ждали не меньше месяца, пока Давид в тихой ярости не рассказал им, как Воронцов предал их дружбу. - Ты не слишком пафосно звучишь, мальчик? – флегматично поинтересовалась София Михайловна, с интересом глядя на рюмку с чачей. Нонна Александровна перевела на нее с Давида встревоженный взгляд, но не возразила. На Давида язвительный голос бабушки подействовал как ушат ледяной воды. Он попытался подобрать слова, чтобы поразумней объяснить бабушке, что именно его задело в ситуации. Увы, кроме невразумительного «предал дружбу» Давид не смог придумать ничего. София Михайловна ехидно посмотрела на него. - Пусть это остается самым большим предательством в твоей жизни, Давид, - невозмутимо сказала она. – Надеюсь, мне будет позволено и дальше принимать в гостях Игоря? В моем возрасте любой знак внимания симпатичного человека является не данностью, а живительным лекарством. Хочу прожить до ста тридцати и умереть, распив с тобой бутылочку бренди и выкурив хорошую сигару, - пояснила София Михайловна заинтересовавшейся Нонне Александровне, - а для этого мне явно показана визуальная ювенальная терапия. - Интересно, а на меня это лекарство подействует так же живительно? – глубокомысленно озадачилась та, повертев перед носом рюмку. - Ты бы лучше к Матвею за лекарством обратилась, - подмигнула София Михайловна и опрокинула рюмку. - Какому такому Матвею? – насторожился Давид. - Много будешь знать, волосы будут плохо укладываться, - сурово сказала София Михайловна и потянулась за фиником. После сытного ужина, чачи и новости о загадочном Матвее ярость на Воронцова померкла, поблекла и стала переносимой. Сидеть на последней парте, как и он, пусть на разных рядах, оказалось возможным. Терпеть его участие в общественных мероприятиях, на которое Игоря уговаривали одноклассники, было почти легко. Сложней оказывалось удержать злые комментарии, рвавшиеся наружу при любом действии Воронцова, буде тот отвечал на уроках, участвовал в спортивных соревнованиях или просто прожигал сетчатку глаз своим присутствием. Оказалось, Давид обладает неистощимым запасом сдержанности, который он был вынужден тем более увеличивать, чем более взрослыми они становились. А Воронцов рос, формировался, его внешность избавлялась от подростковой неопределенности, фигура – от подростковой угловатости, движения – от подростковой порывистости. Никуда не девалась вечная напряженность, которая была всегда свойственна ему, и от которой сам воздух рядом с ним звенел как натянутая струна; время от времени Давид был вынужден уходить в другое помещение, потому что кожа на всем теле зудела из-за встававших дыбом волосков, и ныли жилы, и сжималось нутро. Воронцов так и не подошел к Давиду, не попытался как-то поговорить, как-то объясниться, и это было самым болезненным ощущением. Давид даже не мог определить, чувствовал ли он взгляд Игоря или ему казалось. И был ли тот взгляд тяжелым, напряженным и требовательным. И ранило ли его еще больше отсутствие искательности, жажды былого. На последнем звонке они стояли совсем недалеко друг от друга. Давид смотрел на Маргариту Сергеевну, канонично лощеную, стереотипично холеную и совершенно безликую, слушал ее такую же безликую и такую правильную речь, и ему казалось, что до него доносятся злобные фырканья Игоря. Были бы они как раньше лучшими друзьями, стоял бы Давид рядом с ним, может даже дотянулся до его руки и легонько сжал – или ущипнул. Пальцы зудели, ныли жилы, скрипели зубы, и линейка заканчивалась всуе; Давид засовывал в карман руку, которая была ближе к Игорю, сжимал ее там в кулак и ослепительно улыбался первому же человеку, обратившемуся к нему. Люда поступила в Гнесинку, почти на грани фола, почти провалившись, впадая в отчаяние и неожиданно обретая уверенность. Давид тихо наслаждался, слушая ее голос, подтрунивал, посмеивался и развешивал комплименты. Время от времени взгляд Люды становился понимающим, слишком понимающим, но почти сразу сменялся знакомой почти блондинистой невинностью. Других друзей Давид так и не смог завести. Отличную замену человеко-другу составил Яблок. Школа верховой езды, в которую Давид был отведен мамой, чтобы самостоятельно сбегать туда в любую погоду все последующее время, была непримечательной, держалась на честном слове и на энтузиазме родителей, лошади старели, новые появлялись, но были хороши ровно настолько, сколько на них находилось средств. Они были замечательными, про каждую – каждую! – лошадь можно было рассказать историй на увесистый том, но хорошими скакунами их это, увы, не делало. Тот же Яблок – вздорный капризный коняка, панически боявшийся мелких животных и обожавший яблоки. Несколько раз чуть не покусал Давида, тихонько и очень ехидно ржал, когда он, однажды споткнувшись о вилы, чуть не растянулся на полу, но он обожал катать детей, вышагивая мерно, степенно, снисходительно подпуская к себе их родителей, если что, хотя в нормальном состоянии ко взрослым относился не очень дружелюбно. Давид, превращавшийся из длинного мосластого подростка во внушительных размеров юношу, почти не удивился, когда тренер попросил его посдержаннее относиться к Яблоку. Впрочем, если он хочет погарцевать, то вон тот жеребец совсем неплох. Давид вооружился яблоками и пошел сначала к Яблоку, а потом, скормив ему весь запас яблок, погладив по морде, он сделал шаг прочь от него. Яблок всхрапнул. Давид виновато покосился и сделал еще один шаг от него. Яблок всхрапнул еще раз, негодующе, как показалось Давиду. Он сделал еще пару шагов. Яблок то ли проржал что-то, то ли проскулил, Давид посмотрел на него и увидел, как тот повесил голову. Больше Давид не делал попыток приблизиться к другим лошадям. У Яблока проседала спина, распухали суставы, бока становились седыми, глаза выцветали и покрывались бельмами. Он все катал детей, но с куда большим удовольствием гулял с Давидом, выслушивая все его возмущения, негодования, гневные тирады, планы, радости и прочее. Ему Давид жаловался на то, что Воронцов и не думает просить прощения. Ему Давид исповедовался, что Воронцов очень хорошо чувствует себя в Москве. Ему Давид глухо признавался, что Воронцов нашел в Москве работу и, кажется, завел пару. Ему же Давид признался в страшном, постыдном, невероятном, позорном – своей мужской несостоятельности. К исключительной чести Яблока, на все причины, кроме последней, он реагировал сочувствующим фырканьем. В последнем же случае тонко заржал и затребовал яблок. Давид сначала удивился, потом разозлился, а затем и засмеялся. Яблок довольно захрустел яблоками. Увы, великолепный и несравненный Давид Ароновский не мог похвастаться такой же потенцией. Во времена совместных просмотров и шалостей с Воронцовым он считал себя неистощимым. Во времена вражды он считал, что все его силы уходят на ненависть. Но когда и эта отговорка ушла, остался голый факт – он то ли не мог найти тот ключ для потенции, который мог оказаться универсальным, то ли... Ржание Яблока, злорадное, немного сочувствующее и высокомерное, вспоминалось Давиду не один раз. Хорошо хоть умные люди напридумывали немало костылей и подпорок, помогавших ему сойти за настоящего мужчину. Давид был в курсе своей репутации замечательного, удивительного, щедрого и изобретательного любовника, закатывал про себя глаза, слыша это снова и снова, и время от времени помимо легких и красивых интрижек с дамами попускал порочные уик-энды с молодыми людьми в предусмотрительной удаленности от дома. Только утренние часы между сном и явью, когда он утыкался в подушку, закусывал наволочу и то ли рычал, то ли выплевывал ругательства вперемешку с проклятьями, яростно дроча, были самыми запоминающимися. Он откидывался на спину, опустошенным взглядом изучая потолок, переводил дыхание и собирался с силами, чтобы начать очередной день. Воронцов, скорее всего, уже восседал в своем гребаном офисе в каком-нибудь панцироподобном костюме так любимого им стального цвета, упивался своей влиятельностью и готовился с боем занимать новый этаж в пирамиде жизни. А Давид вставал, неспешно завтракал и так же неспешно шел в свой «Фейерверк». Идея «Фейерверка» пришла к нему случайно, когда выяснилось, что достойная и изобретательная организация досуга в его родном городе особо не представлена. После нескольких удачных опытов по проведению разного рода мероприятий Давид загорелся идеей такой фирмы, которая бы обеспечивала организацию праздников на любой вкус. Ему самому довелось помотаться по свадьбам, юбилеям, корпоративам, довелось даже вечеринки по поводу разводов организовывать. Потом у него появились хорошие команды; потом была выкуплена турбаза. Потом возведен центр. Так Давид стал местечковым олигархом, к немалой радости бабушки, обретшей отличную мишень для своих острот. Половина из них начиналась примерно так: «А вот когда твой прадедушка Мойша Ароновский, который владел корчмой в ма-аленьком местечке под Лидой...». Вторая начиналась похоже, правда касалась другого ее дедушки, который владел захудалой корчмой класса люкс в совсем ма-аленьком Львове. Давид артистично злился, эффектно негодовал, с изысканной улыбкой обвинял ее в ущемлении заслуг и принижении его состоятельности как опытного ресторатора, а затем развлекал ее анекдотами из своей корчмарской жизни и приглашал в свою корчму. Место для развлекательного центра «Фейерверк» было выбрано удачное, сам центр был востребован и считался одним из лучших мест для проведения разного рода междусобойчиков. Давид был не особенно удивлен, когда ему позвонила сначала Маришка Воробьева, их бессменная староста в классах с восьмого по одиннадцатый, а затем мадам Шедько, классная дама в классах с пятого по самый что ни на есть выпускной, с одинаковым вопросом: «А можно нам в «Фейерверке» встречу выпускников организовать?». Вопрос был почти неожиданный. Времени прошло много – целых десять лет. Времени прошло всего ничего – каких-то десять лет. Это было только вчера, это было совсем недавно, казалось Давиду. Вот только что они сдавали свои выпускные, а вот получали аттестаты. Вот только что они страдали из-за поступления, а гляди-ка – десять лет прошло. Он почти не задумываясь согласился, так же легко послал своих лучших организаторов по соответствующим адресам, то есть к мадам Шедько и на встречу с Маришкой, а сам достал школьные альбомы и начал листать. В последующие две недели телефон у него звонил не переставая: все, практически все одноклассники хотели узнать из первых уст, правда ли, что после формального вечера в школе они отправятся к нему, а также что надевать, где лучше всего покупать туфли, к какому парикмахеру лучше обратиться, а Настя будет, а Люда, а Алешка с женой или без жены, Давид, а ты когда женишься, и прочее, прочее. Славное это было время. Очень славное. Давид наслаждался этой суетой. Ему позвонили все, многие по десять-пятнадцать раз, даже Маргарита Сергеевна снизошла сначала до телефонного звонка, а затем даже пригласила на чашечку кофе в ее от-евроремонтированный кабинет. На пару секунд она застыла, когда Давид предстал на пороге, весь такой значительный, с дизайнерским букетом, в котором только баобабов не было; она умудрилась не вытаращить глаза на его шоколадного цвета замшевый пиджак, но попробовать его на ощупь хотела очень сильно. Кофе был так себе, печенье – из ближайшего супермаркета, сама она превратилась в ухоженную сухощавую женщину почти пятидесяти лет от роду, сделавшую себе неплохую пластику лица. И она болезненно знакомым образом поджимала губы. Встреча была скучной, мадам Шедько, Мариша и Анечка отлично справлялись и без нее, но Давид, как выяснилось, согласился на эту встречу совсем не потому, что хотел потешить свое тщеславие, на равных общаясь с великой и ужасной. Нет, причина для его решения была иной, и это Давид выяснил, лишь когда услышал: - Игорь обещал взять отпуск на неделю. - Вот как? – вежливо осведомился Давид, кротко улыбаясь. Чашка с кофе, которую он подносил к губам, так и застыла там. – Он придет? Какая чудесная новость. Как у него дела? Прозвучало не очень естественно, но более чем достаточно для того, чтобы Маргарита Сергеевна начала рассказывать о том, какую замечательную карьеру Игорь делает, какая у него насыщенная жизнь и как все здорово. У Давида все крепло ощущение, что за размеренным тоном прячется неуверенность и растерянность. Кажется, легендарная отчужденность Воронцова, в формировании которой его мать приняла не самое опосредованное участие, по ней же и ударила рикошетом в первую очередь. Давид выдержал положенное время, вежливо откланялся и направился к машине. Ее можно оставить и у офиса, если что. Он вошел в кабинет, закрыл дверь, сделал себе кофе и щедро плеснул в чашку коньяка. Затем донес чашку до стола, опустился за него, оперся локтями о стол и запустил руки в волосы. Сердце билось как сумасшедшее, от ликующей радости, и от не менее ликующей ярости.