Фейерверк

Время до вечера встреч тянулось бесконечно долго, но последняя неделя пролетала, по ощущениям Давида, быстрей болида по трассе Монако. Казалось: только что был понедельник, и на тебе – суббота со всеми вытекающими последствиями. И он стоит перед зеркалом, задумчиво себя разглядывая, и прикладывает по очереди один галстук за другим, и еще один, и еще один. К шафранного цвета рубашке подходило мало что, но отказаться от нее в угоду удобству выбора было не в духе Давида. Да и ее цвет чудесным образом насыщал его смуглую кожу восхитительным медовым, глубоким, четырехмерным тоном. Давид повернул лицо в одну сторону, оценил скулы и линию подбородка, повернул лицо в другую сторону и уставился в окно. Зубы ныли от предвкушения. Руки подрагивали от возбуждения. И время от времени его передергивало от щекотных ощущений, возникавших по самым разным причинам. Давид недовольно покачал головой и отвернулся от зеркала. Он бросил галстуки на кресло и подошел к окну. Возможность наконец увидеть Игоря взволновала его куда больше, чем он сам мог себе позволить. Обида, граничившая с ненавистью, никуда не делась. Более того, сразу после школы она еще и усугубилась, потому что немало слухов доходило об Игоре, которые совсем не вязались с образом сдержанного и аскетичного правильного «сына завуча». Оказывается, двойная жизнь была вполне в духе Воронцова, и это знание подпитывало ненависть и яркую, нежно лелеемую ярость. Давид долго носился с этой ненавистью. Спасибо маме с бабушкой, за рюмочкой чего-то горячительного вдавшимся в высокомудрые разговоры о типах и ориентациях личности, а потом обратившие свои ясные и возбужденные немалым количеством спиртного взоры на Давида. Добрые три дня после этого он делал разные тесты на определение типа личности, даже пытался шулерствовать немного; а затем он присутствовал на научном симпозиуме, посвященном глобальнейшей из глобальных тем: типу своей личности. Мама с бабушкой страстно спорили, что-то доказывали, посылали Давида то за еще одним томом, то сделать чаю, то к бару за бутылочкой. К определенному выводу дамы не пришли, но Давид запомнил, какие книги следует прочесть. Этому он и посвятил немало времени, примеривая на себя штампы и пытаясь найти тот, который подходил Воронцову. Ненависть не иссякла, но ее стало тем труднее подогревать, чем лучше Давид начал Гора понимать. Свою открытость он принимал как данность, считая, что все люди такие, свое желание находиться среди людей – тоже; как оказалось, он не замечал никогда, насколько незаметным мог быть Гор и насколько ярче он открывался, когда они были вдвоем. Даже бабушка, которую Воронцов, как Давиду казалось и в чем он Гора полностью поддерживал, обожал, не пользовалась его полным доверием. Сколько раз было, что Гор замыкался, когда она просто появлялась; Гор был рад ее видеть, с удовольствием слушал и даже пытался в меру своего подросткового кругозора острить, даже навещал ее во время своих все более редких визитов после окончания школы, но никогда – никогда – Гор не откровенничал с ней. А Давид узнавал из скупых, случайно оброненных фраз, о которых тот никогда потом не жалел, что Гор хотел убраться подальше. От матери, от знакомых, о которых он был не самого высокого мнения. От унылой, с его точки зрения, провинциальной жизни. От скупых возможностей, к блеску столичной жизни. Давид знал, но не обращал внимания. И кажется, пришло время признать, что в своей слепоте виноват скорее всего только он. Воронцов мог не делиться сокровенным, но на вопросы отвечал. А что вопросы так и не были поставлены – ну и кого корить? И мнение матери, оброненное ею случайно, что Давиду все-таки не хватает чуткости, оказывалось все более верным. Способность навешать необходимой лапши на уши, чтобы снять с партнерши (ну или партнера) белье, красиво придержать дверь и красиво вручить грамотно подобранный букет с чуткостью, как выяснялось, ничего общего не имело. Давид опустился в кресло и вытянул ноги. Закинув голову на подголовник, он уставился в потолок. Все эти размышления были хороши. Хорошо и даже приятно было осознание своей способности понять, но особого смысла в этом не ощущалось, потому что Давид хотел увидеть Воронцова, просто чтобы вытереть им пол. Ну или втереть в стену. Или придушить. Или что другое, от мыслей о чем Давид заскрежетал зубами и задержал воздух в легких. Никуда ничего не делось, и удовлетворение от неловких, неопытных и стыдливых ласк оставалось наиболее ярким воспоминанием, сравнивая с которым все остальное, Давид признавал: увы, все остальное не катит. Воронцова хотелось увидеть до дрожи, и было страшно – а ну как не оправдает? А ну как это было всего лишь полудетское идеализирование, а на самом деле Гор – обыкновенный жлоб? На этой мысли Давид усмехнулся и выписал себе подзатыльник за упаднические мысли. В конце концов, он идет на вечер не только из-за Воронцова, и даже совсем не из-за него. Класс у них все-таки был замечательный. Он посмотрел на галстуки, и оказалось, что выбрать нужный совсем легко. А времени до начала мероприятия оставалось все меньше. Гор пребывал в легкой растерянности, которая уходила с немалым трудом. Мать настояла на том, чтобы он не вздумал останавливаться в гостинице, а занял свою комнату. И нет, он не стесняет совсем, квартира ведь большая, места хватит. Он позвонил в дверь, ему открыла мать, скупо, но совершенно искренне заулыбавшаяся, притянула его голову к себе и коротко чмокнула в щеку. На его памяти это было чуть ли не первое добровольное изъявление чувств с ее стороны. Маргарита Сергеевна тянула к себе его сумку, предлагала немедленно сделать чай и долго стояла в дверях, глядя, как Игорь осматривается в своей бывшей комнате, оборачивается, разворачивается и улыбается. Одними губами, но улыбается, и глядит куда-то в область щек, избегая прямого визуального контакта. - Спасибо. Я сейчас переоденусь и присоединюсь к тебе, - ровно отозвался Игорь. - Да, да, конечно, - немного суетливо, на его взгляд, отозвалась Маргарита Сергеевна, продолжая изучать его. Гор поставил сумку рядом с аккуратно застланной кроватью, принуждая себя не чувствовать себя неудобно под ее неотрывным и каким-то искательным взглядом. Снова встречаться было очень тяжело, и еще тяжелей было делать вид, что у них есть возможность поддержать и развить хорошие отношения. С другой стороны, ремонт был сделан во всей квартире, и его комнате в том числе, хороший, добротный ремонт, но его комната нисколько не изменила своего назначения, оставшись его комнатой, и даже книги, которые он в свое время оставил стоять на полках, журналы, часть конспектов – все было там. Даже старый лэптоп стоял на столе, а Игорь и думать про него забыл. Он повернулся к ней снова. - Хороший ремонт, - аккуратно произнес он. Заставить голос звучать одобрительно было нелегко, в конце концов в своей фирме он был известен далеко не этим, но Маргарита Сергеевна кивнула и радостно улыбнулась. - Я пойду делать чай, - быстро проговорила она. - Я пока схожу в машину за костюмом и остальными вещами, если ты не против, - обратился Гор к матери, позволив себе наконец и поизучать ее. Она выглядела отлично, был вынужден признать Игорь; не то, чтобы это было неожиданно, и открытием не было. Но сейчас, стоя перед ним в девчачьих тугих джинсах и пастельном пуловере, глядя на него встревоженным взглядом, который она относительно успешно маскировала, Маргарита Сергеевна и выглядела, и не выглядела на свой возраст. Почему-то и Гор вдруг почувствовал себя совсем взрослым. Совсем взрослым. А ведь она одна, так и осталась одна. Пусть это ее выбор, отчасти неосознанный, но одиночество может быть отрадным, а может – болезненным. Маргарита Сергеевна все стояла в дверях, словно ждала чего-то. Похожим образом у него бродячие собаки еду клянчили время от времени. Вроде как она и выбралась наверх, и школа знаменитая, и сама М.С. непререкаемый авторитет в определенных кругах, и с мэрами-губернаторами-министрами на короткой ноге, и все равно чувствует себя неудовлетворенной. Гор очень хорошо понимал ее, потому что успехом хочется делиться, а неудачи хранить совсем глубоко в себе, и лишь изредка, сжившись с ними, делиться с самыми близкими. А у нее все-таки не было людей, которым М.С. могла довериться: подруги таковыми были только лицом к лицу, во все остальное время не отказывая себе в удовольствии позлословить, бывший муж разводился с третьей женой и был полностью увлечен сим мероприятием, которое, учитывая вздорный характер дамы, обещало быть кровопролитным, а сын был далеко и увлечен своей собственной очень даже бурной жизнью. Сам Гор, впрочем, тоже не особо мог похвастаться наперсниками, но он был слишком увлечен карабканием наверх, и ему было еще далеко до желанных вершин, а сражение за место под солнцем занимало практически все его время, чтобы еще и на разговоры по душам размениваться. Маргарита Сергеевна достигла своей вершины и стояла на ней совсем одна. И если она приблизительно представляла, как обращаться с сыном-ребенком, подростком, даже юношей, то что делать с двадцатисемилетним Гором, возвышавшимся над ней на добрые полголовы, украшенным пронзительным взглядом и даже морщинами в углах глаз, она не знала совершенно. Такое ощущение, что она вообще не знала, что делать с людьми. Гор сделал шаг ней навстречу и легко провел по руке. - Я скоро, - псевдо-дружелюбно произнес он. «Псевдо» она не расслышала, а на дружелюбие отреагировала со щемящей готовностью, заулыбавшись, закивав головой и выходя из комнаты. М.С. обрадовалась небольшим безделушкам, которые Гор привез ей. Почти час он рассказывал ей за чаем, откуда он привез ту или другую цацку, делился впечатлениями от стран, сообщал о своем актуальном хобби, и она вежливо выслушивала его. Мимоходом Гор коснулся своей работы, которая, пусть и была доходной, стрессовой, перспективной и современной, но особой любви у него все-таки не вызывала. Наконец Маргарита Сергеевна поставила его в известность, что ей пора готовиться к мероприятию. В конце концов, на нем собирается ни много ни мало – за сорок выпусков, и некоторые предстоит честововать особо. Гор кивнул головой и сказал, что уберет на кухне. Маргарита Сергеевна постояла немного, а затем потянулась и неловко похлопала его по плечу. Была бы она способна на простые человеческие эмоции, не отвыкла бы она от них, то возможно вспыхнула бы сейчас, шмыгнула носом и убежала в свою комнату сентиментальничать. Но М.С. удалилась неторопливой, полной достоинства походкой. Гор посмотрел ей вслед чуть дольше, чем требовалось, и начал убирать чашки со стола. Когда полностью готовая к выходу Маргарита Сергеевна постучала в дверь и заглянула, чтобы поставить его в известность, что уходит, Гор с любопытством изучал файлы на своем совсем старом лэптопе, вспоминая, что и как прятал, что и как обрабатывал, что и куда сохранял. Экран был ужасно тусклым, операционная система архаичной, но Гор снисходительно улыбался, открывая новый документ или новую фотографию и изучая их. Он поднял глаза на мать, посмотрел на часы и сказал отстраненно: - Да, я тоже начну собираться. Тебя отвезти? - Я на машине, - подумав, отозвалась она, снова медля в дверях. Гор чувствовал, что она не хотела его ни о чем спрашивать – она вообще не отличалась особым любопытством, но чего-то от него она ждала. Гор пристально посмотрел на нее. – Ты ведь придешь? – неожиданно спросила Маргарита Сергеевна. - Разумеется. – Гор отозвался хладнокровно, подспудно недоумевая, чего ей взбрело в голову задавать такие глупые вопросы. Для надежности он даже указал глазами на шкаф, на двери которого висел костюм, уже вынутый из чехла. – Специально к мероприятию куплен. Маргарита Сергеевна посмотрела на бледно-серый костюм, тихо и с облегчением выдохнула и сказала: - В таком случае встретимся в школе. - Разумеется, - механически отозвался Гор. Входная дверь щелкнула замком, а Гор все сидел и смотрел на экран лэптопа, не особо видя, что там на нем запечатлено. Каким таким чувством она угадала, как ему не хотелось туда идти? Люда не особо смущалась недружелюбию, которое не пытался скрывать Гор, но она относилась к нему подозрительно хорошо. Она вообще была удивительно благодушной. Вроде бы считается почти примой, по заграницам ездит так же регулярно, как Гор по филиалам фирмы, срывает овации везде и всюду, имеет контракты со многими нулями, а одевается в джинсы за двадцать у.е. и пиво пьет с друзьями в самых неприглядных местах. Но она регулярно присутствовала на редких встречах бывших одноклассников, на которые выбирался Гор, и именно она своими добродушными насмешками и довела Гора до того, что он рявкнул, что пойдет на этот долбаный вечер встреч. Так всегда: столько времени он тянул кота за хвост, не говоря «да», но не говоря и «нет», не в силах определиться со своими желаниями, не понимая, хочет ли он пойти на вечер или ну его к едрене фене и не смотаться ли на это время куда-нибудь в Малайзию за-ради алиби, и на тебе – повестись на поводу у этой заразы. Чем ближе был вечер, тем более непреодолимым становилось желание сбежать, но держало слово, так бы его, данное этой сирене. Да даже сегодня, за три часа до вечера, можно было бы что-нибудь придумать. Но тут вмешался злой рок в образе матери, и ненавистный вечер забрезжил перед Гором неумолимо и неотвратимо. Он посидел еще немного, потянул время и встал. Как бы ни хотелось избавиться от этого геморроя, но собираться надо было. В конце концов, и не такое переживали. Гор неторопливо натягивал рубашку и застегивал пуговицы, отгоняя от себя мысли о грядущем вечере. Потянулся за галстуком, начал его завязывать, избегая рассматривать себя в зеркале, втянул ремень, надел пиджак. Застегнул его. Поправил манжеты и посмотрел на себя. Верхний свет так и не был включен. Света настольной лампы хватало ровно настолько, чтобы угадывать черты на том тусклом пятне, что сходило в зеркальном отражении за лицо. Гор провел рукой по волосам, задержал ладонь на затылке, взял со стола бумажник и сунул его в карман. Мероприятие было совсем близко, и радости это не внушало. Школа была на удивление полной. Гор задержался у входной двери, привыкая к яркому освещению, присмотрелся, отлично понимая, что не узнал бы как минимум две трети бывших учеников, с отстраненным любопытством присматривался к народу и даже лениво гадал: учитель? Бывший школьник? Тип из администрации? Он прочел на доске объявлений, в каком кабинете собирается его класс, ответил на чье-то приветствие, не утруждаясь опознавать человека, вынужден был повторить процедуру еще несколько раз по пути к кабинету и замедлил шаг, входя в знакомый коридор. - Гор! – ликующе раздался у него за спиной Людин голос. - Таки добрел, не занесло тебя снегом! Настюха, смотри, какие люди! Наш Терминатор Т-1000 приперся! Нет, ты только посмотри, какое пальто! Ну кашемировое же, ну! Объятья у Люды были крепкими, на то, как Гор застыл, она упорно не обращала внимания, а ее ликования Гор не мог понять вообще – виделись же каких-то три месяца назад. - Привет-привет! – Настя тут же повисла у него на шее. – Здорово, что ты пришел! Мы почти все в сборе, сейчас еще Димка с Олькой фрукты принесут, и все, можно фоткаться. Ну давай, чего ты встал как неродной! Гор подумал, что с таким их энтузиазмом от него приветствия и не требуется. - Ароновский два ящика какого-то сильно блатного шампуня приволок, так мы его там уже малость проредили, - довольным полушепотом пояснила Люда, тяня его к кабинету. От ее сытого густого бархатистого голоса у Гора волосы на всем теле встали дыбом, настолько чувственно он прозвучал в неярком свете коридора. С другой стороны, два ящика шампанского объясняли оживленность дам просто замечательно. - Ага, - с готовностью подхватила Настя. – Мадам Шедько сказала, что если что, она нас М.С. в обиду не даст, тем более сейчас тут только взрослые. Школота уже с обеда вся по домам разогнана была. У самой двери на Гора накатило понимание неотвратимости еще одной встречи, которой он боялся больше всего. У самой двери Люда отодвинула Гора и лично открыла дверь. Эффектно застыв в дверном проеме, она артистично распростерла руки и нараспев произнесла: - А кого мы ведем! Самого Воронцова! Сбежать хотел, зараза! Мишка, наливай! Ой, Давид, или ты за виночерпия? Давай, не томи! Настя втолкнула Гора в класс и захлопнула дверь. - Так, классухи нет, никого нет, ну что, за встречу? – радостно воскликнула она за его спиной. Гор вздрогнул и оглянулся на нее, приходя в себя от неожиданного ступора. Затем он обвел взглядом класс, отвечая на приветствия, натянуто улыбаясь и готовясь ко встрече с... Давид скупо кивнул головой, мимоходом отвечая на приветствие и не пытаясь осмотреть его попристальней, и выхватил из ящика еще одну бутылку. Он откровенно не пошевелился выбрасывать улыбки на людей недостойных, зло подумал Гор, улыбаясь, скидывая пальто на гору верхней одежды и беря стакан, который ему всунули в руку радетели. А другие достойны, - с неожиданной горечью, но все так же вежливо улыбаясь, отметил Гор, стараясь не глядеть на Давида слишком часто, но его взгляд упорно возвращался туда. Ароновский был в своей тарелке, шутя и отшучиваясь, ловко подливал вино в стаканы, вовлекал весь класс в общение, произносил тосты и щедро сыпал улыбками. Гор стоял вдали от учительского стола, за которым он обосновался, и глядел поверх стакана на одноклассников, послушно переводя взгляд в направлении говорящего, вежливо улыбаясь, даже смеясь, и заставлял себя не пялиться на Давида. А это было не так уж и легко. Как оказывалось, человека в винно-красном бархатном смокинге проигнорировать было особенно трудно. Давид добрых двадцать минут колебался, перед тем как надеть пиджак. Тот, что он выбрал изначально, сиротливо висел на вешалке, а Давид нервно вышагивал по комнате. Вся его сущность почему-то воспротивилась тому, чтобы сделать выбор в пользу простой черной вещи, пусть и в тонкую желтую полоску. Насколько он знал своих одноклассников, к одежде те относились большей частью потребительски, а те, кто имели решающий голос в выборе их одежды – матери или жены-тещи – почему-то повально считали, что любой черный костюм автоматически становится праздничным просто в силу своего цвета. А Давиду не хотелось быть еще одним человеком в черном пиджаке. И после десяти минут метаний он достал изумительный в своей неуместности бархатный смокинг насыщенного темно-вишневого цвета. Вот теперь он точно не останется незамеченным, удовлетворенно подумал Давид, глядя на свое отражение. Вести себя скромно в такой вещи было просто недопустимо. Кроме особого возбуждения, которое подстегивало его все то время, которое Давид знал, что на вечер придет и Гор, он оказался под воздействием особой, дерзкой ауры смокинга. Давид непроизвольно отмечал, что даже его манера поведения изменилась, став хищной, движения стали более плавными, а порой и вызывающе-красноречивыми. С его языка куда легче обычного срывались двусмысленности, и глядеть на людей с многозначительным прищуром и скользкой улыбкой было совсем не сложно. Давид не задумываясь клал руки на плечи окружающим людям, шутил и подтрунивал, следил за тем, чтобы стаканы были наполнены, и при всей своей искрометности ни слова, ни единого слова не направил в сторону Гора, который сидел на парте почти у стены, вытянув длинные ноги и скрестив их в щиколотках и время от времени пригубливая шампанское. Давид старался еще и не смотреть туда, но это было выше его сил, и взгляд его помимо воли обращался туда, где Гор сидел в своем предсказуемо сером костюме, ослепительно белой рубашке и с дурацким однотонным темным галстуком, лежавшим строго посередине груди. Он слушал, как ему что-то рассказывали, сухо улыбался и смотрел изучающе на говоривших, и его губы были плотно сжаты – как всегда, как Давид помнил. Его глаза были привычно прищурены, и глядел Гор слегка исподлобья. Кажется, не только Давид игнорировал, но и его игнорировали. Тем лучше. - Так, мальчики-девочки, пора в актовый зал! – провозгласила Маришка Воробьева, держась ровно скорей усилием воли. – Скоро вся эта кутерьма с поздравлялками начнется! Давид обхватил ее за талию и прижал к себе, чтобы замаскировать некоторый избыток шампанского в ее организме. - Мариша, ты восхитительно эффектна сегодня, - промурлыкал он. – Просто так и хочется причаститься твоей эффектности. Марина фыркнула и захохотала, кладя руку ему на шею и щедро обвисая на радостях. - Ах, Давидик, а ведь на мне даже не красное платье, - весело ответила она, отсмеявшись. – Но почувствовать твою крепкую руку на том месте, где у других талия – я готова на еще одну бутылку, чтобы увеличить свою эффектность. - Лучше после всех этих речей, - тут же отозвался Давид, направляя ее ко двери – подальше от спиртного. - За мной, мои верные други! – простерла руку вперед Марина. – В горнило умных мыслей и высоких слов! И да поможет нам супермен! Гор дождался, когда все выйдут из класса, выключил свет и закрыл дверь. Вечер был вполне удавшимся, даже от их класса была какая-то миниатюра. Вроде даже смешная, судя по реакции зала. Была ли она такой на самом деле, Гор сказать не мог, фигура в темно-красном смокинге притягивала все его внимание. Давид сидел рядом с Мариной, время от времени наклонялся к Люде, расположившейся перед ним, и что-то говорил ей. Краем глаза Гор изучал его, знакомясь и запоминая. Судя по холодному приему, который Давид ему обеспечил, те надежды, которые иррационально затеплились в нем, так и канут в Лету. Марина напропалую флиртовала с Давидом. В школе она себе такого позволить не могла, будучи в относительно постоянных отношениях класса с десятого. Но из отрывков разговоров Гор понял, что отношения прекратились, и она находилась в свободном поиске. Что легкость, с которой Марина прижималась к Давиду, объясняло и уважения к женщине у Гора не добавляло. Еще и Люда периодически поворачивалась к Ароновскому и сверкала зубами в полумраке зала, улыбаясь интимной поощряющей улыбкой. А Давид был великолепен. Смокинг вообще обладает удивительной магией, превращая в джентльмена даже человека, который может не отличаться благородством крови и духа в иной одежде. А когда смокинг скроен и сшит точно по роскошной фигуре, изначально обладающей отличной осанкой, идеально сидит на широких плечах и элегантно обыгрывает стройную талию, да еще и настаивает на внимании, мерцая кроваво-красным в темноте зала, отвести от него взгляд почти невозможно. Кажется, соседи пытались поддержать с Гором small talk поначалу, на что тот не очень активно отреагировал. На его счастье, соседи увлеклись происходящим на сцене и обратили свое внимание на других людей, и Гор мог невозбранно изучать Давида, наслаждаясь зрелищем, восхищаясь им и бесясь. А тот знай себе то руку на спинку соседних стульев положит, то к Людиному плечу склонится и что-то такое ей прошепчет, от чего она заливается своим фирменным чувственным смехом. То уделит сцене несколько секунд своего внимания, становясь на мгновение отрешенным, насмешливым, понимающим, и Гор задыхался от этой неуловимой улыбки, от которой, казалось, даже затылок начинал излучать тепло. Время от времени Давид оборачивался, якобы чтобы посмотреть, где остальные. Такие штуки были хороши для посторонних, но Гор знал, помнил и понимал Давида куда лучше, чем думал. Он возносил хвалу невидимым богам, которые заставляли Давида не сразу окатывать его взглядом, а давали время подготовиться. Давид скользил взглядом по залу, кому-то улыбался, кому-то кивал, даже парой слов перекидывался; Гор застывал, сжимал челюсти, прищуривал глаза, и когда очередь доходила до него, Давид мог любоваться насмешливо приподнятыми бровями и едва обозначенной улыбкой. У Давида вспыхивали глаза, дергались ноздри и поджимались губы; он отводил глаза, и снова Гор мог невозбранно любоваться Давидом и с тихим наслаждением мечтать, как его придушит, больно хороша была шея, так и тянулись к ней руки. Напоминать Маргарите Сергеевне, что она тоже звана на посиделки в «Фейерверке», был отправлен Давид. Гор на предложение поговорить с мамой по-родственному криво усмехнулся и сказал, что это как раз подействует противоположным образом. И впервые за весь вечер он с наслаждением наградил Давида прямым взглядом, наполнившимся тихой яростью, когда тот фыркнул и принял вид, вопивший: «Ну разумеется, кто бы сомневался». Давид прищурился и ухмыльнулся настолько высокомерно, насколько мог, поправил воротничок, манжеты и отправился на переговоры. Вернулся он через несколько минут, излучая самодовольство. На вопросы одноклассников он покровительственно ответил: «Ну разумеется согласилась. Была рада. Но появится на несколько минут». И он покосился на Гора. Тот, заметив, что Давид смотрит на него, хмыкнул, демонстративно закатил глаза и отвернулся. Кажется, Гор даже расслышал скрежет зубов. Путь до «Фейерверка» был окрашен благодушным настроением. - Добро пожаловать в мою юдоль, - торжественно провозгласил Давид, выбравшись из такси и с гордостью оглядывая здание. - Какой прелестный образчик псевдосталинского ампира, - на выдохе пробормотал Гор, оглядывая сооружение прищуренными глазами. - Конструктивизм, - сквозь зубы процедил Давид. – Именно его мы держали в уме при проектировании. - Ну да. А получился совковый гламур. Как всегда, - Гор небрежно пожал плечами и сочувственно приподнял брови. Он даже понимающе вздохнул. – Я так понимаю, внутри нас ждет обилие стекла, хрома и пластика, да? - Почему бы нам не проверить? – процедил Давид, идя ко входу. - Надеюсь, господин столичный житель не сильно разочарован отсутствием обилия стекла, хрома и пластика? – ядовито обратился к Гору Давид, застыв посередине монументального холла. Он с особым сарказмом выговорил «господин столичный житель», отчего Гора передернуло. - Господин столичный житель, - язвительно отреагировал Гор, с вызовом глядя на Давида, - не может не быть восхищен ловкостью местных цезарей в обращении с относительно-оценочными суждениями. Давид перестал улыбаться. Он глядел на Гора прямо и изучающе, словно прикидывая: то ли четвертовать, то ли акулам скормить. Гор был счастлив. - Ну так мы идем на банкет, или вы прямо тут начнете бодаться, и мы сразу переходим к развлекательным мероприятиям? – Люда вломилась между ними и подхватила Давида под руку. – Мы как бы шампанского выпили, а закусить толком не закусили. Давид, ты же не дашь моему голосу высохнуть в полушаге от стола изобилия? Давид привычно заулыбался ослепительной улыбкой, не отводя взгляда от довольно ухмылявшегося Гора. А Гор еще и понимающе поднял брови: мол, ну конечно, снова за женщиной спрячешься. Наконец он ухмыльнулся и отвернулся. Давид пообещал себе, что непременно вызовет его на разговор, основательно так, до клиники челюстно-лицевой хирургии. За банкетным столом Гор устроился в самом его хвосте, с издевательским интересом следя, как Давид устраивается в его главе, рядом с Мариной и Маргаритой Сергеевной. Что М.С. должна сесть во главе стола, затребовали все и сразу. Она, подойдя к Гору и похлопав его по предплечью, подчинилась мнению большинства – не то, чтобы она была сильно против. Давид как почетный тамада произнес прочувствованную речь, из которой выходило, какая она, а также учителя, завхозы и прочий персонал были замечательные и как им здорово повезло учить такой чудесный класс. Маргарита Сергеевна отозвалась значительно более неуклюжей, умилительно-сентиментальной речью почти о том же, и можно было с чистой совестью переходить к меню. Между сменами блюд вместо традиционных танцев класс чуть ли не в полном составе затребовал экскурсию по «Фейерверку». Давид скромно подчинился, но его глаза горели слишком торжествующе, чтобы можно было верить в искренность такой скромности. Гор подумал было остаться, но его тянуло побыть лишнюю минуту рядом. Он держался от Давида подальше, но комментарии отпускал негромко, при этом так, чтобы и до Давида долетало. Тот игнорировал Гора, упрямо глядя мимо него, и тут же очаровательно улыбался стоящим рядом с ним. До десерта дотерпели немногие. Часть сбежала в клуб, располагавшийся двумя уровнями ниже. Часть обосновалась в сигарной комнате. Остальные скучковались за опустевшим столом и продолжали предаваться воспоминаниям или обмениваться сплетнями. Гор домучивал десерт, который был хорош, но почему-то отдавал ему оскоминой. Он старался не смотреть на Давида, но не чувствовать его присутствия не мог. И взгляд Давида тоже был осязаемым, тяжелым и многообещающим. - Так, я все-таки хочу впервые в своей многогрешной жизни выкурить сигару, - торжественно сказала Настя, вставая. – Людка, ты со мной? - Ну естественно! Давид встал и посмотрел на Игоря. - Сигарная комната, бар, клуб? – кротко предложил он. - Не думаю, - пренебрежительно бросил Гор. - Может быть, ты составишь мне компанию за чашечкой кофе в моем кабинете? У меня даже лувак есть. Специально для, - Давид продолжил с откровенной издевкой: - дорогих гостей. Гор перестал улыбаться, с вызовом глядя на него. - Только если ради лувак, - тихо отозвался он. Давид склонил голову и указал направление. Гор неторопливо пошел к двери.