Фейерверк

Давид подошел ко двери, положил ладонь на ее ручку и, склонив голову к плечу, с демонстративно отстраненным интересом начал созерцать Гора, неторопливо поднимавшегося со стула, вытягивавшегося и застывавшего рядом со столом. И у Давида было странное ощущение, что он видел металлический блеск клинка в лунном свете, чуть вибрировавшего от внутреннего напряжения, а внешне знакомо холодного и знакомо статичного. Гор ухмыльнулся и неторопливо направился к нему. Давид открыл дверь и учтиво склонился вперед. - После тебя, - фальшиво-дружелюбно произнес он. Гор опустил подбородок на грудь, что могло обозначать все, от признательности, до дежурного интереса убежденного циника в кунсткамере: «Сиамские близнецы? И что? Тарантулы? Какой дивный черный цвет». Он прошел мимо Давида, и тому пришлось сдержаться, чтобы не обхватить его шею, стройную, длинную, жилистую, восхитительно напряженную, которая наверняка отдастся агрессивной дрожью и сжать которую будет той еще задачей. Давид засунул свободную руку в карман и сжал ее в кулак. Ту, что лежала на ручке, он снял замедленным движением, до боли выпрямляя. Гор шел впереди пружинистой, упругой походкой волка на охоте. Он остановился, посмотрел на Давида и вздернул брови. - Не покажешь ли свое княжество, владыка? – издевательски произнес он. – Или мне так и стоять, любуясь стенами? - С удовольствием, - желчно произнес Давид, до хруста сжал челюсти и прошел мимо него. – Следуй за мной, дражайший кунак, - процедил он, чуть задержавшись в полуметре за Гором. Тот вскинул голову. Темно-красный цвет смокинга мерцал пурпуром в искусственном свете коридора, и так хорошо он сидел на плечах, так игриво облегал талию и сладострастно переливался от движений Давида, что Гор задержал дыхание на несколько мгновений, чтобы унять расходившиеся чувства. Давид повернул к нему голову, но в лицо посмотреть избегал. - И как Москва? На какой этаж пирамиды жизни ты умудрился пробиться? - куртуазным тоном осведомился он. - До первого еще далеко. Пирамиду регулярно надстраивают, - в тон ему отозвался Гор, с трудом, но разжимая челюсти и звуча вполне цивилизованно. – Но я продвигаюсь быстрее, чем она растет. - И какова же твоя функция в пищеварительной цепочке? – любезно поинересовался Давид, останавливаясь и разворачиваясь. – Или я неправ, и слухи о поголовном людоедстве московской, кхм, элиты сильно увеличены? Улыбка подрагивала и превращалась в ухмылку, почти метаморфируя в оскал. Глаза горели недобрым огнем. Давид с вежливо склоненной головой ждал ответа. - Откуда мне знать? – жаляще-учтиво отозвался Гор. – Я к элите отношусь только опосредованно. Рылом не вышел. Княжеских грамот в буфете не храню. Он подошел ближе и застыл в шаге от Давида. - Может, все-таки покажешь свое царство? Или мы так и будем в коридорах воздух сотрясать? – высокомерно спросил он. Давид всхрапнул в ярости. - Конечно, - прошипел он. – Пошли. Они поднимались по лестнице. - И что, тебя это совсем не задевает, такого амбициозного? – небрежно бросил Давид. – Вот ты весь такой продвинутый, такой успешный – а всего лишь наемный служка. - Не всем же первыми на деревне быть. Надо кому-то и вторым в городе, - ледяным тоном отозвался Гор. - А ведь ты и здесь мог многого добиться. Я же добился, - процедил Давид, упорно глядя перед собой, поднимаясь по лестнице. - В захудалой забегаловке целовальником? Знамо дело, больше нечего добиваться, - после язвительного смешка глухо произнес Гор и в секунду оказался припертым к стенке. Давид схватил его за лацканы и со всей дури впечатал в стену. Весил он побольше Гора, механически подумал тот, усилием воли переводя дух и не забывая о том, чтобы ухмыляться как можно более издевательски. - Захудалой? Забегаловке?! – зашипел Давид. – Выбирай выражения, Воронцов! - Ты чего это засуетился? Уж не рыльце ли у тебя в пушку? – ласково проговорил, почти проворковал Гор. Давид оторвал его от стены и припечатал к противоположной стене. От него пахло чем-то древесным, пряным, мускусным, дурманящим, Гор осторожно и жадно втягивал его запах и купался в почти черных грозных и жарких глазах. - «Фейерверк» медали брал! – зарычал Давид. – Он не забегаловка! - А разве мы о «Фейерверке» говорили? – кротко осведомился Гор и игриво пошевелил бровями. – Скорей о моей потенциальной карьере в этом местечке. Он чуть надул губы, неотрывно следя за Давидом, осторожно облизал их и позволил себе сглотнуть. Давид рывком убрал руки и сделал несколько поспешных шагов назад. Слишком поспешных, с наслаждением подумал Гор. Давид отвернулся и сделал несколько шагов вглубь коридора. - Ну да, лучше быть целовальником в клоповнике в Москве, - он гордо вскинул голову и застыл, глядя в потолок. Судя по движению плеч, на которых так восхитительно играл корундовыми оттенками бархат смокинга, пытался унять дыхание. Ну-ну, злорадно подумал Гор. - Лучше? Тебе откуда знать, барчонок? – с неожиданной для Давида злостью огрызнулся он, предусмотрительно держась от него подальше. Давид резко развернулся на каблуках. - Барчонок? – тихо переспросил он и следом рявкнул: – Барчонок?! Гор покровительственно смотрел на него. - Барчонок, - холодным покровительственным тоном подтвердил он. – Барчонок, родившийся с серебряной ложкой во рту. Скажи, что мамины-бабушкины связи тебе не помогли. Ну, скажи! Давид глядел на него, сначала недоумевающе, пару секунд негодующе, затем вскинул руки в фаталистичном латинском жесте и зло выдохнул. - Кофе, - зло бросил он, отворачиваясь. Ему в спину полетело тихое: - Сильно ты перетрудился, говоря: я хочу то, то и то, и да, я Ароновский? - Так ты завидовал? – насторожился Давид. Ярость не улеглась, но хоть не шумела в ушах так оглушающе. - Я хотел сделать мое имя, мое собственное, там, где никто не знает ни завуча гимназии номер три, ни ее бывшего мужа, - криво усмехнулся Гор. – Я хотел сделать мое собственое имя. - И как, сделал? – насмешливо спросил Давид. У него даже хватило выдержки скосить на Гора глаза. Тот шел, загадочно, но как-то криво улыбаясь. - Делаю, - холодно отозвался он. Давиду показалось: устало. - Что, путь наверх далек и утомителен? – снисходительно поинтересовался он. Гор только хмыкнул. До кабинета оставалось несколько метров. Давид, проходя мимо выключателя, со злостью клацнул по нему. Свет за ними не погас, свет перед ними загорелся. - Меня одно интересует, господин совершенно независимый Воронцов, - угрожающе произнес Давид, глядя перед собой и держа в карманах брюк руки, сжатые в кулаки, - если ты так рвался убраться из нашей родной деревни, более того, если ты так много предпринял для этого, почему я ничего не знал? - Она НЕ моя родная деревня, - отчетливо выговаривая слова, отозвался Гор, со все большим трудом удерживая в узде гнев. - Моя родная деревня расположена за двести сорок километров отсюда и в тридцати километрах от ближайшего вменяемого железнодорожного вокзала. И не делай вид, потомственный горожанин Ароновский, что ты не в курсе, откуда сбежала моя мать. Или ты еще и это мимо ушей пропустил? - Что значит «мимо ушей пропустил»? - Давид надвинулся на него и хмуро уставился прямо в глаза с расстояния жалких двух пядей. Гор только сощурил глаза и улыбнулся змеиной улыбкой. - Избирательная глухота, ваша светлость? Слышим только то, что не ставит под сомнение наше величие? - как бы кротко, вибрирующим голосом осведомился Гор и приподнял подбородок, с вызовом глядя на него. - Избирательная немота, господин урожденный деревенский обитатель? Кулацкая твоя морда, ты же только и умеешь, что тихой сапой изо всех жилы тянуть! - процедил Давид. - Княжеская морда, ты же только и способен, что по головам идти! - в тон ему отозвался Гор. - Ты сказать не мог? Поделиться? - заорал Давид, снова хватая его за лацканы и впечатывая в стену. - Или я должен по взмахам ресниц догадываться, что ты там себе надумал! Ты в Москву поступаешь, хотя бы слово мне сказано? Я что, мысли твои читать должен? Я как с конвейерной ленты тут о твоих похождениях узнаю, хотя бы слово мне было сказано? Ты после себя целый гарем клуш оставил, мне в кайф их видеть? Тихушник херов! Давид сам оказался впечатанным в стену, и Гор вытянулся вдоль его тела, посылая волны ослепляющего жара, и сладкой, дурманящей близости. - А мне каково было твои кобелятства видеть? Ты же еще и хвастался направо и налево, как кимвал звенящий! Ты хотя бы раз соизволил с пьедестала присмотреться, чего там у его подножия простые смертные людишки делают? - взъелся он. - Адонис хренов! Гор встряхнул его как следует. Давид толкнул его к противоположной стене и придавил своим телом. - Я Адонис? Я Адонис?! А ты тогда кто, Одиссей? Таки решил в родную Итаку вернуться и посмотреть, ждет ли его Пенелопа? - И как, ждет? - нагло глядя прямо в глаза и оскалоподобно ухмыляясь, поинтересовался Гор. На лестничной площадке сначала раздались непонятные звуки, потом вроде кто-то засмеялся, заговорил, что-то уронил. Или упал сам, но это было неважно. И Гор, и Давид вздрогнули, Гор издал раздраженный стон, Давид просвистел сквозь зубы: «Твои же тапочки», - схватил Гора и швырнул к двери своего кабинета. Непослушными руками ища ключ, он старался не обращать внимания, что неправдоподобно покорный Гор стоит вплотную к нему, прикрыв глаза и прижавшись спиной к двери, рвано дыша сквозь приоткрытые губы. Он старался не думать и о том, что его щека была совсем близко, что его сердце глухо и ощутимо билось рядом, что безликий модный и прохладный одеколон Гора тающим кусочком льда проходился по жаркой коже. Дверь наконец открылась, Давид втолкнул Гора внутрь кабинета и, отчаянно держась за него, ввалился туда сам, на ходу захлопывая ее и подпирая рукой в попытке унять взбесившиеся нервы и перевести дух. Гор молча стоял, запрокинув голову и словно ждал чего-то. Давида тянуло посмотреть на него, словно магнитом тянуло, и что-то мешало. Он наконец видел Гора, после стольких лет одиночества, и страшился не увидеть на его лице того, в чем не сомневался. Потому что одно дело помнить Гора, молчаливого, предприимчивого, верного Гора, одно дело мечтать о Горе, отчаявшемся, раскаявшемся, страждущем Горе, и совсем другое – лицезреть его, язвительного, застегнутого на все пуговицы, недоступного и до боли своего. Давид покосился на него, готовясь и дальше нападать, если что, и увидел, что Гор смотрит перед собой невидящими глазами, вслушивается во что-то, то ли в себе, то ли вокруг, и пытается справиться с гипервентиляцией. Давид подался назад на пару сантиметров, чтобы получше рассмотреть его. Гор повел пьяными глазами в его сторону. Давид осторожно, готовясь к контратаке, положил ладонь на его щеку, повернул лицо к себе и впервые за все время их знакомства впился в его рот яростным поцелуем. На долю секунды у него вышибло воздух из груди от патологичной неправильности происходящего, пульс рванулся наружу, Давид всем телом прижал Гора к стене, еще и коленкой припер. А через секунду уже он полировал бархатом на спине стену, а Гор зло стонал ему в рот, пытаясь одновременно избавиться от пиджака, хотя бы немного распустить галстук и расстегнуть рубашку на Давиде. Последнее ему удавалось хуже всего, он оторвался от губ Давида на секунду и рванул ее полы в стороны. - Придурок! – выдохнул в восхищении Давид, с глухим ударом прижимая Гора к стене. Что из того вышибло дух, Давида только порадовало: так ему, уроду гадскому, пусть знает. Но галстук этот жлоб замотал на славу, не каждый палач так петлю на виселице наматывает. Вроде удалось, Давид даже смог стянуть галстук через голову. Гор расширил глаза, когда петля мелькнула перед ними, но от лица Давида взгляда не отвел, продолжая изучать его и заново знакомиться. Давид сделал шаг назад, словно приглашая. Гор пружинисто последовал за ним, всего лишь на полшага – больше незачем – и остановился в ожидании его дальнейших действий. Бабочка, которой Давид щеголял за пару часов до этого, полетела в сторону, повинуясь плавным движениям пластичных пальцев; Гор медленно потянулся к лацканам смокинга, бережно провел кончиками пальцев по атласу и аккуратно снял смокинг с плеч Давида. Рубашка срывалась с плеч уже с достойным его напряжения треском, на диван, а не мимо него Гор повалил Давида только потому, что тот вполне грамотно спланировал, не желая оказаться на полу. Но Давид все-таки от души придавил Гора к полу всей своей немалой тушей, потому что тот, несмотря на негодующие ругательства Давида и его настоятельные требования ускорить процесс, решил заняться педантичным исследованием, неторопливо проходясь языком по вздрагивавшим от возбуждения мышцам, прикусывая их, а время от времени прижимаясь лбом или щекой и вдыхая. На это у них будет еще достаточно времени, решил Давид, глядя в мерцавшие жаркими озерами глаза Гора, которые не отрываясь следили за Давидом. Гор подчинился, прикрывая глаза в знак согласия и сцепливая зубы на краткое мгновение перед тем, как впустить язык Давида в свой рот. Давид скатился с него и улегся рядом на ковре, который выбирал не далее как три месяца тому с особым тщанием. К нему постепенно возвращалось нормальное зрение, не отягченное непонятными вспышками и звездами, дыхание успокаивалось, и было до писка приятно слушать похожим образом выравнивавшееся дыхание Гора. Давид покосился на него: тот лежал, закинув голову, улыбаясь – Давид замешкался: – мягко, загадочно, чувственно, и глазные яблоки забавно подрагивали за закрытыми веками. Гор осторожно потянулся и нащупал его руку и осторожно ее сжал. Давид сглотнул и сжал ее изо всех сил, не спеша разжимать. Времени прошло как минимум два столетия, на часы было бесполезно смотреть, но стрелки передвинулись скорей всего не более чем на пять минут, и Гор открыл глаза. Давид повернулся набок, поднялся на локте и начал рассматривать его. Гору только и оставалось, что вздохнуть. - Роскошное у тебя тело, Воронцов, - одобрительно промурлыкал Давид. – Ты Айронмэна часом не собираешься делать? Гор неопределенно фыркнул, что могло значить все, от «ты совсем свихнулся, Ароновский?» до «в этом году скорее всего нет». Давид нагнулся и осторожно провел губами в миллиметре от кожи, начиная от груди и вниз, к паху. Гор не пошевелился, но опустил глаза на его макушку. Давид вздохнул и сел. - Ну что, кофе? Так как насчет лувак? – светским тоном поинтересовался он. Гор поднялся на локтях и согнул ногу в колене. - Пей сам свои какашки, - пренебрежительно бросил он. - Почему это мои? – тут же вскинулся Давид. – Звериные! Гор не сдержал смешка и покосился на него. Давид настороженно смотрел на него, а его рот готовился улыбаться, и Гор упал на спину и захохотал, с наслаждением слушая, как к нему присоединяется Давид, утыкаясь лбом в грудь и опуская руку на талию. Он положил свою ладонь поверх, и смех внезапно иссяк, а язык Давида прошелся влажным шлейфом к бедру, к колену, к щиколотке, переметнулся на другую и начал подниматься выше, выписывая неразборчивую вязь на напрягшихся икрах, выводя круги на крепком колене, рисуя стрелы на подрагивавших бедрах. Гор раздвинул пошире ноги и вцепился в ковер, захлебываясь собственными стонами и не слыша ничего, кроме восхищенных выдохов Давида. Давид вздохнул, потянулся, зевнул и оглянулся, пытаясь определить, куда он отшвырнул носки, но в его поле зрения попал Гор, полулежавший на диване и явно не думавший одеваться. Он даже, кажется, умудрился задремать, закинув голову на спинку. Давид снисходительно покачал головой, набросил на него свой смокинг; Гор пробормотал что-то невнятное и скорее всего благодарственное и перестал притворяться, что бодрствует. Давид осторожно пнул его по ноге. - Головой об стену побейся, - любезно отозвался Гор. - Я за твоим пальто схожу, дай номерок, - с высоты своего роста снизошел до пояснений Давид. Гор поднял веки и посмотрел на него тусклыми глазами. - В пиджаке. Он снова уронил голову на спинку дивана. Давид, которого жажда жизни переполняла куда активней, чем желание поспать, запустил руку в карман и выхватил жетончик. - Скоро вернусь! – пригрозил он. - Напугал ежа голым торсом, - лениво огрызнулся Гор, не шевелясь. Давид достал из шкафа запасной джемпер, вознеся попутно молитву всем богам, чтобы никто не обратил внимание на брюки от смокинга, не самым удачным образом сочетающиеся с джемпером. Напоследок он заглянул в зеркало, провел ладонью по щетине и печально вздохнул. Гор заснул за то время, пока Давид спускался вниз, и видеть его в своем кабинете, который Давид считал чуть ли не своей единоличной кельей, пусть и класса люкс, и относился соответственно, никого к нему слишком близко не подпуская, было странно, неожиданно и отрадно. Гор съежился под смокингом, скрестил ноги, пытаясь согреться, и тихо посапывал. Давид покосился на его пиджак, как на своего заклятого врага, поморщился и решил проверить, что из его запасов Гору может подойти. У него был один джемпер чудесного лазоревого цвета, глаза Гора должны заиграть совершенно фантастическими оттенками. Гор просыпался тяжело, огрызался, указывал различные адреса, по которым Давид может сходить, и на фоне общего отвратительного настроения джемпер натянул безропотно. В состоянии полусна он покорно следовал за Давидом по служебной лестнице и совершенно не обращал внимания на происходившее по сторонам. Хорошо народа в предрассветные часы в здании не наблюдалось. Перед машиной Давида он сладко зевнул и сказал: - Есть хочу. - Яичницу будешь? – с готовностью отозвался Давид. Гор посмотрел на него сонными и озорно поблескивавшими глазами. - Ты умеешь готовить, князь Давид? - Разумеется! – тут же вскинул голову тот. Гор тихо засмеялся, покачал головой и опустился в машину. Вечером Гор негромко, но категорично сказал, что возвращается к матери. - Да зачем тебе к ней? Позвони, предупреди, что зависаешь у друзей, и дело в шляпе, - негодовал Давид, драматично воздевая руки горе и сверкая глазами. – Я дам тебе ключ, ты в моем доме полноправный хозяин, в чем проблема? Зачем тебе тянуться к ней? Гор угрюмо смотрел на чашку с недопитым кофе. - Ключ возьму, к матери вернусь, - упрямо сказал он. Давид успел придержать язык, прежде чем у него с языка не сорвалось все, что он думал о его матери и его же желании вернуться туда. Шумно выдохнув и внутренне содрогнувшись от воспоминаний о ночном разговоре, он сквозь зубы процедил: - Почему? Гор вскинул на него прищуренные и настороженные глаза. - Ты сам так бы поступил? – тихо спросил он. - Разумеется нет. Но она не моя мать, - с готовностью отозвался Давид. И на вкус Гора, эта готовность была слишком поспешной, такая обычно свидетельствует о нечистой совести. Или о двуличии говорящего. Гор откинулся на спинку стула и уставился на Давида. - Еще бы. Она МОЯ мать, - холодно ответил Гор. Давид собрался было открыть рот, но остатки благоразумия отчаянно отсоветовали ему делать это. Тем более под таким углом проблема скатывалась в иррациональность инстинктов и кровных отношений, а значит объяснять что-то, напоминать об общей неуместности М.С. в качестве чьей бы то ни было матери, взывать к разуму было совершенно бесполезно. Да и странным образом эта иррациональная верность матери Давиду импонировала и была понятна. - Завтра вернешься? – глухо спросил Давид, отводя взгляд. - Я и сегодня могу вернуться, - хладнокровно отозвался Гор. Давид моментально повернул к нему голову и с облегчением встретился с насмешливым и ласковым – самую малость, почти незаметно – взглядом. Он кивнул головой, не отводя глаз. – Если ты не против. - Буду ждать, - игриво отозвался он. Гор ехидно фыркнул. Гор отбыл к своим пенатам, Давид, высадив его в благоразумном удалении от родного очага, решил как следует наполнить холодильник. А до того, как он окажется в супермаркете, не мешало бы еще одну вещь сделать – поговорить с мамой и бабушкой. Время текло и пожилых людей особо не щадило. София Михайловна ходила только по квартире и с большим трудом. Переехать в дом Давида она отказалась наотрез, сославшись на неприятие пасторальных картинок, которыми будут изобиловать панорамы на всех четырех сторонах света, ей было ближе общество машин и отбойных молотков. Нонна Александровна ночевала иногда там, отдыхая от этого самого урбанистического рая, но оставлять свекровь одну надолго не рисковала. Саму ее тоже изматывали болячки, которые с возрастом росли в геометрической прогрессии (а возрасту она была все-таки немалого), и возможность дождаться неотложку в течение десяти минут ценилась ею куда выше, чем романтический шум чащобы за окном. Давид поначалу разрывался между противоречащими желаниями быть ближе к ним и заиметь свой дом, но получил благословение, интонациями скатывавшееся в «а не пошел бы ты подальше, дорогой ребенок, со своими заботами?», почти обиделся, но за возведение своего персонального гнезда, которому скорее всего не суждено было стать еще и родовым, принялся со свойственным ему энтузиазмом. Оказалось, что даже галстуки под авангардные рубашки подбирать не так увлекательно. Конечно, поначалу дом был ему одному великоват, да и пустым казался. Потом Давид обжился, а теперь ему вообще была бесконечно приятна мысль иметь возможность разделить уединение с Гором. Он хлопнул дверью машины, отсекая сентиментальные настроения, тяжело вздохнул и посмотрел на окна квартиры. Бабушка с мамой обитали в гостиной, судя по освещению. Он опустил голову и пошел к подъезду. Он кивнул консьержке – глазастой тетке второго пенсионного возраста, которая ненавидела его лютой ненавистью за то, что ее внучка, типа длинноногая, типа стройная, типа блондинка и типа гламурная, не оставила его равнодушным в худшем смысле этого слова – Давид бежал дальше, чем видел, думая при этом, что микромини – это самое ужасное изобретение человечества после испанских сапог, а декольте с таким наполнением следует показывать только в кунсткамере и только особо психически устойчивым; мало этого, сплетен об этом жлобе, чтобы компенсировать моральную травму бабушки и разбитое сердце прелестной пастушки, до нее тоже не доходило. Давид после такого топорного сватовства физически не мог заставить себя быть с ней вежливым, даже банальное «Добрый день» выходило похожим на избыточную перистальтику кишечника. Удивительным образом даже превосходно проведенное после встречи выпускников время не смогло окрасить нежно-розовым цветом всеобщей любви его судорожное «Добрый вечер». Бабулька бросила в ответ не менее неразборчивое нечто, и громко засвистела ему вслед ходят-тут-всякие-а-потом-кафель-стирается. Перед входной дверью Давид долго колебался и собирался с духом. Он не сомневался в том, что у него исключительно либеральные бабушка с мамой. У каждой из них были знакомые геи разной степени открытости, на проблемы отношения полов и полового самоопределения они обе смотрели более чем фривольно, а у бабушки в огромном старом фотоальбоме хранилась не одна фотография, на которой она была запечатлена в мужском костюме и с сигаретой в мундштуке, только что цилиндра не хватало. «Цветаевой перечитала, Марлен Дитрих переслушала», - небрежно бросила она на расспросы Давида, с интересом рассматривавшего тонкие линии высоких бровей на ее матово-светящемся лице. Про двух женщин из своего круга она рассказывала с особой теплотой, но дальше интонаций ничего откровенного себе не позволяла. Давиду же куда больше нравилось рассматривать пожелтевшие фотографии, придумывая про людей свои собственные истории, чем выпытывать из бабушки ее воспоминания. Тем более в них положительными героями оказывались только фикусы и бабочки, а люди представали – людьми, со всеми очевидными недостатками и сомнительными достоинствами. Мама, иногда присутствовавшая на таких вечерах воспоминаний, посмеивалась над комментариями Софии Михайловны, в которых доставалось всем, в том числе и самой комментаторше, время от времени сравнивая с ней свои мнения о тех или иных персонажах, тоже не особо щадящие. Но одно дело такие мирные посиделки, и совсем другое – прийти и признаться им в том, что он намерен провести следующие две трети, или сколько им там отмерено, своей жизни с Гором. Постояв, помявшись, определив несколько тактик и уточнив пути отступления, если что, Давид позвонил, чтобы предупредить о том, что пришел, и открыл дверь своим ключом. - Давид, деточка, тебя приветствовать «Добрым вечером», или тебе таки повезло, и «Доброе утро» уместнее? – встретила его ехидным замечанием бабушка, с комфортом разместившаяся в кресле и положившая больную ногу на пуфик. В комнате витал совсем слабый аромат сигарного дыма, дамы пили кофе и слушали Монтана. - Судя по теням под глазами, утро скорее всего было добрым, - Нонна Александровна оглядела его предвзятым взглядом и подставила щеку для поцелуя. Бабушка изучала его лукаво поблекивавшими глазами. - Как там поживает мое лучшее лекарство от старости? – поинтересовалась она, когда Давид чмокнул ее в щеку. - Которое конкретно ты имеешь в виду? – светским тоном осведомился Давид. - Тевтоноподобное, Давид, разумеется тевтоноподобное. Игорь по-прежнему чувствует себя комфортней без одежды, чем в этих своих брюках с ужасными безупречными стрелками? Мать подвинула к нему хьюмидор. - Пусть сначала кофе сделает, - одернула ее София Михайловна. – Или он снизошел до чего-то фривольного? – обратилась она с надеждой во взгляде к Давиду. - Типа плавок со стразами? – глубокомысленно осведомилась Нонна Александровна. - Ах, Нонночка, не трави душу. Вот я так и помру, не увидев... Ну чего расселся? Где кофе? – прикрикнула на Давида София Михайловна. Давид встал. Когда дамы были в таком настроении, можно было часами следить за их пикировками. Только и поговорить все-таки не мешало. Он поставил поднос на столик, протянул чашку маме, чашку бабушке и оставил стоять на подносе свою. - Гор был. – Наконец сказал он, глядя в пол. - Гор? – любезно поинтересовалась Нонна Александровна. – Не «этот проклятый Воронцов»? Давид замер, подозрительно глядя на нее. Он перевел взгляд на Софию Михайловну, но ту куда больше, чем эти душестрадания, интересовал аромат кофе. - Гор, - осторожно сказал Давид. – Мы поговорили, нашли общий язык, - обтекаемо начал он. После паузы он продолжил: - И решили съехаться. На него уставились две пары алчно-любопытных глаз. - Насовсем? – сурово спросила София Михайловна. – Воронцов не против? Давид осекся. Положительного ответа от Игоря он не получил – его трудно получить на вопрос, который так и не был задан. - Думаю, будет не против, - оптимистично заверил их он и откинулся на спинку кресла. Что-то во всей ситуации было подозрительное. София Михайловна повернулась к Нонне. - Ну? – торжествующе сказала она. – А ты: дети, дети, детские шалости, пубертатность! Неси мой выигрыш, мерить буду. Нонна Александровна тяжело вздохнула и подняла руки, признавая проигрыш. Давид почувствовал себя преданным. Вот так хотелось ему побыть героем, а не получилось совершенно. - А в чем заключался предмет спора? – вздохнув, спросил он и потянулся за сигарой. София Михайловна озорно ухмыльнулась. - Тяни чачу, рассказывать буду, - весело сказала она. Давид метался по прихожей, поджидая Гора. Тот позвонил и сообщил, что через полчаса будет. Мать не против, что он навестит друзей, при условии, что он и ее забывать не будет, сказал он, поэтому с ним и вещи. Вроде он должен подъехать с минуты на минуту. Давид пытался занять себя хотя бы чем-нибудь, но жажда увидеть Гора и убедиться, что это все не было его разбушевавшимся воображением, была выше его. Наконец подъехала машина, через пару минут Гор заходил в дом. Давид застыл прямо посреди холла, ликующе оглядывая его. - Ужин почти остыл, - в шутку торжественным тоном сказал он вместо приветствия. Гор кивнул головой, бросил шапку на диванчик и начал неторопливо расстегивать куртку, многообещающе глядя на него. - Я восхищен и готов немедля приступить к гастрономическим услаждениям, ваша светлость, - глуховатым вибрирующим голосом отозвался Гор и начал неторопливо стягивать куртку с плеч. На нем был все тот же лазурный свитер, который все-таки был для Гора слишком ярким. Давид сделал два крадущихся шага в его направлении и взял куртку из его рук, которую через секунду бросил на пол, чтобы прижать Гора к двери и начать жадно целовать. - Такое ощущение, что ты меня чуть ли не вечность не видел, - спустя немало минут прошептал Гор ему в ухо, облизывая губы, переводя дух и подставляя шею, которую Давид сладострастно вылизывал. - Вечность не вечность, а времени прошло немало, - усмехнулся Давид и заглянул ему в глаза. – А теперь ужин. Гор кивнул, не разрывая взгляда. - И что же тебя взволновало? – беспечно поинтересовался Гор, следуя за Давидом на кухню. - Не поверишь, долгая разлука. Как съездил? – усмехнувшись, спросил Давид через плечо. - Нормально, - ровно отозвался Гор. - Это хорошо, - мудро заметил Давид. – Мама с бабушкой привет шлют. Коньяка передали с требованием выпить за твое здоровье. Давид сделал несколько шагов, прежде чем до него дошло, что он не слышит шагов Гора за спиной. Он обернулся. Гор стоял в нескольких метрах от него, натянуто улыбаясь и сверля его взглядом. - Ты им сказал? – вежливо осведомился он. У Давида мороз прошел по коже. - Разумеется, - вскинул он голову, натягивая любезную маску на лицо. - И что ты им сказал? – процедил Гор. - Что мы вместе, - угрожающе ответил Давид. Гор втянул воздух в легкие. Улыбка, которая и до этого не была дружелюбной, испарилась с его лица. Он плотно сжал губы и скрипнул зубами.