Фейерверк

Давид развернулся и с любопытством склонил голову к плечу. - Мы снова обиделись? – умильно поднял он брови, изучая Гора, застывшего и с побелевшими губами. – Мы сейчас набросимся на меня или спровоцируем меня на то, чтобы я набросился, а затем хлопнем дверью и бросимся в материнское гнездо? Или попытаемся побыть взрослыми, – похолодавшим тоном продолжил Давид, - перестанем строить из себя кругом обиженных и попытаемся вести себя как разумные люди? Или слабо? Давид усердно излучал любезность, которая как-то не вязалась с хищно прищуренными глазами. - У тебя отлично получаются женские манипуляции, до-ро-гой, - сквозь стиснутые зубы выдавил Гор. – Я с огромным трудом не поддался желанию посыпать голову пеплом и броситься орошать твою грудь слезами отчаяния. Брови Давида приподнялись на пару миллиметров, глаза прищурились еще больше и в них замерцала куда более отчетливая угроза, а губы растянулись в картинной улыбке. - Faux pas, Воронцов, - снисходительно бросил он. – Чтобы пытаться задеть меня, теребя мое мужское самолюбие, нужно сначала быть уверенным, что это на меня подействует. Ну или подействует должным образом. Я вырос в матриархальной семье. Разумеется, я знаком с женскими манипулятивными тактиками, и разумеется, умею их применять. Более того, я даже зазорным это не считаю. Так ты идешь собирать вещи или таки идешь ужинать? – любезно осведомился Давид напоследок. Гор шумно втянул воздух через ноздри. Он сверлил взглядом Давида, стоящего перед ним в изысканно небрежной позе, уверенного в своей правоте – или уверенного в себе, хотел разозлиться, а все, на что его хватало – это желание прижать его к себе и воспользоваться ошеломляющей отзывчивостью Давида в коварных целях. Он сделал первый шаг, стараясь посвирепей глядеть на него. Улыбка на лице Давида потускнела. Второй шаг –Давид перестал улыбаться вообще и напрягся. - Ты так мудр и проницателен, о пророк Давид, - тихим глубоким голосом проговорил Гор; Давид сдвинул брови к переносице и начал настороженно и очень пристально следить за ним. – Ты так ловок и так гибок. Ты так чуток и так эмпатичен. Так какого хера, скажи мне, - заорал он, загребая в пригоршни джемпер и придавливая Давида к стене, - какого хера, я тебя спрашиваю, ты снова ни во что меня не ставишь? - Я должен был бы молчать и загадочно улыбаться, когда мама с бабушкой меня спрашивали? – заорал в ответ Давид, отбивая его руки. Гор сделал шаг назад. - Как насчет того, чтобы поставить меня в известность, что ты собирался им сказать? – в ярости выплюнул Гор. - У меня нет от них секретов, нет! – Давид тряхнул Гора, обжигая его взбешенным взглядом. – И не будет! Я не могу их унижать, оставляя в игноре, ты, чурка ледяная! - Я чурка ледяная? А ты кто – девчонка? Любимая подружка мамы Нонны? – Гор прижал его к стене, шипя прямо в его рот. - Завидуешь? Позвонить маме Нонне и попросить ее позвать тебя на девичий чай с пирожными? – Давид ухватил его за ягодицы и прижал к себе. Он удивлялся – нужно было всего ничего, чтобы заполучить эрекцию рядом с Воронцовым, даже ругаться необязательно. И Гору, кстати тоже. Ужин точно остынет. Гор жалобно выдохнул, сверкнул глазами и начал жадно, взахлеб его целовать. Ужин и холодный был неплох. После него Давид взялся варить кофе на плите и в медной джезве. Гор осторожно закатил глаза, но за его спиной – он так и не научился жаловать все эти сибаритские замашки, обходясь растворимым кофе, главное, чтобы был черным и горячим, и не воротя нос от фаст-фуда: какая разница, если эти калории, плохие ли, хорошие, все равно сжигались, спасибо тренировкам. Но смотреть за Давидом, сосредоточенно следившим за шапкой кофе, было для него истинным удовольствием. Он взял яблоко, устроился рядом с Давидом, присев на стол рядом с плитой, и начал с не менее одухотворенным видом следить за кофе. Давид покосился на него, вздохнул. - Так чего ты удила закусил? – небрежно спросил он. После основательных упражнений в коридоре у кухни, после сытного ужина и в предвкушении кофе – с гвоздикой, корицей и из рук Давида – злость не просыпалась, как бы Гор ни старался. Он дернул плечами. - Да приятного мало, знаешь ли. Не успел я отвернуться, как ты тут же поперся к маме с бабушкой и выложил все как на духу, - он откусил яблоко и задумчиво начал его жевать. - И? Я должен был молчать в тряпочку? – Давид оперся рукой о столик, вторую положил на бедро и наклонился к Гору. - Что за дурацкая семитская привычка реагировать на все вопросами, - скривился Гор. - Ты таки находишь? – хладнокровно поинтересовался Давид. Гор только хмыкнул. Давид сдвинул джезву с огня и уставился на нее. – Я действительно не понимаю причины вспышки. Я сказал маме и бабушке, а тебя не было рядом? Ты так хотел присутствовать при этом знаменательном событии? Так я всего лишь сообщил им. Представлять тебя как моего постоянного друга я буду по всем правилам, во фраке и с гвоздикой в петлице. Хочешь? – игриво закончил он, глядя на Гора лучистыми глазами. - Еще и на колено стань и попроси руки и сердца, - дернул плечом иррационально польщенный Гор. Давид подался ему навстречу и осторожно прикусил мочку уха. - Без проблем, - жарко прошептал он в ухо Гору и потерся носом о его шею. Затем вздохнул и снова передвинул джезву на огонь. - Можно было просто залить кофе кипятком, - буркнул Гор, с чувством, очень похожим на ненависть, глядя на джезву. Давид посмотрел на него диким взглядом, но промолчал. Давид сидел за столом, вдыхал аромат кофе, прикрыв глаза и легко улыбался. Гор любовался им, держа чашку в руке и грея о нее пальцы. Давид поднял на него глаза и поймал его врасплох с этим открытым, умиротворенным, почти мягким выражением на лице, прищурился и вредно ухмыльнулся. - Так что, господин непреклонный ты наш, идем представляться к маме с бабушкой? – легкомысленно поинтересовался он. Гор застыл и уставился на него. В его широко раскрытых глазах читалось что-то похожее на ужас. - Гор, - усмехнулся Давид. – Они действительно будут рады тебя видеть, и действительно вместе со мной. Эти старые перечницы, оказывается, давно все просекли. Опыт не пропьешь. Гор опустил чашку на блюдце. Она немного подребезжала, прежде чем успокоиться. Давид посерьезнел и опустил ладонь на его руку, без движения лежавшую на столе. - Они нас не убьют. Так, покусают немного, но любя, не до смерти, - ласково, убежденно и терпеливо сказал Давид. Гор опустил глаза, немного посидел и скованно кивнул. Давид усмехнулся, хлопнул его по руке и откинулся на спинку стула. – Кстати, позволь поинтересоваться, собираешься ли ты ставить свою мать в известность? Гор сжал челюсти и отвел глаза. - Та-ак, - протянул Давид. – Это значит «нет»? Или это значит, что ты собирался проделать то же, что я, то есть сообщить ей, не ставя меня в известность? «И эти люди запрещают мне ковыряться в носу». – Торжествующе закончил он. - Я не представляю, как она отреагирует, - глухо и очень неохотно признался Гор, глядя в стол. Давид открыл рот, собираясь сказать хоть что-то, закрыл его, помрачнел и также, как и Гор, опустил голову. – Мы не говорили на такие темы. – Гор дернул плечами. – Мы вообще толком не говорили. Все хваленое красноречие враз покинуло Давида. Все, что он мог – это открывать и закрывать рот. - Можно не говорить, - осторожно предложил Давид. Ответом ему был гневный взгляд Гора. - Да что ты говоришь? Сам ты не можешь унижать своих и выкладываешь все как на духу, но я должен молчать в тряпочку? – вскинулся он. Давид отодвинулся назад, подозрительно глядя на него. - Ну хорошо, что ты предлагаешь? – осторожно спросил он. Гор развел руками. - Ты же у нас великий сердцевед, ты и посоветуй, - желчно отозвался он, вставая. Давид недовольно фыркнул. Гор направился к двери, но остановился и повернулся к Давиду, угрюмо смотревшему в сторону. – Завтра пойдешь со мной в гости с целью просить руки и сердца? - Лучше не завтра, - тихо пробормотал он. - Почему? - Кто его знает, как она отреагирует. С понедельника на вторник она может не успеть оклематься, и во вторник пойдет на работу с опухшим лицом. Зачем это надо? Лучше в субботу, что ли. - Хорошо, в субботу, - четко, с легкой улыбкой отозвался Гор, не спуская глаз с Давида, упорно отводившего от него взгляд. Тот встал и начал убирать посуду со стола, упорно стараясь держать лицо в тени. – Только не говори, что струсил, - насмешливо произнес он. - Что ты несешь, - вяло огрызнулся Давид и наконец посмотрел на него. – Пойдем спать, что ли. Мне все-таки на работу. Давид прибыл на работу в растрепанных чувствах. С одной стороны, он был счастлив, он ощущал себя полностью на своем месте, не сомневался в том, что не то, чтобы правда, но бытие на их стороне. Но перед тем как выйти из машины и пройти к себе в кабинет, Давид уставился на себя в зеркало. Вид у него был отрешенный, и улыбка упорно не хотела натягиваться на лицо. При этом что Давида беспокоило, он понять не мог. День был спокойным, несколько раз к нему врывалась бухгалтерша с требованием немедленно – немедленно!!! – разбираться с фининспекцией, которая просто просила совсем мало сведений, причем несрочно; а потом она расстроенно, чуть ли не со слезами на глазах жаловалась подчиненным, что Ароновский сегодня явно от спермотоксикоза страдает, после того как он объяснил ей, не особо выбирая выражения, что слушать мало, надо еще и слышать. Секретарше понадобилось заняться маникюром за полчаса до обеденного перерыва, и она почему-то обиженно вытянула лицо, когда обычно благодушный Давид рыкнул на нее, чтобы та занималась на работе работой. После обеда, когда Давид понял, что желание что-нибудь размолотить, и лучше бы это была чья-то морда, становится непреодолимым, он сбежал на лучшую психотерапию, которую только можно было придумать. Он сбежал с работы, сославшись на необходимость просто срочно поговорить лично с мэром, заглянул в супермаркет, купил три килограмма яблок и погнал в конный клуб. Яблок флегматично жевал сено, но, опознав Давида, радостно всхрапнул и приветственно взмахнул хвостом. Давид подсунул ему под нос первое яблоко. Яблок первым делом ткнулся ему в плечо. - Пошли погуляем, что ли, - угрюмо сказал Давид. Яблок закивал головой. Прогулка была непохожа на остальные – Яблок стриг ухом, прислушиваясь, но вопреки привычке не слышал привычных душеизлияний, на которые был так горазд Давид. Он даже морду повернул, чтобы убедиться, что ничего не слышит. Но Давид шел рядом, молча, загребая ногами снег, глядя в сторону и угрюмо думая о чем-то своем. Яблок ткнул его мордой в плечо. Давид вздрогнул и недовольно отмахнулся. Яблок недовольно заржал – уж от Давида он такого обращения не ожидал. Давид остановился и вздохнул. Развернувшись к лошади, он сказал: - Нечего зубы скалить. Сейчас до пролеска дойдем, получишь свое яблоко. Яблок в ответ недовольно захрапел. Он вроде не голодный, что ему пытаются рот заткнуть. Давид прислонился к стволу дерева. Яблок довольно вышагивал перед ним, обнюхивая ветки и зарываясь время от времени носом в снег. Давид натянул поглубже шапку на уши, всунул руки в карманы и уставился на небо, пытаясь хотя бы определить, что его гложет. - Ну вот скажи мне, что не так? Гор тут, он не просто тут, он тут со всеми потрохами, он у меня, почти не злой, даже откровенничает, что не так, а, Яблок? – глухо спросил Давид. – Почему мне так неуютно во всей этой ситуации? Яблок остановился и взмахнул хвостом, мол, примерно там я видел твои проблемы, когда так снег хрустит. Давид усмехнулся. - Хорошо тебе, однако. Вроде и не мерин, а всех этих проблем с кобылками явно не знал, - он заулыбался куда более радостно, когда Яблок самодовольно, как ему показалось, вскинул голову и игриво зашевелил ушами. И Давид осекся. Он застыл, глядя поверх Яблоковой головы. Его лицо было безмятежным и почти каменным из-за устремленного то ли бесконечно далеко, то ли вглубь себя взгляда. - Я идиот, - после долгой паузы признался Давид. – Я сам дурак и его за дурака держу. Что-то я действительно слишком увлекся ролью барчонка, Яблок. С чего-то решил, что у него до меня жизни не было. И что мне делать, друг? Яблок развернулся к нему и оскалил зубы. Давид достал еще одно яблоко, и пока конь мерно хрустел им, похлопал по морде, обошел его, поправил попону, проверил ноги и сказал: - Ну что, трогаем обратно? Чтобы прочистить мозги, Давид давным-давно открыл для себя уникальный и универсальный способ: чистить денник. Не знаешь, как поступить – чисти денник. Не знаешь, как себя вести с кем-то – чисти денник. Не знаешь, что ты за гад такой – чисти денник. Яблок ходил по проходу, здороваясь с соратниками, Давид сбросил все до майки, натянул огромные резиновые сапоги прямо поверх костюмных брюк и добрых два часа усердно выгребал опилки, драил пол чуть ли не до зеркального блеска, посыпал его свежими слабо-ароматными опилками и ставил ведра и кормушки на место. - Яблок, заходи давай! – крикнул он наконец. На его лице появилось что-то вроде азартной улыбки. Яблок торжественно прошел мимо него, клацнул зубами рядом с плечом, получил ладонью по крупу и неторопливо развернулся в деннике. – Ну, я пошел сражаться, красавец. Гор обнаружился сидящим в гостиной, с лэптопом на коленях, кружкой с чаем – пакетированным, чуть не фыркнул Давид, откуда только приволок? – и желанным. - Я в душ, - сказал Давид из дверного проема. – Был на конюшне, пахну как конюшня. Скоро буду. Гор лениво кивнул. Этот щеголь даже дома дефилировал в отглаженных брюках, мокасинах и джемпере. Гор, в своих старых тренировочных штанах и не менее старой майке испытал желание спрятать ноги поглубже под стол. Давид поставил поднос с кофейными чашками, кофейником и парой розеток на стол и уселся напротив. - Прошу. Поужинаем чуть попозже. А пока надо поговорить, - хладнокровно сказал Давид. Гор сжал зубы и нахмурился. Не слишком приятной звучала фраза; пару раз он нарывался на нее от своих относительно постоянных партнеров и партнерш. То, что следовало за ней, восторга ни с какой стороны не вызывало. - О чем? – угрожающе произнес он. - О том, что дальше, - невозмутимо сказал Давид. Гор уставился на него. Опустил глаза, подумал, снова уставился. - Что значит «что дальше»? – в недоумении переспросил он, подозрительно глядя на Давида. Давид развел руки. - То и значит, - терпеливо повторил он. – Ты ведь не собираешься переезжать? Так? Гор помедлил и кивнул. - Я тоже. И что будем делать? – дружелюбно поинтересовался Давид. - Тебе мало, что мы.., - Гор осекся и отвел глаза от восхитительно спокойного Давида. Неожиданно спокойного Давида. Он пожал плечами. – Ты вообще чего хочешь? - А я знаю? – любезно сказал Давид. – Не поверишь, я не знаю. У меня совершенно нет опыта в этих делах. Как ухаживать, знаю, как сбегать, знаю, как вместе жить, не знаю. Что делать будем? Гор снова удивил его. Не отделался легкомысленным: «А я откуда знаю?», - а закусил губы. А сам Гор в это время размышлял о том, что никогда не замечал, никогда не задумывался, до какой степени Давиду необходимо следовать условностям. Он способен хорошо себя чувствовать, только если существуют определенные рамки, в которых ему предстоит действовать, только если он знает наименования тех действий, которые предстоит предпринимать. Сам Гор не сомневался в том, что он никуда от Ароновского не денется, всегда будет рядом, всегда будет возвращаться, пусть и нужно ему что-то ослепительное, великолепное, далекое-высокое. Но ему все эти достижения ни в какую не сдались, если не будет Давида, с которым можно поделиться восторгом, самодовольством, даже хорошо отмассированным тщеславием в случае успеха, либо раздражением, злостью или обидой в случае неудачи. Но зачем это еще и называть – тут Гор недоумевал. Ему эти сантименты были чужды. Куда важней было знание того, что они вместе. - Должен ли я понимать твое молчание, мой дорогой Игорь, как знак того, что у тебя как раз эти знания, полученные опытно, наличествуют? – учтиво поинтересовался Давид, напряженно следя за ним. Гор поморщился и отвел глаза. - Крайне краткосрочные и негативные, если тебя это успокоит, - сухо бросил он. Помолчал и осторожно начал: - Возвращаться я не собираюсь. У меня там работа. – Он изучал Давида сощуренными глазами, боясь вспышки негодования, воздетых рук, криков: «Я так и знал», обвинений. Давид лишь кивнул, нисколько не изменившись. – Ну не знаю я! – в отчаянии воскликнул он и сам воздел руки. – Вот не поверишь, не знаю. Давид вздохнул и спросил глубоким и немного отчужденным голосом: - Что ты не знаешь, позволь узнать. Что дальше делать? - Нет, - рявкнул Гор и замолчал, угрюмо посапывая. - Как это назвать? – осторожно спросил Давид и предположил: - Гостевой брак? – Его голос неожиданно потеплел – самую малость, совсем незаметно. Но чувства Гора были обострены, обнажены, и он слышал куда больше, чем хотел. Он слышал, как застыло и снова забилось, весело и радостно сердце Давида, как вдруг посветлело в комнате, как мысли заструились ровной и ласковой рекой; он чуть ли не вживую представил, как Давид планирует перестановку в спальне, чтобы им обоим было достаточно места. И дурацкая мысль: а пусть бы он и в его квартире в Москве ремонтом занялся, раз ему так в удовольствие? - Гадко звучит, Ароновский, - поморщился Гор. – Кольца, брачные сертификаты, церемонии обручения у подножия Гоби требовать будешь? - Тебе это надо? – хмыкнул Давид. – Мне достаточно твоего слова. Гор отвел глаза, чтобы этот гад с орлиным взором не увидел, как они подозрительно влажно блестели. - Оно у тебя всегда было, - совсем тихо огрызнулся Гор, надеясь, что Давид со своим музыкальным слухом его расслышит. Давид кивнул, усмехнулся и взялся за кофейник. - Взаимно, - тихо сказал он, опустив кофейник на стол, и только тогда поднял глаза на неотрывно глядевшего на него Гора. Неделя, которую выделил себе в качестве отпуска Гор, летела со страшной скоростью. Ему было патологически мало времени, которое он проводил с Давидом – тот так и не смог удрать в такой же отпуск или хотя бы взять пару отгулов, с работы сбегал пораньше, но этого было мало. Давид жадно выпытывал из него все подробности, даже малозначительные, о жизни, радостно улыбался, когда Гор рассказывал, куце, схематично, но рассказывал; высокомерно поднимал брови и придавливал к дивану, или кровати, или просто к стене и глушил раздражение жаркими ласками, когда Гор начинал закипать от навязчивого любопытства. Время от времени всплывала гаденькая мыслишка, что Давид фантастически опытен, и кто бы ему в этом подсобил? С другой стороны, сам он тоже немало мог противопоставить, а самым занятным в этом было то, что Гор не хотел. Насколько он настаивал на доминирующей роли в предыдущих отношениях любой интенсивности, длительности и доверительности, настолько это не нужно было ему сейчас. Давид с увлечением, которое было в нем так знакомо Гору и которое время от времени перерастало в настоящее упоение, наслаждался им – другого слова Гор подобрать не мог. Для Давида не было запретов и препон, он с ошеломляющей тщательностью изучал все реакции Гора на любые ласки, с готовностью пробовал все новые в общем, был готов на все и даже больше, и его физическое, физиологическое красноречие было красноречивей любых слов. Иногда, когда Давид засыпал, надежно обняв его и прижавшись к нему, Гор думал обо всем этом, и странное убеждение крепло в нем: в таком красноречии, в такой щедрости Давида оказывалось слишком мало от прошлого и слишком много от них самих, от их отношений, это Гор сподвигнул Давида на такую искусность, и его нежелание противопоставить ничего взамен – никаких попыток подмять Давида, навязать свою волю, свою технику, свое видение – было лучшим и ответом и самой большой благодарностью. Гор позволял Давиду делать с ним все, и это было с его стороны высшим доверием. Хотелось как-то дать понять это самому Ароновскому. Только, наверное, еще не время. Может, чуть позже. Но Гор обязательно скажет, раз Давиду так важны ритуалы. Гор даже шел на невероятные подвиги вроде совместных завтраков, обедов и ужинов, терпел сервированный по всем правилам стол, хотя сам прекрасно обошелся бы и простым бутербродом побольше. Он почти не сомневался, что никогда и ни с кем не сможет ощутить такое бесконечное удовлетворение, что никому не позволит повторить такое уютное сидение в столовой зоне, друг напротив друга, отделенным от Давида свечами и кокетливыми и каждый день новыми бутоньерками – воспитание мамы с бабушкой, не меньше. Почему-то именно тогда становилось куда легче делиться. Даже в постели, валяясь, отдыхая, лениво и совсем не эротично поглаживая друг друга, они не были настолько откровенными. Или это казалось Гору? София Михайловна и Нонна Александровна предсказуемо затребовали их обоих. Гор подчинился, но ему было даже не страшно, ему было жутко. Одно дело заглядывать к ним, зная, что Давида там не предвидится, и совсем другое – идти туда вместе с ним, да еще и в ином, неортодоксальном статусе. Гор искренне надеялся, что ужас, который он испытывал, на лице не отразится, Давид его не заметит и не начнет подбадривать. Хотя этот хмырь и сам изрядно нервничал. Долго топтался перед дверью, избегая глядеть на Гора, долго искал ключи и пару раз поднимал руку к звонку и снова опускал ее. - Ну? – зло процедил Гор наконец. – Ты так и будешь из себя целку разыгрывать? Звони! Давид со злостью хлопнул по звонку. - Придурок, - прошипел он в сторону Гора. К немалому удовлетворению последнего, руки Давида ощутимо подрагивали, когда он вставлял ключ в замочную скважину. Хотелось сказать что-то пошлое и ядовитое про все эти замки и скважины и значительно большую ловкость Давида в иных обстоятельствах, но не хватало еще отгрести от Давида прямо на лестничной площадке – тот, пребывая в раздрае, мог и влепить знатную оплеуху. София Михайловна и Нонна Александровна были искренне рады видеть Гора, ворковали над ним, как надо вновь обретенным (после долгой болезни, плена, неудачной экспедиции в лесах Амазонии...) членом семьи, и безжалостно гоняли Давида то за еще кофе, то за еще коньячку, и фруктов на столе было мало, и канапе надо было еще наделать. Давид скрежетал зубами, бесился, но послушно исполнял их очередной каприз. Дамы провожали его лукавыми взглядами, переводили невинные глаза на Гора и продолжали расспрашивать его о житье-бытье. - Неужели вас совершенно не волнует, что я изменил свой статус? – наконец возмутился Давид. - Мальчик, я не вижу ни одной причины для волнения, - невозмутимо отозвалась София Михайловна. – Гор надежный товарищ, самостоятельный, что в случае с тобой немаловажно. Так что не пыхти и не ставь телегу впереди лошади, поговорим об этом лет через двадцать. Ну или если появятся существенные причины для волнения. - Например? – недовольно буркнул Давид. - Кровопролитья, - мечтательно произнесла Нонна Александровна. София Михайловна согласно закивала головой. У Гора вытянулось лицо. Давид лишь тяжело вздохнул. - Вы боевиков, что ли, пересмотрели? – вяло огрызнулся он. Но общаться стало куда легче, даже Гор расслабился. Он все-таки отпрянул, когда Давид привалился к нему поудобней и положил руку на плечо; Давид лишь закатил глаза и уселся ровно. Нонна Александровна только улыбнулась мимолетно. В прихожей Гор посмотрел на прощания в этой семье с другой стороны. Давида – и в куда меньшей степени Гора, обхлопали, обняли, даже за нос ущипнули, он напоследок обнял маму и бабушку и чмокнул каждую из них в щеку. Простое формальное рукопожатие Гора было неуместным, с его точки зрения, на фоне такого буйства интимных прикосновений, но никто из остальных ни словом, ни полсловом не дал понять, что недоволен. Напротив, их отпустили, только истребовав из Гора обещание обязательно заглядывать, которое он с готовностью дал. Эта идиотская, с точки зрения Гора полчаса назад, попытка Давида обнять его была на самом деле более чем естественным проявлением своего расположения. Увы, Гор был не настолько раскрепощен, да еще и перед женщинами, по отношению к которым он не мог не ощущать свою вину. Вернувшись домой, Гор долго стоял у двери. Давид подошел к нему, обнял и уткнулся лицом в шею. Он облегченно вздохнул. - Я себя как осел вел, - тихо прошептал Гор, прикрывая глаза. - И что в этом нового? – мгновенно отозвался Давид. Гор хлопнул его по ягодице и буркнул: «Придурок». Давид засмеялся. - Все в порядке, - сказал он. – Все в полном порядке. И Гор поверил ему. А еще мать. Когда Игорь позвонил ей и сказал, что придет в гости, и не один, а с Давидом, она очень удивилась, но сказала, что будет рада их видеть. Гор нервничал все время до субботы, думал о том, чтобы поступить так, как Давид, но не мог найти в себе достаточно смелости. Давид, напротив, был совершенно спокоен. Чуть более молчалив, чем обычно, но скорей потому, что на любую фразу, которая могла быть сказана не так, Гор реагировал крайне агрессивно, а предсказать, какая фраза будет воспринята как не так сказанная, было почти невозможно. И Давид помалкивал. Но он решительно настоял на том, чтобы вести машину, не доверяя заметно нервничавшему Гору, вел ее уверенно и совершенно не обращал внимания на тихо закипавшего Игоря, который жаждал повода наброситься на него. Он вообще был удивительно собран и настроен не просто на сражение – на победу. Остановившись у дома, он повернулся к Гору и сказал: - Мы можем не идти. Гор набрал воздуха в легкие, чтобы заорать на него, но Давид очень ловко ввернул до этого: - Но тогда все твои вопли о том, что ты ее уважаешь независимо оттого, что она за человек, яйца выеденного не стоят. Узнав об этом через пару месяцев, она будет уязвлена куда больше. - Придурок, - зло огрызнулся Гор и вышел из машины. - Повторяешься, Воронцов, - легкомысленно бросил Давид. – Пошли. Маргарита Сергеевна была рада принимать господина Давида Ароновского в своей скромной квартире, расстаралась по этому поводу торжественным обедом, но вела себя неловко и цели данного визита не понимала. Игорь держался слишком отчужденно и вел себя также неловко, как и мать. Давид же был сама учтивость; он делал положенные комплименты, вел себя положенно вежливо, в общем обеспечивал М.С. знакомую ей зону комфорта. Она постепенно успокаивалась, расслаблялась и даже начала улыбаться относительно естественно. Давид ковырялся в «Оливье» и заставлял себя взять еще один бутерброд с красной рыбой, поощряюще при этом улыбаясь. Гор молчал. - Мама, - наконец сказал он, и Давид отложил вилку, услышав в совсем чуть-чуть неровном голосе Гора решимость. – Мы с Давидом... – он запнулся, подбирая слова. Сглотнул. Продолжил: - вместе. Маргарита Сергеевна моргнула. Моргнула еще раз. Перевела взгляд на Давида, смотревшего на нее внимательно и с надеждой. Затем посмотрела на Гора, в чьем взгляде явно читалось что-то похожее на отчаяние и смирение. - То есть как это... – Она задохнулась, но упрямо повторила: – «Вместе»? Вместе – как,.. как... пара? Ее голос дал петуха. Она посмотрела на Давида, не мрачневшего, смотревшего на нее внимательно и по-прежнему с надеждой. На Гора, который отвел глаза и боялся посмотреть даже на Давида. Она поводила рукой от Гора к нему. - У вас же всегда подруги были, - отчаянно цепляясь за призрачную надежду, сказала она. - Не только, - зло огрызнулся Гор. Давид предупреждающе посмотрел на него, но промолчал. - И как вам... вместе? – тихо спросила она, не обращаясь ни к кому особенному. - Сложно, - ровно и мягко сказал Давид. – Очень сложно. Гор не подарок, я тоже. Маргарита Сергеевна кивнула, взяла вилку, повертела ее, снова отложила и встала. - Извините, я сейчас, - тихо сказала она и неловко обошла стол, стараясь держаться от Давида подальше. Гор тихо скрежетал зубами, а Давид был странно спокоен, тихо улыбаясь ему. - Чего ты скалишься? – прошипел Гор. – Смешно? - Нисколько, - пожал тот плечами. – Но если бы она была убежденно против ТАКИХ отношений, то мы бы уже шли к машине, все в оливье. Ну или как-то так. Гор посверлил его взглядом, затем резко встал. Ни слова ни говоря, он пошел на кухню. Мать стояла у окна, обхватив себя руками. - Мама, - тихо начал он. – Если бы я мог иначе, я бы сделал иначе. Но я не могу. Понимаешь? Она покивала головой. Гор сделал шаг ей навстречу, но подойти еще ближе не решился. - Ты все-таки молодец, - неожиданно сказала она через плечо. – Я бы никогда не решилась. У Гора отвисла челюсть. - Э? – только и выдавил он. Маргарита Сергеевна засмеялась. - Нет, не в этом смысле. Я бы не смогла быть верной себе и не оглядываться на других. Мне хотелось, чтобы как у людей и лучше, чем у людей. – Она дернула плечами и замолчала. – Чтобы быть себе верной, речи не шло. Вон, вышла замуж, хотя не хотела. Поступила в педвуз, хотя хотела на машиностроение. Ношу каре, хотя хочу ежик. И здоровые кольца в ушах. – Она снова помолчала. – Так что все в порядке. Она вытерла слезы и наконец повернулась к Гору. Он осторожно сделал еще шаг и коротко и неуклюже чмокнул ее в щеку. - Спасибо, - тихо сказал он. Она прижалась лбом к его плечу. Давид встал, когда они вошли, пододвинул за Маргаритой Сергеевной стул и изучающе посмотрел на Гора, бледного, но успокоившегося. Он стал рядом с ней, нагнулся и осторожно коснулся ее щеки, а затем уселся с невозмутимым видом. Маргарита Сергеевна улыбнулась дрожащими губами. - Как насчет кофе? – светским тоном поинтересовался Давид. – Я могу сделать. Собираясь уходить, Давид обратился к Маргарите Сергеевне, повеселевшей после кофе с коньяком и десерта: - Надеюсь, что вы не держите на меня зла. Это не всегда можно контролировать. В нашем случае двадцати с хвостиком лет оказалось мало. – Он помолчал. – Возможно, вам хотелось бы послушную и достойную невестку и внуков, и мне очень жаль, что это желание так и не исполнится. Но я обещаю быть хорошим зятем. - Скорее невесткой, - тихо пробормотала Маргарита Сергеевна, покосившись на ярко-синий замшевый пиджак Давида и нежно-розовую рубашку. Пестрый галстук был всего лишь малозаметной вишенкой на торте. - Что?! – опешил Давид. Гор молча уставился на нее выпученными глазами. - Ничего, ничего, - отмахнулась Маргарита Сергеевна. – Суррогатное материнство еще никто не отменял, если что. Идите уже, идите, - добавила она, с трудом сдерживая истеричный смех, рвавшийся наружу. Гор вытащил Давида из квартиры. - Это что значит? – взорвался Давид на лестничной площадке. – Только потому, что я люблю яркие цвета, меня обвинить в женственности?! Ну и что, что я слежу за модой и ухаживаю за собой, что в этом особенного? Я никогда, слышишь, никогда не жаждал напяливать на себя бабские тряпки и вышагивать на каблуках! Я более чем доволен мужской модой и не понимаю, почему меня вдруг бабой обозвали. Гор помолчал и осторожно сказал, мучительно пытаясь облечь мысль в слова. - Речь не о тряпках, а о душевности. Ты как женщина отзывчивый. Чуткий. Тряпки ни при чем. Они вообще ни при чем. Давид, сбежавший на полпролета вниз, развернулся и уставился на Гора. - Ты женщин хорошо понимаешь, - пояснил Гор и беспомощно пожал плечами. – К трансам это никакого отношения не имеет. - Слушай, я более чем доволен тем, что я мужчина, и мне более чем достаточно носить мужскую, понимаешь – мужскую! – одежду. И яркие цвета не делают ее менее мужской. Понимаешь? И бабские тряпки я на себя не напялю! – угрожающе докончил он, величественно направляясь вниз. Гор молча шел следом. Давид остановился, развернулся и уставился на него. – Гор? – уставился он, глядя, как тот медленно спускается по лестнице и прячет взгляд. – Гор? – требовательно повторил Давид. - Это прикольно, - деланно-небрежно пожал плечами тот. Давид прижал его к стенке. - А поподробней? – жарко прошептал он, с наслаждением ощущая волны возбуждения. - Карнавалы в Венеции, в Таиланде вечеринки. Опять же в Москве в паре мест. Это прикольно, - как бы оправдываясь, добавил Гор. Давид усмехнулся и сделал шаг назад. Алчно прищурившись, он облизал губы и прошептал: - В Москве, говоришь? Удивишь меня?