Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

Месяц подходил к концу, и приближался день оплаты. Минхо начал переживать по этому поводу ещё за несколько дней, а накануне вообще почти полностью пал духом, потому что не был уверен вообще ни в чём. Если кабальник не устраивал в чём-то хозяина, если не смог за месяц доказать, что годен для исполнения всех требований контракта, то хозяин имел право и заплатить поменьше, и разорвать контракт полностью, выгнав нерадивого работника, и продлить контракт на совсем уж страшных условиях. Минхо был уверен, что Чан не станет держать его в чёрном теле, не станет требовать каких-то дополнительных услуг за плату, которую они оговорили. А вот разорвать контракт или заплатить гораздо меньше — Минхо и сам понимал, что, скорее всего, это будет справедливым. Потому что у него явно не получалось угождать хозяину, почти ни одно его задание он не выполнил достойно. Увы, роль отличного работника ему не удалась: хозяин был им почти всё время недоволен. Поэтому Минхо накануне дня расплаты долго не мог заснуть. И то, что Чан не пришёл вечером домой в обычное время и Минхо ужинал в одиночестве, а потом и лёг спать в пустом доме, тоже не добавляло ни уверенности, ни спокойствия. Нет, бета предупредил его: конец месяца, время закупок, подсчётов и расплаты не только с Минхо, но и с другими, наёмными, работниками. Минхо только кивнул, взял у Чана тарелку и, не глядя, поставил в мойку. Он и сам не мог сказать, почему у него так тоскливо сделалось на сердце от того, что Чан сейчас уйдёт — и до завтра он его не увидит. А тот потоптался ещё в кухне и, лишь поймав удивлённый взгляд Минхо, торопливо спросил: — А может, тебе что-то надо? Ну... там... Продукты? Минхо пожал плечами и покачал головой: — У нас всё есть, мы не так много потратили за эту неделю. Ты ведь почти ничего не ешь из того, что я готовлю. Так что... Он опустил голову, понимая, что тут же подкатившие к горлу слёзы обиды совершенно неправильны и не имеют права вырываться наружу. Он просто никудышный повар, и то, что его слова прозвучали невольно с такой обидой, — лишнее доказательство того, что работник из него плохой. И завтра, скорее всего, хозяин так ему и скажет. Но Чан вздохнул, подошёл к застывшему в этих своих мыслях Минхо, стоящему около печи: он делал вид, что рассматривает, подходит ли тесто для пирожков с капустой, которые Чан попросил напечь. Бета мягко коснулся плеча Минхо и тихо сказал: — Ты стал готовить гораздо лучше! То есть... Понимаешь, ты ведь и раньше готовил просто отлично, и любой другой это наверняка бы оценил! — Он легко погладил плечо юноши, который замер, с трепетом "вчувствываясь" в эту ласку. — Дело не в тебе, понимаешь? Просто мне на самом деле трудно угодить. Ты видишь: ты продержался весь месяц, а раньше... Наёмники бросали меня почти сразу. Самый долгий срок — две с половиной недели, а потом всё. Меня все бросали, никто не выдерживал. — Поэтому в этот раз ты взял кабальника — чтобы не смог бросить и сбежать? — тихо спросил Минхо. Рука с плеча тут же исчезла, а голос стал глухим и чужим: — Именно поэтому. Мне пора. Вечером не жди, я задержусь, ешь сам и ложись спать. И только когда Минхо, чуть вздрогнув от хлопнувшей входной двери, очнулся, он понял две вещи: во-первых, видимо, он снова обидел Чана, во-вторых, тарелка его была пуста: Чан съел омлет, приготовленный Минхо, — по полщепоти тёртого базилика и с десяток листиков петрушки на три яйца в порцию — до конца, не оставив и кусочка. Это было впервые. Но даже та короткая и яркая вспышка радости, которую он испытал, поняв второе, не смогло перекрыть полностью тоску от осознания первого. Он никогда не сможет понять этого бету. Он никогда не сможет ему угодить. Он просто бестолковый, забывчивый, невнимательный и тупой. Руки опустились, он еле справился с повседневной работой по дому. Вчера он не успел разобрать два тяжёлых сундука со всякой рухлядью на чердаке. Эта работа его немного заняла, отвлекла от тяжёлых мыслей: в сундуках было много старой одежды, которую Чан приказал вытащить из дома, хорошенько просушить и проветрить, а потом он будет решать, что с ней делать. Одежда была красивой, хотя и явно очень старой. На ней было много кружева, блестящих медных пуговиц, ткань была явно очень хорошей, с богатым рисунком, а кое-где вообще красовалась ручная вышивка. Минхо с восторгом рассматривал её, перебирал в тонких пальцах изящные кружевные вставки и рюши на рукавах. Он думал о том, откуда такая одежда у пекарей, которые, возможно, и были богатыми людьми, но куда в этом можно было ходить? Минхо вот бы точно не нашёл ей применения. Впрочем, ему вообще запрещалось выходить из дома. Внезапно сердце его болезненно забилось: папа... Минхо должен был каждый месяц навещать его, принося деньги, чтобы он мог жить. А ведь он не сказал об этом Чану. Или сказал? Нет, он точно не предупредил об этом. И в контракт это не занесли. Минхо мгновенно покрылся холодным потом. Как он мог забыть?! Как?! О самом дорогом, самом любимом человеке? О том, ради кого, собственно, он и живёт, и работает, и терпит всё, что терпит! И что теперь делать? Ну, если Чан решит разорвать контракт, то понятно, такого вопроса не будет стоять. От мысли об этом у Минхо что-то оборвалось в сердце, и он, прижав ладони к лицу, зажимая себе рот, горько зарыдал. Снова один... Снова искать что-то, терпеть похотливые взгляды, потные руки на теле, зловонное дыхание и грязные слова в уши. Нет, он не выдержит, не выдержит! Да, конечно, здесь ему было тяжело, да, он ревел в подушку — неблагодарная дрянь! — он скрипел зубами и злился втайне на своего хозяина — такого холодного и жестокого к его работе, такого страшно придирчивого и иногда непонятного, пугающего своими внезапными вспышками гнева на дне тёмных глаз-омутов. Такого чаще всего спокойного, такого уверенного, такого... заботливого, доброго, чистого! Такого прекрасного! И больше никогда Минхо такого не найти! Потому что он не смог толком показать себя тому, кто был лучшим человеком в жизни Минхо — после папы! А папа... Если Чан, вопреки здравому смыслу, всё же даст ему ещё хотя бы один шанс, как ему сразу сказать, что Минхо нужны пять дней, чтобы отнести деньги папе и хоть немного согреться у него душой, почувствовать себя хоть немного любимым и нужным человеком. Ведь это каждому нужно! Каждому! Новый приступ рыданий тряс плечи Минхо, он подвывал, размазывая слёзы по и так мокрому лицу, хватался за свои волосы в стремлении сделать больно себе — такому нелепому, глупому, безответственному омеге, который сам поставил себя в безвыходное положение! Слезами горю не поможешь. Минхо всегда следовал именно этому правилу и сейчас расклеился только потому, что вокруг него был Дом Чана. Тёплый, большой, знакомый. Минхо столько раз за этот месяц ухаживал за этим домом. Он неплохо его изучил: дом был прекрасен, потому что был напоен мягкой уверенностью счастья. Когда-то жившего здесь счастья, если быть точным. Потому что явно в нём в последнее время жили одиноко и не очень весело. Поэтому Дом принял Минхо с радостью. Он быстро приходил под его руками в отличное состояние — и только острый взгляд и вредность его хозяина могла отыскать в стараниях Минхо изъян. Но у омеги было ощущение — стойкое и странное — что в этом их противостоянии с Чаном Дом был на его стороне. Он одаривал Минхо тёплыми и приятными запахами — как, например, запах скошенного луга, когда Минхо засыпал в тёплых объятиях Дома. Он прятал от Чана то, что Минхо не успевал к его приходу сделать, отвлекая какими-то деталями: то непонятно почему упавшей на пол салфеткой, то сброшенной со стола порывом ветра из неожиданно распахнувшейся форточки бумажкой с какими-то там записями. И Чан послушно отвлекался, а Минхо успевал дотереть, домыть, дорасставлять. Хозяин всё равно к чему-то да привязывался, но хоть явные косяки удавалось скрыть. И поэтому на чердаке этого дома, как будто в ласковых руках друга, Минхо позволил себе такую слабость — разреветься, разнюниться полностью, лежать на полу, пряча лицо в мокрых от слёз ладонях, и выть, выть, выть, умоляя кого-то — непонятно кого: "Помоги мне! Ну, помоги же мне, помоги". Может, он обращался к самому Дому. Может, ещё к кому-то. Долго ли он вот так лежал, предаваясь своему отчаянию, Минхо не знал. Очнулся, когда в узкое окошко чердака заглянуло закатное солнце. День клонился к вечеру. Последний, наверно, день в этом прекрасном доме Минхо потратил на рыдания. Он встал, покачиваясь. У него болела голова, его мутило, ему было очень плохо. Но он осторожно взял охапку вынутых из первого сундука вещей, спустился во двор и стал развешивать их на заранее натянутые для этого между двумя деревьями верёвке. Делал он это бездумно, мысли его были далеко. Он поужинал без аппетита и, тщательно, как всегда, убравшись в кухне, пошёл в свою постель. Опустил голову на подушку, и слёзы снова наполнили его глаза. У него, наверно, никогда в жизни не будет такой чудесной подушки. У него, наверно, в жизни вообще больше ничего хорошего не будет! В этот раз у скошенного луга был привкус малинового вина. Минхо ненавидел алкоголь — по личным причинам, ведь большинство пристававших к нему хозяев были полностью или частью пьяны — но здесь... Вино чуть отдавало в голову, кружило её и грело Минхо. Ему было ужасно уютно в объятиях этого запаха, он был ласковым, он гладил его волосы и трепетал около шеи нежной бабочкой. — Не уходи... Прошу... Не уходи, не бросай меня... Ты самый лучший... Я не смогу без тебя... Прими меня... Омежка, мой омежка... Минхо... Мой Минхо... Душа моя... Сирень моя нежная... Минхо таял от этого шёпота, он растворялся в этом запахе, в этом тепле и понимал, что не хочет просыпаться, что больше всего на свете мечтает остаться в волнах этого скошенного луга навсегда. Странно, конечно, что у запаха были губы — твёрдые, горячие, сладкие. Они касались губ Минхо, но он никак не мог поймать их, хотя тянулся к ним: ему ужасно хотелось остаться в этом миге — когда эти губы нежили его приоткрытый рот — как будто дарили ему своё душистое дыхание, поили его ветром лугов в оправе из остро-малинового аромата. Нет, он не хочет просыпаться, не хочет! Пусть это длится вечно. Он не хочет терять это ощущение — тепла и нежности. Так иногда на него смотрел Чан. Горячие тёмные омуты тут же встают перед Минхо — и тянут к себе. От них пахнет травой. Травой в закатной росе. И немного — сиренью... его собственной сиренью. Но ведь ты не пахнешь, Чан... Чан... Чан... Не прогоняй меня, Чан... Холод внезапно накинул на него свои белые, чистые одежды — он снова один. Минхо очнулся от сна и долго пытался понять, что происходит. Он сел на своей постели. Вокруг царила тишина, и только в распахнутое окно врывался тёплый весенний ветер. Странно, он точно окно закрывал, когда ложился спать. Минхо подошёл к нему, чтобы закрыть. По саду медленно и лениво скользил лунный свет, окатывая деревья серебром и делая их волшебно красивыми. Омега засмотрелся на эту вечную любовную игру ночи с Луной и вдруг услышал в глубине дома шум. Сказать, что он испугался, — ничего не сказать. "Воры! — мелькнула первая мысль. — Надо защитить дом Чана!" Он быстро оглянулся в поисках чего-нибудь подходящего. Но в его комнате точно ничего такого не было. Поэтому он решил, что найдёт себе оружие в доме. Шум повторился: там кто-то явно упал, ругаясь и проклиная тех, кто поставил на его пути стулья. И Минхо с облегчением узнал голос Чана. Не думая ни о чём больше, он быстро выбежал из комнаты навстречу своему хозяину. Тот стоял посреди большой комнаты, в которой, как бета ему рассказывал, когда-то его семья принимала гостей. В руках у него было несколько вещей из тех, что Минхо вывесил вечером на проветривание. Он покачивался и что-то бормотал про себя, очевидно, не понимая, что делать с этими вещами и зачем он их вообще притащил с собой. А по комнате плыл лёгкий и ненавязчивый запах малинового вина. Минхо остановился как вкопанный и замер, внюхиваясь тревожно и страстно. Но нет, только алкоголь. Никаких скошенных трав. "Понятно, откуда у меня такие сны", — грустно усмехнулся Минхо. А потом его пронзила мысль о том, что Чан просил никогда ему не наливать алкоголя, потому что он его не переносил. Но... — Мин... хо... — внезапно произнёс Чан. Омега вздрогнул и перевёл на него взгляд, делая невольный шаг к покачнувшемуся Бану. Но тот вдруг выставил руку вперёд и испуганно зашептал, еле связывая слова: — Я разбудил? Э... Нет, это не то... не то, что ты поду...ик... Мин... хо! Иди к себе! Я... ик... Я выпил, потому что... ну, завтра же это... Ик... Минхо... солн... ммм... Иди к себе... — Я помогу тебе добраться до постели, — тихо сказал Минхо, делая к нему шаг. — Тебе же нельзя пить, сам же говорил. — Нельзя, нельзя, нельзя, — хрипло забормотал Чан. — Уходи, тебе нельзя здесь быть. Я не отвечаю за себя. Иди спи, омежка... мой оме.... Минхо, прошу... — Он снова отступил на несколько шагов и вынужден был прижаться спиной к стене. — Но как же... — Да уйдёшь ты?! Я опасен для тебя, глупец! — Рык Чана был таким оглушительным, гневным, страстным, что Минхо зажмурился и дунул в свою комнату, не помня себя от страха. Захлопнув за собой дверь, он вжался всем телом в постель, испуганно прислушиваясь к тому, что было за этой дверью. Честное слово, если бы он услышал там шаги, он точно выпрыгнул бы в окно. Но шагов не было. Ничего не было — только тишина. Сердце Минхо билось часто-часто, но страх был странным. Он был смешан с наивным и восторженным чувством. Рычание Чана потрясло Минхо, он никак не мог ожидать, что всегда такой рассудительный, холодноватый и очень мирный бета (ни разу он не сорвался на возмущённый крик, что бы ни делал не так Минхо) — что он может вот так... Он беспокоился о Минхо. Он боялся навредить ему! Он заботился о нём, даже будучи пьяным вдрызг. Вот это да! Минхо зажмурился и тихонько засмеялся. Он больше не боялся шагов за дверью. Чан никогда не сделает ему ничего плохого — в это он уверовал твёрдо.

***

Следующее утро началось с того, что в его комнату постучали. Он даже спросонья не сразу понял, что происходит, и какое-то время просто пытался проморгаться, глядя на эту дверь как на какое-то чудо. Но потом стук повторился, и он спохватился, вскочил, заметался по комнате, пытаясь одеться, потому что думал, что это Чан. Потом ему в голову ударило, что ночью, когда он пошёл на звук Чановых пьяных буйств, он вообще одеждой не заморачивался — так и ринулся к бете в чём спал: в тонких коротких штанах и широкой кофте без пуговиц. Он мгновенно покраснел, осознав это, и подумал: "Ну, понятно, почему он так на меня посмотрел. Теперь точно выгонит — такого распутного". Стук повторился, и к нему приложился голос — мягкий, низкий, очень глубокий и приятный: — Эй, там... Минхо? Я тебя слышу и чую, давай открывай. Я омега, можешь не наряжаться! Минхо замер на месте с продетой в нижнюю рубаху рукой. Омега? В доме у Чана — омега? Как-то болезненно трепыхнуло сердце, он сделал несколько неверных шагов и распахнул дверь. На пороге стоял невысокий, с Минхо ростом, мужчина. Минхо бы затруднился сказать, сколько ему лет. Он выглядел вполне молодо, но был явно гораздо старше самого Ли. И точно был омегой: нежный аромат цветущей акации, смешанный с тонким и изысканным запахом фиалковой настойки — явно альфий призвук — не давал ошибиться. Омега. Замужний, замужем давно. И, видимо, счастлив, раз акация не полностью забита спиртом настойки. Минхо быстро окинул растерянным взглядом лицо мужчины (нет, всё же, сколько ему лет?): красивый, лицо сердечком, острые скулы, пухлые нежные губы, большие выразительные глаза приятного шоколадного оттенка, а на щеках — веснушки. Честное слово! Чистые, нежные, как будто дождём весенним умытые и солнцем поцелованные — эти щёки могли свести с ума любого. Минхо невольно залип на них, и только насмешливый и очень низкий — что было просто поразительно для омеги такой миловидной внешности — голос вывел его из какого-то транса восхищения. — Этот дракон и впрямь держал тебя в своём замке слишком долго, омега! Что, давно не видел людей? Залипаешь, как на конфету! — Минхо дрогнул губами, стеснительно улыбаясь, и опустил глаза. А старший продолжил: — Меня зовут Феликс Ли. Ну, то есть официально Феликс Хван, но мы не будем сейчас говорить о таком печальном факте, как необходимость гнуться под альфу и брать его фамилию в браке, да, малыш? Минхо вытаращил на него глаза и приоткрыл рот, но Феликс не дал ему ничего сказать. — Меня прислал Чан. Он уехал... мм... на неделю где-то. Дней на восемь даже. — Как это, — упавшим голосом спросил Минхо. — А как же я? Феликс приподнял бровь и тонко улыбнулся. — А что именно тебя тревожит? Судя по его рассказам, ты должен быть рад свободе, которая тебе предоставляется. — Он умолк и поднял палец. — Если, конечно, ты захочешь продлить контракт. — Я? — удивился Минхо. — Разве я могу поступить иначе? — Понимаешь, — нерешительно сказал Феликс, вздохнул и потянул Минхо за руку, усадил его на постель и повернул к себе лицом. — Ты послушай и подумай о том, что я скажу. Время он тебе дал. Минхо растерянно смотрел в чудесные ясные глаза Феликса и слышал, как тревожно заходит стуком его собственное сердце. — Видишь ли, Минхо, наш Чан — очень хороший мальчик, он мастер своего дела, у него золотые руки, у него хватка такая, что любой бы позавидовал. Мы с мужем держимся за него именно потому, что точно знаем: с ним нам ничего не страшно. Он всегда и из всего находит выход с наименьшими потерями и наибольшей прибылью. В общем, как глава отцовского дела, как мастер — он бесценен. Но вот как с человеком... Ты и сам увидел, что он иногда просто невыносим. Мы с Хёнджем привыкли, мы умеем отличать его по-настоящему ценные требования от того, что требует от нас его невозможное, неправильное... — Феликс замялся и продолжил чуть тише: — ...болезненное стремление к совершенству. Он не видит, когда надо остановиться, он искренне не понимает, что плохого в том, чтобы повторять бесконечно в поисках идеального результата. Он беспощаден и жесток, когда дело касается его работы, но он таков не только с нами. Поверь, больше всего страдает от этой странности он сам. Он ищет рецепт идеального хлеба, чтобы переплюнуть мастеров прошлого. Он готов ехать за какой-то специей для своих булок за тридевять земель. Он может отправить в отходы партию калачей, если они подпеклись с одной стороны чуть больше, чем он считает правильным. На этот случай у него есть мы, мы его останавливаем, ругаемся с ним, игнорируем порой его требования, потому что соответствовать им невозможно. Он злится, он бесится, но отходит очень быстро. Он у нас самый добрый, поверь. Я вот, например, гораздо хуже: злой и при хорошей памяти. — Минхо нервно хихикнул, и старший тоже усмехнулся. — А Чан... Он прекрасный человек, просто ему не очень в жизни везло. Понимаешь? — Не везло? — удивлённо переспросил Минхо, захваченный рассказом. Он не понимал, к чему он затеян, но и не думал прерывать старшего: всё, что касалось загадочного беты, его интересовало едва ли не сильнее всего в жизни. — У него огромный дом, прекрасная пекарня, отличные друзья! Как же?.. — Он не может ни с кем ужиться, — нахмурился Феликс, — ты меня не слушаешь что ли? Он одинок, как Луна на небе! Да и то — у той есть звёзды, а у Чана... — А... вы? — со сжимающимся сердцем спросил Минхо. — Ну, мы... — Феликс кинул на Минхо тревожный взгляд. — Я не об этом одиночестве говорю. Просто в его доме не может никто выжить вот уже пару лет, с тех пор как умерли его родители и уехали братья и Сынмин. Глаза Феликса вдруг воровато забегали, и он в досаде прикусил губу. Минхо раскрыл уже было рот, чтобы задать очевидный вопрос, но Феликс его торопливо перебил: — Я вообще не об этом! Чан приказал мне передать тебе, что если тебе больше невыносимо жить у него, если ты больше не в силах сносить его закидоны и придирки, если ты хочешь — ты можешь быть свободным. Деньги он оставил на кухне на столе. Как вы и договаривались. И плюс пять монет за... — Феликс смешался, видимо, из-за того, как широко раскрылись от дикого изумления глаза Минхо. — Ну, ты, видимо, оказался ему по душе что ли. В общем, за терпение. Он сказал, что понимает, насколько тебе трудно и нисколько не обидится на тебя, запомнит только... — Тут Феликс зажмурился и стукнул себя ладонями по коленям. — Не могу! Не могу всю эту ерунду говорить! Всё это неправда! Всё это... Минхо! — Он схватил пребывающего в состоянии полного непонимания происходящего омегу за плечи. — Послушай! Да, с ним трудно, да! Я всё понимаю, ты не обязан, и никакой кабальный контракт это не исправит. Он не хочет насиловать твою волю, он... Этот дурачок слишком благородный! Просто поверь, на самом деле он очень беззащитный со своей этой пропастью проблем! Не бросай его! Не бросай, Минхо! Я расскажу, как можно ему противостоять! Он не такой уж и плохой! Он может доставать, он придирается и никогда не говорит "спасибо" или "молодец", но поверь... — Он что, хочет меня оставить? — задыхаясь, крикнул Минхо, перебивая этот поток горячей речи, лавой обжигающей его сердце. — Несмотря ни на что, он согласен дать мне возможность?! Феликс озадаченно посмотрел на чуть не плачущего младшего и неуверенно спросил: — А ты думал, что он выгонит тебя что ли? — Но я же ничего не могу сделать так, как он просит! — в отчаянии выговорил Минхо, хватая руки Феликса. — Я так стараюсь, я правда стараюсь! Но не могу! Не могу! Сказал ему, что отличный работник, а сам... — Судя по его восторженным рассказам, ты не просто отличный работник — ты идеальный работник, — тихо сказал Феликс. Минхо захлебнулся воздухом. Он, тяжело дыша, смотрел на начавшего мягко улыбаться старшего и умолял его мысленно: "Только не ври мне! Прошу! Ты же не шутишь? Скажи, что..." — Ты согласен продлить контракт? — Феликс снова сжал его плечи и заглянул в глаза. — Он просто внёс в него пункт, что ты можешь от него отказаться по истечении месяца. Можешь уйти. Потому что понимал, что тебе будет сложно, а держать силой не хотел. — Я не хочу уходить! — жарко воскликнул Минхо. — Мне нигде не было так хорошо, как здесь! Он вдруг понял, насколько откровенным признанием это прозвучало, смутился, отпустил руки Феликса и мучительно покраснел. — Я не хочу. Мне работать надо, работать, понимаете? — забормотал он, бегая глазами по полу. — У меня ведь папа... Он вспомнил о второй своей печали, поднял полные мольбы глаза на старшего, на губах которого играла мягкая улыбка, и тихо спросил: — Могу я уйти на пять дней? — Феликс нахмурился, и Минхо торопливо добавил: — У меня папа в Выселках живёт. Туда день пути и обратно. А там надо по дому помочь. Деньги отнести надо, чтобы ему было, на что кушать. Он не может работать, понимаете? Я должен! Я знаю, что контрактом это не предусмотрел, это моя вина, я не предупредил, но я не обманщик, я просто забыл, очень переживал тогда — и забыл. Я не... — Да иди, конечно, — спокойно прервал его Феликс. — Что за вопрос. Не думаю, что Чан будет против. Если только пять дней, ты успеешь вернуться до того, как он... мхм... вернётся. — Феликс слегка покраснел и кинул на Минхо виноватый взгляд, прикусил губу, явно о чём-то раздумывая, а потом сам себе кивнул: — Ладно. Всему своё время. Уходи сегодня и не вздумай задерживаться. Пять дней. И давай договоримся, что всё же Чану мы о твоей этой прогулке не будем прямо с порога рассказывать, ладно? Может... — Феликс снова кинул на него виноватый взгляд. — ...он и не будет так уж рад, что я отпустил тебя из дома. Но папа — это святое, так что... Всё равно у него уже не спросишь. Поэтому иди. — Спасибо, — прошептал счастливый Минхо и чуть не кинулся на омегу с объятиями, но удержался — постеснялся. Феликс внимательно следил за ним глазами, пока Минхо суетливо собирал вещи в дорогу, а потом, когда тот уже был на пороге, вдруг остановил, спросив: — А у тебя... Минхо, у тебя там, в Выселках, точно только папа? Минхо удивлённо посмотрел на него: — А кто ещё? — Ну... — Феликс смутился. — Ты как на крыльях летаешь, собираясь туда. Может, там у тебя альфа есть? Минхо тут же скривился в отвращении. — Нет! Как вы могли такое обо мне подумать! Только не это. Феликс удивлённо качнул головой: — Почему? А что не так с альфами? — Всё не так, — решительно ответил Минхо, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Ненавижу альф. Всех. Мерзкие, грязные, похотливые существа! Мучители. Ненавижу! Как можно вообще на них смотреть после... Вот тут пришла его очередь прикусывать в досаде губу: он точно не собирался этого говорить. Это всё распирающая его грудь радость виновата, это она совсем затуманила ему мозги. Он торопливо стал кланяться Феликсу, бормоча: — В общем, нет у меня там никого. Только папа, понимаете? Мне надо идти, спасибо, спасибо, спасибо вам за всё, господин Хван! — Тут ему пришла в голову мысль, от которой его прошиб пот, и он снова мучительно покраснел: — Я... Знаете, когда я об альфах говорил, ваших мужа и сына не хотел обидеть, я уверен, что они не такие! — Он умоляюще заглянул в засветившиеся откровенной насмешкой глаза Феликса. — Мне и Чан говорил, что всё от человека зависит, но я просто не встречал ещё не то что хорошего альфу — даже просто нормального. Но ваша семья, я уверен... — Я понял, понял, не содрогайся, — покачал головой Феликс. — Беги. И деньги не забудь! Минхо подпрыгнул от радости, развернулся на одной ноге и дунул в кухню. Жалостливого и растерянного взгляда Феликса он не увидел. И не услышал, как с тревогой шепчет омега имя Чана.

***

Папа встретил его со слезами на глазах. В этот раз Минхо не было около двух месяцев, так что мужчина не просто соскучился по сыну: он ужасно боялся, что с его чудесным мальчиком, с его нежным и светлым омежкой что-нибудь случится в этом жутком мире, где столько зла и неприязни приходится ему видеть и выносить. Когда Минхо, наобнимавшись и зацеловав папины щёки и руки, торжественно выложил перед ним деньги — огромные для мужчины, привыкшего к постоянной бедности деньги — Ли Дохо (так звали папу Минхо) заплакал. Это были светлые и чистые слёзы счастья, они катились по его лицу помимо его воли, он вытирал их дрожащими пальцами, а они снова и снова набегали на его светлые от сияющей в них радости глаза, окружённые лучиками добродушных морщинок. Ранних морщинок, потому что вообще-то папа был у Минхо совсем не старым, но тяжёлая жизнь сделала своё дело, и выглядел он не очень хорошо. Часто плакал, особенно в последнее время, с ужасом прислушиваясь к каждому стуку в ворота, потому что боялся, что это принесли ему страшные вести о пропавшем сыне. Поэтому, когда он увидел Минхо живым и здоровым, его сердце переполнило такое счастье, что он еле на ногах удержался. А уж после того, как вслед за деньгами Минхо достал из своей сумы лёгкую и очень тёплую меховую жилетку, которую купил для папы на рынке в Заполье, большом городе, через который проходил, Дохо и вообще схватился за сердце: радость тоже иногда может отдавать болью, если она слишком сильная. Минхо кинулся к нему, но тот только замахал руками: — Нет, нет, Хо-я, котёнок, все просто прекрасно! Я просто так счастлив! Я так счастлив! — Он сжал сына в объятиях. — Не отпущу! Вот так вот сожму тебя и никуда не отпущу! — Он зарылся носом в волосы счастливо смеющегося Минхо и втянул воздух. — Чем-то ты странно пахнуть стал, котёнок, — удивлённо сказал он. А потом вдруг умолк, ахнув. Минхо кинул на него вопросительный взгляд, и Дохо нерешительно спросил: — У тебя альфа появился? Минхо передёрнулся и скривил губы и нос: — Фу, нет. Нет, конечно, папа, с чего ты взял? — Н-н-нет... Так, — растерянно пробормотал старший. — Видимо, показалось. Два дня Минхо был полностью счастлив. Он с наслаждением отмывал дом, который папа немного запустил, потому что из-за своих суставов не мог хорошо убираться. Он послал папу в лавки за продуктами, а сам обследовал погреб и крохотный ледник: им большой-то никогда и не нужен был, мяса у них в таких количествах, чтобы можно было его туда отложить, было один раз — и Минхо не желал вспоминать тот раз. Но теперь омега наказал папе купить и мяса, и овощей — погреб под домом был небольшой, но вместить мог достаточно. Правда, за запасом Минхо решил сходить сам, чтобы папу не напрягать. Он накормил своего любимого омегу вкуснейшим ужином — таким, что Дохо чуть язык не проглотил, а чудесную подливку, тонко приправленную смесью специй, о которых как-то рассказал Минхо Чан в одном из своих невыполнимых заданий и которые Минхо наказал папе обязательно разыскать и купить, — так вот эту подливку старший, плюнув на приличия, просто взял и вылизал языком с тарелки, на что Минхо зашёлся в смущённом смехе. — Ну, па-а-а-ап... Ну как ты можешь! — Хо-я, уфф... уфф. — Дохо откинулся на стенку, пытаясь продышаться сквозь набитый живот. — Ну ты, конечно... Нет, ты всегда готовил просто великолепно, но это... Это просто божественно! Никогда в жизни... уфф... уфф... никогда такого не ел! Ты, конечно, у меня просто бог кухни! — Эх-х, — тихонько вздохнул Минхо. — Жаль, что не все так считают. Но я рад, что ты так думаешь, пап. — Кто так не считает, тот просто зажравшийся боров, вот что я тебе скажу! Минхо грустно усмехнулся и встал, чтобы убрать посуду. "Нет, он просто мой ангел-хранитель, а не боров. И я его не достоин, пап", — думал он, тщательно оттирая до блеска сковороду и казанок, а потом споласкивая их кипятком. Папа следил за ним удивлённо и потом, когда они уже лежали в постели и Дохо гладил пушистые и густые волосы Минхо, решился спросить: — У кого ты работаешь, Хо-я? Ты стал совсем по-другому всё делать. Ты так сосредоточен, так... так ловко всё... Понимаешь, раньше ты тоже был отличным хозяином на кухне, но сейчас на тебя любо-дорого смотреть! Ты не хочешь мне рассказать? Минхо тихо дышал ему в шею, втягивая с наслаждением такой знакомый с детства и любимый аромат сливового варенья. Он тихонько вздохнул и попросил: — Можно в следующий раз, пап? Не хочу спугнуть удачу, понимаешь? Я хочу остаться в том доме, где работаю, надолго. Но я обещаю, что всё тебе расскажу, когда приду через месяц. Ладно? — Конечно, котёнок, — мягко улыбнулся Дохо. — Ты счастлив там? — Я там спокоен, пап. — Минхо мечтательно улыбнулся. — То есть я постоянно там бешусь, бегаю, я работаю как проклятый, я валюсь на постель и засыпаю мгновенно, но... Так спокойно, как там, мне никогда и нигде не было. Да, наверно, я там счастлив. — Это главное, сынок, — прошептал уже засыпающему Минхо папа. — Это важнее всего.

***

Следующий день был последним в отчем доме, так что у Минхо с утра было много хлопот. Они с папой убрали сад для весеннего цветения, сделали несколько заготовок из купленного папой вчера мяса, а потом Минхо крикнул мужчине, что идёт в лавку зеленщика за овощами и по дороге купит в бакалее побольше крупы. — Не трать много, котёнок, — с беспокойством крикнул ему из купальни Дохо, который чистил чан. Минхо усмехнулся и вышел за порог. Весна в его родных Выселках была живой и капризной. На небе то сияло начищенной монеткой солнце, то шёл мелкий секущий дождичек. Но сейчас, когда Минхо шёл по родной деревне, солнце вспомнило, что именно его время настало, и светило вовсю. На Минхо были новые штаны и красивая синяя рубаха с узором, из отличной ткани, что дал ему Чан. Его сапоги были начищены до блеска, а поверх рубахи красовалась щегольская курточка: он не удержался и купил её в Заполье вместе с папиной жилеткой. Он знал, что красив, и впервые наслаждался этим ощущением. Проходящие мимо альфы сворачивали шеи ему вслед, а омеги завистливо и злобно вздыхали. Но никого из знакомых он не встретил, чему был несказанно рад. В лавке зеленщика он внимательно выбирал морковь: весенняя, она была пока не очень хорошей, так что надо было осматривать её тщательно, ведь он хотел сложить её в погреб, чтобы папа мог ею пользоваться месяц. Занятый этим важным делом, он не заметил двоих омег, которые сначала наблюдали за ним издали, о чём-то перешёптываясь, а потом решительно направились в его сторону. — Смотри-ка, Гиюн, кто здесь у нас? — громко, на всю лавку, сказал один, привлекая внимание не только своего собеседника, но и продавца, добродушного пожилого альфы, и нескольких омег-покупателей. — Уж не Ли Минхо ли? Ты снова здесь, наш очень свободный друг? Минхо тяжело вздохнул и медленно поднял на них взгляд. Говорившего звали Ким Янчон, и его жениха когда-то — сто лет назад, по ощущениям, — Минхо так сильно привлёк своей красотой и грацией, а также ароматом сирени, что тот разорвал помолвку с Янчоном и заявился сватать пятнадцатилетнего омежку, который только и мог что испуганно таращить на этого огромного детину свои глазищи и мотать головой в ответ на растерянный вопрос папы: — Ты хочешь выйти замуж за почтенного Ан Сону, Хо-я? Почему я ничего не знаю об этом? — Я не хочу замуж! — чуть не плача, отвечал тогда Минхо, прячась за папину спину и с ужасом рассматривая горящие жёлтым похотливым светом глаза альфы, неотступно за ним следящие. Они еле от него отделались тогда. И он вернулся к Янчону. Жениха омега простил, а вот того несчастного, который посмел встать на его пути, нет. Именно благодаря ему пошла слава о Минхо как о легкодоступном, распутном омеге, для которого не существовало законов омежьей скромности и запрета на соблазнение чужих альф. Тем более, что, оскорблённый его отказом, Ан Сону стал рассказывать друзьям, что поимел мальчонку Ли, но ему не очень понравилось, так что это он сам отказался от мысли завладеть сладким, но слишком уж тощим омежкой. Эти слухи Минхо слышал своими ушами, ему не стеснялись об этом рассказывать те, с кем он был знаком, кого даже считал своими друзьями. Потом были ещё скандалы, так как альфы, веря проклятому Сону, стали заигрывать с Минхо активнее и настойчивее, а он сопротивлялся всё яростнее, что никому, конечно, не нравилось, и никто об этом его сопротивлении не рассказывал. Наоборот, перешёптывались по углам, что Минхо только с виду такой весь неприступный, а на самом деле горяч в постели, как адов огонь. И всё это в конце концов закрыло омеге доступ на работу в приличные дома. Все боялись, что шлюха Ли Минхо соблазнит мужа-сына-брата. Минхо горько рыдал, но ничего сделать не мог, кроме как идти искать работу в другие деревни. А начались все его несчастья именно с этого проклятого омеги — Ким Янчона. И вот он снова стоял перед ним — высокий, стройный, и лицо его можно было бы назвать красивым, если бы не злое выражение на нём и не кривящиеся противно губы. И он снова собирался сейчас, здесь, прилюдно говорить ему гадости. Но Минхо было уже не шестнадцать. И он уже не нуждался в работе в этой деревушке. Правда, здесь оставался жить его папа, так что надо было быть всё же осторожнее. Он холодно смотрел прямо в налитые злобой глаза Янчона и молчал. А тот, замявшись под его прямым взглядом, снова начал противным фальшивым тоном: — Тебя давно не было видно, Ли Минхо. Что, продавал себя... — Он сделал многозначительную паузу. — ...в работу где-то не у нас? У нас-то никому ты уже и нужен не был. Минхо молча прищурился и перевёл взгляд на второго омегу. Это был Мин Гиюн, которого когда-то он считал своим другом, так как они жили рядом и часто в детстве играли вместе. Гиюн был одним из первых, кто отвернулся от Минхо, потому что не мог простить ему его красоту. Сам-то Гиюн был не очень красивым, тощим, нескладным, и ничуть за это время не похорошел. Он поймал взгляд Минхо и опустил глаза. — Привет, Гиюн, — тихо сказал Минхо. — Как ты? Все ли здоровы? Дядя Сонджун? Кавон-щи? Гиюн опустил голову под этим взглядом и тихо пробормотал: — Всё в порядке. А как Ли Дохо-щи? — Ему очень тяжело без меня. Но мне приходится уходить, чтобы кормить своего папу. Хорошо, что тебе не приходится этого делать, да, Гиюн? — Тот вскинул на Минхо глаза и мучительно покраснел. А Минхо негромко продолжил: — И ладно Ким Янчон. — Он кивнул на омегу рядом с Гиюном, который шикал на каждое его слово, но отчего-то не смел прерывать. — Но ты ведь знаешь, какой я. Всегда знал, да, Гиюн? Что же... Передавай привет своим родителям. Пусть они и дальше думают, что воспитали достойного сына. Минхо развернулся, оставляя в корзине на прилавке всю выбранную морковь, и обратился к старику-лавочнику: — Я приду позже за этим, Ким Лиюн-щи. — Поклонился и вышел с гордо поднятой головой.

***

Разрыдался он позже, в папиных добрых и чуть дрожащих от жалости и бессилия руках, слушая его ласковый шёпот: — Не обращай внимания, Хо-я, не обращай внимания. Не трать на них своё сердце. Разве нет того, кто достоин его? Трать его на него, котёнок. Только на тех, кто видит тебя и знает, а не на тупых сплетников и завистников без чести и совести! Ты у меня самый чистый, самый светлый, самый лучший. Я уверен, что судьба наградит тебя, что ты встретишь самого лучшего альфу на свете и он сделает тебя счастливым — назло этим дрянным мальчишкам. — Мне не нужен альфа, — глотая слёзы, всхлипывал Минхо, — мне никто не нужен, кроме тебя. "И ещё кое-кого", — упрямо добавляло сердце. Но Минхо зажмуривался и старался его не слушать. Прощаясь с ним до следующего месяца, папа не плакал, он смотрел на своего любимого котёнка с каким-то тайным довольством. — У меня всё будет хорошо, пап, — бодро сказал Минхо, но его подбородок предательски дёрнулся. — Сегодня я верю в это, как никогда раньше, Хо-я, — улыбнулся лукаво Дохо.

***

К дому Чана Минхо подошёл вечером, когда уже почти стемнело. В доме было темно и тихо, и Минхо вздохнул с облегчением: успел, Чан ещё не вернулся. Не зажигая света, он сразу прошёл в купальню и провёл там пару часов — грея воду и отмокая после дороги, оттираясь от дорожной пыли и моя голову душистым средством. Его ему Чан купил, заметив, что Минхо особенно дорожит своими шелковистыми волосами. Потом он зажёг пару свечей в кухне, достал из ледника сметану, а из хлебницы пару сухарей и с аппетитом поел. Затем пошёл со свечой в свою комнату, но по дороге увидел в большой зале ворох одежды из чердачного сундука: он так и не убрал её до своего ухода. Минхо зажёг ещё несколько свечек и расставил их по комнате, прикрепив две в подсвечники по бокам от большого зеркала, висевшего на стене, и создал таким образом достаточное освещение для того, что шальной задумкой мелькнуло у него в голове. Медленно, как будто в каком-то томном танце, он достал из вороха длинную рубаху. Она явно была рассчитана на высокого и сильного альфу, но украшена дорогим кружевом и ручной вышивкой. Сам не веря, что делает это, Минхо скинул с себя всё кроме нижнего белья и сунул руки в длинные прохладные рукава этой рубахи. С невыразимым наслаждением он почувствовал нежность шёлка на своей груди и плечах. Рубаха свешивалась до середины бёдер, а верхняя застёжка — маленькая яркая жемчужинка — была как раз под ямкой на шее. Он застегнул все пуговицы, подвернул рукава, повернулся к зеркалу и замер. На него из мутной зеркальной глади смотрело небесно-прекрасное существо в белоснежном кружевном одеянии. Его волосы были в лёгком беспорядке — не до конца высохшие, но невероятно милые в такой вот причёске. Бледная кожа, высокий лоб, алые приоткрытые губы, а глаза... Они блестели алмазами из глубины зеркала и манили этим своим блеском. Он пробежал взглядом по своей фигуре и с удовольствием заметил, что ноги уже не такие тощие, как были всегда, а бёдра приобрели чудесную... Темную фигуру в углу комнаты он заметил только тогда, когда она шевельнулась на заднем плане. Минхо вздрогнул всем телом, вскрикнул и развернулся, готовый защищаться. Он почему-то совершенно точно знал, что это не Чан ещё до того, как повернулся. Фигура была совсем не как у беты: чуть ниже, уже, более гибкой. Парень, стоявший в дверях комнаты, где устроил своё представление Минхо, был на редкость миловидным. В неверном свете свечей Минхо сразу заметил его чудесные пушистые волосы, огромные красивые глаза и щёчки... Боже, у него были совершенно невероятные щёчки! Но тем не менее это был именно альфа, ведь пах он волшебной свежей мятой — это Минхо тоже уловил почти сразу, а через несколько секунд понял, кто это. Ещё до того, как парень, вскинув руки в обеспокоенном жесте, заговорил мягким и очень приятным голосом: — Прости, прости, прости! Не хотел напугать, омега, прости! Думал, воришка забрался, а тут... — И он окинул Минхо таким горячим и восхищённым взглядом, что у того ослабели ноги и он почувствовал, что бедное сердце покинуло его грудь, взмыв испуганно-счастливой птичкой в облака. — Меня зовут Джисон, и я брат владельца этого дома. А ты... Ты кто, прелестное создание?