Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

Сказать, что Минхо испугался, — ничего не сказать. Он, полуголый, стоял перед незнакомым альфой в комнате, которая медленно, но верно начала заполняться тяжёлым и сладким ароматом мяты, что явно давало понять, насколько этому самому альфе нравится то, что он видит перед собой, и то — увы — насколько он не против поближе рассмотреть длинную нежную шею Минхо над кружевным воротником, его обнажённые выше колен ноги и крепкие плечи, которые очень даже неплохо светили в полупрозрачных вставках в верхней части рубашки. Глаза альфы скользнули по тонким запястьям и длинным пальцам Минхо, сведённым в судорожном захвате от страха, по очертаниям его тела под широкой рубахой, по острым коленкам и тонким щиколоткам, а потом вернулись к горящему от стыда лицу. Он быстро несколько раз облизнулся — и от этого Минхо стало по-настоящему дурно: альфа собирался нападать, и никто, наверно, не осудит его. Минхо и сам помнил, насколько соблазнительным выглядит сейчас. Кроме того, его собственная сирень выдавала его с головой. Он и сам чувствовал, как её нежный и воздушный обычно аромат стал томно-сладким. Да, альфа ему нравился, его запах — властный и безумно-приятный — манил омегу, туманил и кружил голову, ласково, но настойчиво уговаривал покориться, откинуть голову, обнажить шею, отдаться на милость сильному. И он остатками разума понимал, что если сейчас этот самый Джисон пойдёт до конца и продолжит давить его волю своим ароматом или подойдёт и попробует действовать решительнее, Минхо не будет иметь ни сил, ни воли сопротивляться. Ни сил, ни воли, ни — желания. — Кто ты, сладкий? — хрипло спросил Джисон.— Ты омега Чана? Чан... Чан! Боже... как же... Как же он мог?! Распутник! Шлюха! Минхо мгновенно отмер, заметался глазами в поисках одежды, схватил свою рубаху и прикрылся ею от пояса, чтоб не светить так откровенно голой кожей, которая мерцала каким-то волшебным тёплым сиянием в свете свечей. Джисон в ответ на это нахмурился и глухо заворчал: ему не понравилось то, что делает Минхо, закрывая от него такой вид. Но Минхо уже почти полностью пришёл в себя. Он поднял глаза на альфу, и когда тот сделал к нему шаг, продолжая чуть слышно призывно урчать, торопливо выставил руку вперёд (вторая придерживала у талии рубаху) и заговорил, стараясь звучать звонко, пробуждающе-убедительно: — Прошу, прошу вас! Не надо, не подходите! Всё это ошибка! Я виноват, я виноват, простите меня! Джисон остановился, удивлённо рыкнул и умолк, а потом чуть потряс головой, явно пытаясь привести мысли в порядок. Минхо воспользовался этим и, наплевав на всё, рванулся к окну и распахнул его, впуская струю свежего и прохладного весеннего воздуха, который тут же задул пару свечей, но зато стал тянуть в окно тяжёлое смешение двух ароматов — мяты и сирени. Джисон медленно отошёл обратно к двери и тяжело оперся на косяк. Минхо, не сводя с него отчаянно-тревожного взгляда, натянул на себя штаны и замер, не решаясь снять белую рубаху, чтобы надеть свою. Он умоляюще посмотрел на альфу, но тот и не думал отворачиваться. Тогда Минхо коротко всхлипнул и снова заговорил: — Прошу вас, господин, я слуга господина Бана, я не его омега, но я живу здесь и работаю. Это... — Он стыдливо кивнул на одежду на полу и пробежал пальцами по кружеву на рубашке, что была на нём. — Это я вытащил из сундуков, должен был проветрить и сложить, но... но... — Он сбился, задыхаясь и не зная, как сказать об остальном. — Но решил сначала примерить, не подойдёт ли она тебе? — внезапно очень мило улыбнулся Джисон. Минхо, снова мучительно краснея, кивнул. Альфа прикрыл глаза, резко потёр лицо ладонями и растрепал свои волосы. — Ну, могу сказать, что никого соблазнительнее тебя в этом... — Он выразительно глянул на рубаху. — ...я никогда в своей жизни не видел, а повидал многое. Такой нежный... Свежий... Невинный... Голос Джисона снова стал мягче и глубже, а глаза, не отрывавшиеся от лица отчаянно кусающего губы Минхо, снова стало заволакивать сладким туманом возбуждения. Но в этот раз одного испуганного взгляда отпрянувшего от него юноши было достаточно, чтобы альфа, досадливо прошипев и несколько раз зажмурившись, очнулся сам. — Не бойся меня, сладкий, не бойся, — мягко сказал он. — Ты и впрямь был в большой опасности, но не теперь. Хорошо, что сообразил окно открыть. — Простите меня, простите, — промямлил, нервно переминаясь с ноги на ногу, Минхо, — я понимаю, что вы обо мне подумали, но я... Я вообще никогда так не поступал, нет! Хозяин продлил со мной контракт, он мне доверяет не просто так. — Мысли его путались, он очень хотел сказать что-нибудь очень убедительное, чтобы оправдать себя, но ничего в голову не приходило, и он торопливо продолжил: — Я все понимаю, знаю, как это выглядит, я не должен был, это точно, я ведь кабальник, так что вообще... — Кабальник? — с недоумением перебил его Джисон. — Чан взял себе кабальника? Совсем спятил? Зачем? Для пекарни что ли? Хваны перестали справляться? Минхо отрицательно потряс головой: — Нет, нет, я только здесь, в доме. — В доме? Эээ... — Джисон был явно озадачен. — И что ты здесь, в доме, делаешь? — Убираюсь, готовлю еду, в саду иногда ухаживаю. — Чан всегда дом сам держал в идеальном порядке и никогда никого к этому делу не подпускал, — с сомнением сказал Джисон. — Разве что Сынмина, но только потому что он был... — Джисон резко остановился и нахмурился, а потом пробормотал: — Ну, да неважно. Как тебя зовут, мой прелестный? И где Чан нашёл этакий нежный цветок? — Минхо, — омега вдруг почувствовал смущение от того, как ласково и в то же время страстно смотрел на него Джисон, приятные мурашки побежали его по коже, и сердце отчего-то сладко сжалось: никто и никогда так на него не смотрел. — Ли Минхо меня зовут. И он меня на рынке нашёл. На рынке труда. Я там искал работу. — И Чан взял тебя кабальником? — Минхо кивнул, а Джисон с сомнением покачал головой. — Ну, дела. Это мой-то придира-братец. И правда, что время лечит. — Поймав удивлённый взгляд Минхо, Джисон усмехнулся: — Это я так, к слову. Ты наверно, хочешь отдохнуть? Минхо виновато опустил глаза и кивнул. И Джисон кивнул в ответ. — Предлагаю не рассказывать Чану о том, как мы с тобой забавно познакомились. Боюсь, он рассердится. А завтра с утра можно попробовать познакомиться заново. — Хорошо, — с готовностью закивал Минхо, чувствуя невероятное облегчение, — давайте. — Что же, тогда сладких снов, Минхо, — бархатным голосом мурлыкнул Джисон, снова окидывая омегу горячим взглядом. Минхо прошептал в ответ "Покойной ночи" и снова почувствовал, как тело окатывает приятной волной волнительной дрожи: ах, какие всё-таки горячие и манящие были глаза у этого альфы...

***

Сон ему снился в этот раз тревожный и мрачный. Минхо шёл по длинной, окутанной туманом улице, незнакомой, чужой, страшной. Он искал что-то важное, что должен был найти любой ценой, но не мог. Потому что не знал, что искать. Туман обволакивал его, и внезапно он понял, что в этом самом тумане ему уютно. Страшный внешний мир — тёмная улица, холод камня под босыми стёртыми ногами и пустота домов по сторонам, мечущийся от двери к двери пронизывающий ветер — всё это отступало в этом тумане. Он баюкал, он успокаивал, он нежил усталое тело и звал... звал тёплым и ласковым голосом: "Уступи, омега. Закрой глаза... забудь всё... забудь всех... Останься со мной... Останься во мне..." Туман накинул ему на плечи пышную шубку из белого дыма, он заботливо завернул его истомлённые дорогой ноги в мягкие пелены, он оглаживал его, ласкал его дрожащее от истомы тело — и уговаривал... убеждал... уверял, что, только оставшись в нём, омега будет счастлив. И Минхо поверил ему. Он почувствовал, как его тело невольно расслабляется и позволяет молочным волнам подхватить себя, овеять нежным ароматом. Прекрасным, таким любимым и знакомым — ароматом мяты. Минхо обожает мяту. Он тянется к этому запаху, он доверчиво протягивает к нему руку — и видит, как тонкий нежно-зелёный дымок охватывает его кисть, ласково стелется по руке, льнёт к пальцам, игриво стекает к плечу. Он несёт свежесть и заставляет всё тело подрагивать от тонких струек возбуждения. Но когда он обвивается вокруг шеи Минхо, когда уже начинает подниматься к его губам, медленно, ласково облизывая своей прохладой подбородок, омеге вдруг становится не по себе: он ощущает на себе взгляд. Тёмный, с такой глухой тоской в глубине чёрного, как ночь, зрачка, что Минхо невольно вздрагивает. Он не понимает, чей это взгляд, кто может так смотреть на него. "Будь счастлив... Больше... не мой..." — слышит он шёпот — и тут же чувствует, что взгляд исчез. Он снова свободен. Его губы ласкает нежный мятный бриз. Его греет нежное туманное марево. А сердце заполняет дикая, смертная тоска: он понимает, что потерял то, что искал на улицах пустого города, навсегда. И теперь ему придётся жить с этим. Только вот жить невозможно. Минхо начинает задыхаться, ему не хватает воздуха, чтобы наполнить им хотя бы немного свою стискиваемую болью грудь, он снова и снова пытается вдохнуть, но воздуха нет — ничего вокруг него нет, только тьма. Он крупно содрогается и просыпается с криком ужаса на губах и весь в слезах. Сон... Боже, какое счастье! Это был только сон.

***

А реальность встретила его прекрасным, невероятно манящим запахом свежих ванильных булочек. Минхо потянул носом, и у него даже слёзы высохли — настолько невероятно вкусным был этот запах. Он быстро вскочил, со сна не понимая, откуда в доме, где он один, может быть такой запах... Джисон! Воспоминание о новом знакомом горячей струёй приятного волнения толкнулось в грудь. Он смутился от этих своих неуместных ощущений и торопливо стал приводить себя в порядок. Он шмыгнул в купальню и с радостным изумлением увидел, что вода в огромном чане тёплая: видимо, Джисон встал рано и нагрел для себя, а также не забыл и об омеге. От мысли, что здесь, сидя в этом чане, альфа, возможно, думал о нём, щёки Минхо запылали, и он несильно, но ощутимо шлёпнул себя по губам. "Всё-таки какой же ты развратник, Ли Минхо", — сурово сказал он себе, но всерьёз рассердиться не смог. Он забрался в чан и с наслаждением несколько раз нырнул. Минхо любил воду, любил летом купаться в речке, что рядом с Выселками, — глубокой в середине, но тёплой у берега с середины весны. Будь у него чуть больше времени, он бы и в этот раз туда сходил. В следующем месяце обязательно сходит. — Ты проснулся, сладкий? — Голос прозвучал так близко, что Минхо снова нырнул — уже невольно, от страха не удержавшись на ногах. Он тут же выпрямился и уцепился пальцами за край чана. А голос тревожно зазвучал почти около него: — Эй... эй, прости, прости! Я не хотел напугать! — Что ты здесь делаешь? — возмущённо крикнул, кашляя и отплёвываясь, Минхо. — Ты же видишь: я здесь! Вы же видите... — Ну, ну, сладкий, не кричи, — заворковал примирительно Джисон. Минхо подтянулся и заглянул за край чана: альфа спокойно сидел на лавке, которую использовали, чтобы в этот самый чан забраться. Он поднял лицо и встретился взглядом с круглыми от возмущения и смущения глазами Минхо, подмигнул омеге и ласково улыбнулся. — Всего лишь пришёл увериться, что ты здесь. А то пошёл тебя будить на завтрак, а тебя там нет. Вот я и стал искать. — Его пальцы осторожно погладили рубаху Минхо, которую тот небрежно кинул на лавку. Голос альфы стал чуть глуше и глубже: — Ну, и нашёл. — Как вам не совестно! — яростно зашипел Минхо. — Как?! В купальню к омеге!.. — Сла-а-адкий, — мягко протянул Джисон. — Да чего я там не видел-то? Все мы одинаковые, поверь. Да и потом, я же не лезу к тебе в чан, правда? Просто пришёл сказать, что завтрак готов и ждёт тебя, Ли Минхо. — Он снова улыбнулся и прищурился. — И я тоже очень жду. — Я домоюсь и приду! — отчаянно краснея, резко ответил Минхо. — Уходите. Мне... Уходите! — Ну, чего ты так кричишь, сладкий? — Джисон усмехнулся и снова погладил одежду Минхо. — А ты знаешь, что в столице давно уже бани для альф и омег общие? Это просто норма — какая разница? Нас различает только запах, да кое-какие размеры, но... — Боже! — не выдержал Минхо, который от последней фразы этого нахального альфы чуть снова не потонул. — Да уйдёшь ты или нет! Мы не в столице! И я не настолько бесстыжий, чтобы оголяться перед альфой! — Странно, — мурлыкнул Джисон. — А вот вчера ты очень даже смелым мне показался. Невинным, сладким — но очень смелым... Минхо, задыхаясь от отчаяния, погрузился в уже подстывшую воду снова с головой. Он чувствовал дикое смущение от этой наглости, но в то же время... Больше всего в ужас приводило его то, что эта настойчивость не возмущала его, как это бывало обычно, не вызывала желания дать жёсткий и однозначный отпор, нет. Она будоражила его и совершенно не по-хорошему толкалась острой волной в пах. Минхо редко чувствовал себя возбуждённым. Течек у него пока ещё не было, а жизнь как-то не предоставила шанса испытать хоть какие-то приятные ощущения от общения с противоположным полом. Но сейчас... Голос, мягкая обволакивающая и кружащая голову мята, а главное — стоящие перед глазами пальцы, оглаживающие ворот его рубахи, перебирающие пуговицы, которые омега застёгивал на своей груди, — всё это было так неправильно и так манило, что Минхо вынужден был снова несколько раз окунуться, чтобы прийти в себя. Когда он снова осторожно выглянул из чана, купальня была пуста. К счастью. Или...

***

На завтрак Джисон приготовил не только невероятно вкусные, воздушные, сладкие булочки. На столе стоял горшок с горячей пшённой кашей и кружка с холодным молоком, поверх которой лежал кусок хлеба, пышного, ароматного, видимо, недавно из печи. А в печи пеклось что-то ещё. Часть большого стола была в муке, и на ней лежал кусок теста, обёрнутый белоснежной тряпицей. — Садись, — кивнул Джисон на место около горшка с кашей. — Я поел, это твоё. Сам он уже успел надеть фартук и нарукавники. Минхо ел кашу с наслаждением, которого, наверно, никогда в жизни не испытывал. Это простое вроде как блюдо было такого богатого вкуса, а холодное молоко так оттеняло его вкус, что Минхо в какой-то момент не выдержал и застонал от наслаждения, запивая очередную ложку каши божественным глотком. Джисон в ответ на это фыркнул и самодовольно улыбнувшись спросил: — Вкусно, Минхо? Нравится? Омега только прикрыл глаза и восторженно закивал, так как рот у него был заполнен, а разговаривать с набитым ртом было неприлично. Джисон между тем взял широкий деревянный скребок и несколькими взмахами разрезал кусок пышного, душистого теста на несколько частей. Он ловко, едва осознаваемыми движениями скрутил каждый кусочек в практически идеальные колобушки и аккуратно выложил их на ловко рассыпанную муку. Минхо, с какого-то момента следивший за его порхающими руками, приоткрыв рот, не мог оторваться от этого зрелища. Джисон делал не заготовки — он создавал из них своими длинными сильными пальцами музыку. Минхо слышал её — в лёгком шуршании теста о поверхность стола, в ритмичном постукивании скалки, когда одну из колобушек Джисон раскатал, чтобы разделить её специальной формочкой и наложить в середину начинку из жирного, подслащённого вареньем творога. Минхо перестал есть, его больше не привлекало любимое молоко: он весь был захвачен созерцанием процесса создания сдобных батонов и ватрушек. А когда Джисон, разложив заготовки на большой металлический лист для выпечки, поставил его в печь и развернулся к Минхо, то его лицо озарила довольная улыбка: он был вполне удовлетворён тем огромным впечатлением, которое произвёл на омегу, сидящего с открытым ртом и огромным, светящимися восхищением глазами. — Понравилось смотреть? — улыбаясь шире, спросил Джисон. — Это так красиво! — зачарованно произнёс Минхо. — Это так... — Он поднял взгляд и заглянул прямо альфе в светло-карие, золотящиеся на дневном солнце глаза. — Ты настоящий мастер! Это так прекрасно! Я такого никогда не видел! Ты как будто танцевал руками. Как будто... Я готов на это вечно смотреть! Он не понял, как Джисон оказался рядом с ним на лавке. Его лицо — с лёгким блеском от пота на лбу, с белым следом от муки на щеке — внезапно оказалось прямо перед омегой. Минхо окутал нежный запах встревоженно-сладкой мяты — и он прикрыл глаза. — Вчера ты соблазнял меня своей красотой, — прошептал ему на ухо Джисон, он мягко развернул Минхо к себе лицом, крепко зажал его затылок, заставляя чуть откинуть голову назад, и поднял его подбородок. — А сейчас просто забираешь меня своими словами. — Он склонился к млеющему от захватывающей его всё сильнее неги юноше и провёл большим пальцем по его приоткрытым губам. — Такой сладкий... так пахнешь... такой чистый... такой мой... Мой? Не мой... Больше не мой. Минхо вздрогнул и мгновенно упёрся руками в сильные плечи. — Нет! — выдохнул он в горячие губы, которые уже почти касались его губ. — Не твой. Слышишь? Не твой! Джисон слегка растерялся, так как, очевидно, был уверен, что Минхо уступит. Однако, заглянув в испуганные, но решительные глаза, отступил. — Чей же? — тихо спросил он, в досаде кусая свои губы и отпуская выдирающегося из его объятий юношу. — М, омега? У тебя кто-то есть? Он опустил руки и чуть отодвинулся, тем не менее не уходя с лавки и перекрывая Минхо путь отхода. — Никого у меня нет, — сердито ответил Минхо. — Но это не значит, что ко мне можно лезть с поцелуями на второй день знакомства! Джисон усмехнулся и прищурился: — А на какой день можно будет? — Тебе ни на какой! — всё больше сердясь, ответил Минхо: до него стало доходить, что он чуть не отдал абсолютно незнакомому ему парню свой первый настоящий поцелуй. Это было так стыдно, что Минхо залился краской и в гневе уже крикнул: — Выпусти меня! Я кабальник, но не давал поводов не уважать меня! Пусти! Джисон тут же поднялся, выпуская его, и торопливо сказал: — Прости, прости, сладкий! Но ты был таким соблазнительным, ты так говорил обо мне... Я просто... не знаю... Я поддался желанию! — Ваши желания всегда одни и те же, проклятые альфы, — процедил Минхо. — Я посуду вымою, когда ты закончишь готовить и уйдёшь с кухни. Позови меня, когда соберёшься, я на чердаке. — Прости меня, — сказал Джисон внезапно, осторожно перехватывая руку Минхо. — Ну, прости же. Не надо на меня злиться, сладкий, давай не будем ссориться. Я виноват, но ты просто невероятно привлекательный омега! Чану чертовски повезло заполучить в дом такое сокровище. Минхо опустил взгляд на свою руку, зажатую сильными, но бережными пальцами альфы. Он на мгновение прикрыл глаза, честно признаваясь себе, что ему безумно приятно это касание, эти слова, эти уважение и восхищение, которые он услышал в словах Джисона. Он с некоторым сожалением вырвался из захвата альфы, угукнул, кивнув головой, и гордо прошествовал к лестнице на чердак.

***

Он не планировал больше сегодня иметь дела с Джисоном, наоборот, хотел держаться от этого столь притягательного альфы как можно дальше. На чердаке он решительно принялся за дело, вытащил и отряхнул, расправляя, оставшуюся одежду из сундука, который разбирал вчера, вынес её, чтобы развесить, и увидел, что Джисона нет в кухне. Он хотел было там убраться, но, зайдя туда, с благодарностью понял, что кухня в идеальном порядке. Во втором сундуке тоже была одежда, попроще, из тёмных тканей, а на самом дне лежал большой мешок. Недолго думая, Минхо стащил его вместе с одеждой вниз, а после того как закончил развешивать на просушку старые полукафтаны, присел за небольшой деревянный стол, стоящий под зелёной раскидистой яблоней и, открыв мешок, ахнул. Там были игрушки. Самые настоящие детские игрушки. Искусно вырезанные из дерева фигурки зверей и птиц, погремушки, набитые сухими семенами, которые до сих пор издавали негромкие, но всё же вполне слышимые звуки — да, да, Минхо, заворожённо глядя на это богатство, попробовал потрясти одну из них. У него никогда не было игрушек. Ему и некогда было играть: с самого раннего детства, сколько себя помнил, он всегда был чем-то занят. То грибы и ягоды собирал, то возился с папой в огороде, выдирая сорняки, то учился шить. И вот тогда игрушки ему заменяли цветные нити и куски тканей. Его единственная кукла, кстати, и была сшита им самим из обрезков какой-то холщевины, оставшейся от мешка. Минхо увязал ткань так, что она стала похожа на фигурку, обвязал голову и руки сверху ещё чёрными ниточками и связал красивые бантики. И сейчас эту куклу папа бережно хранит в одном из своих рундуков. А здесь… От такого богатства у Минхо захватило дух. Фигурки были изящными, но не хрупкими. Некоторые были разрисованы — и было видно, что разрисовывали их дети, а не тот, кто их делал. Но эти, раскрашенные, были яркими и такими праздничными, что Минхо, глядя на них, осторожно прикасаясь к ним кончиками пальцев, невольно улыбался. Другие были просто деревянными — и тогда можно было рассмотреть тонкость резьбы и благородную простоту линий. Минхо взял в руки одну такую игрушку — фигурку котёнка, стоящего на четырёх лапах с поднятым хвостом. На этом самом хвосте была прорезана шерсть, на лапах были видны когти, а на шее — бантик. Котёнок зевал. Он широко раскрыл пасть и обнажил остренькие клычки. Глаза его были прикрыты, но всё равно было полное ощущение, что он следит за тем, кто на него смотрит — и было понятно, что котёнок хитрый и умный. Минхо с нежностью и восторгом гладил этого котёнка и думал, что, если бы у него в детстве была такая игрушка, то он бы был самым счастливым ребёнком на свете. Он поставил фигурку на стол, улёгся на сложенные руки и уставился прямо в глазки игрушке. — Котёнок смотрит на котёнка, — прозвучал над ним мягкий и чуть насмешливый голос. — Как мило… Минхо вздохнул с досадой, быстро выпрямился и хотел уже вскочить, но твёрдая рука, положенная на его плечо, остановила его. — Ну, ну, не торопись. Не хотел тебе мешать, Минхо. — Джисон убрал руку, по пути чуть огладив плечо омеги, и стал медленно перебирать выложенные на стол фигурки. — Чёрт возьми, я сто лет их не видел. Это нам делал отец. Знал бы ты, как мы их любили! И каждый праздник ждали, что нового он нам принесёт. Те, что у него получались не очень, он позволял нам раскрасить, говорил, что таким образом мы их спасем, чтобы им не было стыдно перед теми, что у него получились. — Джисон мечтательно прикрыл глаза и взял в руки небольшого раскрашенного яркой красной краской петушка в щёгольских сапожках и с чуть кривоватым, но пышным хвостом. — Это Яно. Мой любимый петушок. — Джисон кинул на Минхо ревнивый взгляд, но на лице омеги было такое умиление, такой восторг, что он тут же успокоился и продолжил: — Для меня он был самым лучшим, ты не смотри на хвост. Он всё равно самый красивый, правда? — И он лукаво уставился на Минхо. Омега смущённо кивнул и засмеялся, когда Джисон горделиво вскинул голову. Сейчас он вовсе не был похож на соблазнителя, на нахального альфу, который обжигает своими взглядами и прикосновениями. С этой игрушкой в руках Джисон превратился в озорного и трепетного мальчонку, который рассматривает подарок отца и восхищается им, потому что для него он стал самым желанным, самым лучшим. В глазах Джисона зажглось любопытство: он обратил внимание на котёнка, стоящего перед Минхо. — Я смотрю, ты нашёл Лино, — мягко улыбнувшись, кивнул он на него. — Это любимчик нашего Чана. Он не расставался с ним, даже в постель таскал, хотя папа был против: боялся, что такую мастерскую работу наш тяжёленький бета сломает. — Почему тяжёленький? — удивился Минхо, вспоминая поджарую и мускулистую фигуру Чана. — Ну, Чан не всегда был таким красавчиком, как сейчас, в детстве был толстеньким и страсть каким милахой, — засмеялся Джисон, мечтательно поднимая глаза и проводя пальцами по хвосту своего петуха, которого так и не выпустил из рук. — Сынмин его даже дразнил тогда плюшкой. Да… А Чан называл его пончиком, потому что и сам Минни был не самым худеньким ребёнком. — В глазах Джисона зажглась какая-то томная печаль. — Кто ж тогда мог подумать… — Он внезапно наклонился к игрушкам, поискал там что-то глазами и вытянул фигурку весёлого и довольного щеночка с приподнятым ухом и большими круглыми глазами. — А вот это любимчик нашего Чанбина. Мино. — А кто такой Чанбин? — удивлённо спросил Минхо. — Это наш младший, — как-то печально вздохнул Джисон и прикусил губу, явно не горя желанием продолжать разговор. Он рассматривал щенка пристально, мягко проводя по резным линиям пальцами, а потом тихо прошептал: — И впрямь ведь похож. Эх… Минхо задумался. Имя Сынмина он слышал уже несколько раз и думал, что именно так и зовут младшего брата Чана и Джисона. Поэтому, не заметив настроения альфы, он нахмурился и спросил: — А кто тогда такой Сынмин? Джисон рассеянно посмотрел на него и уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, однако вдруг нахмурился и снова прикусил губу. Они помолчали какое-то время, но потом альфа всё же произнёс нехотя: — Это омега, наш общий друг. Он с нами рос. Был в нашем доме как ещё один сын, а мы для его родителей были тоже своими. Потом... Потом... Неважно. Сейчас это жених Чанбина, они в столице живут, собираются, наконец-то, свадьбу играть. А тут Чан опять свалил в свой загул! Так не вовремя… — Почему в загул? — озадаченно спросил Минхо. — Он же вроде как поехал за новыми специями для пекарни. — Это тебе кто такое сказал? — насмешливо спросил Джисон. — Господин Феликс Хван, — тихо ответил Минхо, чувствуя, как растёт в его груди беспокойство и тоска. — А… Ну, у нашего господина Хвана вообще особое отношение к нашему старшему, — чуть насмешливо, хотя и по-доброму протянул Джисон. — Он, кажется, вообще не верит, что Чан бета. — Минхо вытаращил глаза и уставился на Джисона, но тот помотал головой и, посмеиваясь, сказал: — Нет, нет, я не стану тебе это пересказывать, даже не проси. Конечно, бета, чего тут говорить. У альфы всегда есть запах. И жёсткий характер. И... — Джисон кинул хитрый взгляд на Минхо. — ...особые потребности, от которых никак не отказаться. Да и потом, ни один альфа — это всем известно — никогда не может быть столь успешным в делах. А у Чана столько деловой удачи, что хватило бы на троих. Поэтому мы с Чанбином работаем на чужих людей, несмотря на то что мастера, — ну, ты видел. — Он искоса кинул взгляд на Минхо, подождал, пока тот сообразит и растерянно кивнёт, и только после этого, довольно усмехнувшись, продолжил: — Во-о-от. А Чан нашу пекарню сделал лучшей в городе — при том, что к нему как к бете относились все изначально настороженно. Но хлеб он печёт… ну, ты сам знаешь. Всё моё по сравнению с его — это так, детские проделки из теста. Ты же видел. Минхо печально покачал головой: — Не видел. Он никогда ничего не пёк для дома, не готовил мне. И я не знаю. Джисон изумлённо уставился на него и медленно протянул: — Эээ... Он никогда тебе не пёк? Чан? Минхо вдруг почувствовал, как в его сердце что-то обрывается, — таким сочувственным взглядом окатил его альфа. — Я кабальник, — пробормотал он. — Я слуга, Джисон. Почти раб. Кто я, чтобы он мне... для меня... ну, то есть... Я и не видел его так-то почти. Так что... — Ему вдруг сделалось так горько, что он невольно скривил губы в фальшивую улыбку, стараясь скрыть свои чувства, а потом, чтобы хоть как-то отвлечься от этой темы, добавил: — Он даже не сказал мне, куда уезжает, я думал... Мне господин Хван... — О, вот это как раз совсем неудивительно, — поспешно попытался успокоить его Джисон. — Хмм... Невинному и нежному омеге совершенно необязательно знать, как проводят время... ну... чтобы помочь себе... Понимаешь? У альф это в гон происходит. — Тут Джисон прикусил губу и сам покраснел, а уж Минхо вообще низко опустил голову, уже проклиная себя, что затронул эту тему, но альфа всё же закончил: — Эээ... Но у нашего беты тоже есть такая потребность. Даже, кажется, у него есть кто-то там, в Славицах, чтобы ему... ну, помогать. Минхо зажмурился. Не хотел. Он точно не хотел этого знать. Его ведь это не касается, верно? Тогда зачем ему всё это рассказывает этот альфа? У Чана кто-то есть? Неудивительно, не так ли? Спит там с кем-то? Ну, и отлично! Пусть! Какая разница омеге Ли Минхо, с кем и как развлекается его хозяин? Слуге Ли Минхо? Презренному кабальнику Ли Минхо, которого наняли из жалости и держат тут тоже из жалости. Хороший человек Чан. Отличный хозяин. Прекрасный бета. Заплатил вовремя и даже больше, чем договаривались. Кормит отличной едой. Не пристаёт. Лишний раз не трогает. Не требует каких-то услуг, кроме записанных в контракте. Не лезет. Не ругает! Не кричит! Не обращает никакого внимания на Минхо! Минхо ничуть не привлекает его! Отлично! Идеально! Идеально. Идеально... Минхо тяжело вздохнул и принуждённо улыбнулся. — Я заболтался, сам отвлёкся и тебя отвлёк, Джисон-щи. — Он поклонился внимательно глядящему на него альфе. — Прости. Мне надо закончить уборку. И... — Он кинул тоскливый взгляд на котёнка, лежащего на боку на столе. — Что мне делать с этими игрушками? Джисон пожал плечами. — Я не знаю. Надо подождать Чана. Он никогда не задерживается на этом своём... отдыхе больше двух недель. И редко у него это бывает, не переживай так. — Минхо оскорблённо выпрямился и уже открыл было рот, чтобы сердито возразить, но Джисон лишь приподнял бровь: — Я имею в виду только то, что он приедет скоро, так что не стоит за него так уж беспокоиться. — И он пытливо уставился на омегу. Минхо молча кивнул и начал собирать игрушки в мешок. — Ты поужинаешь со мной, Минхо? — неожиданно тихо спросил Джисон, наблюдая, как тонкие пальцы осторожно прячут фигурки. — Что приготовить? — стараясь говорить как можно равнодушнее, спросил Минхо. — Не знаю, — пожал плечами Джисон. — На твой вкус. Я сейчас навещу Хванов, мы давно не виделись, я скучал. Приду где-то к закату. Хорошо? — Ты не обязан мне это говорить, Джисон-щи, — холодно ответил Минхо. — Это твоё дело. Ты хозяин. Он развернулся и молча пошёл к дому, не замечая пристальный взгляд альфы и лёгкую хищную улыбку, мелькнувшую на его губах.

***

От Хванов Джисон вернулся в каком-то слегка сердитом настроении и тут же прошёл в кухню, где Минхо как раз заканчивал подавать на стол. Он приготовил ароматную картофельную запеканку с мелко резанной свининой и овощной заправкой из лука, моркови и перца. Пока готовил, омега немного успокоился. Он постарался очистить голову от всех посторонних мыслей: о Чане, о его... предательстве? Глупости, Минхо, он ничем никогда не был тебе обязан. Ты сам всё себе напридумывал, ты сам сделал странные выводы на пустом месте, пора вернуться на землю. Вернее, спасибо Джисону: он вернул тебя на землю. Твоя задача — отлично работать, зарабатывая как можно больше, чтобы обеспечивать свою семью — своего папу. А всё остальное — блажь. Все тайные мечты, все сны, все мысли — нелепые, внезапные, неправильные, пришедшие под взглядом тёмных пронзительных глаз, которые нечаянно скользили по нему и согревали, и дарили такую ласку, от которой что-то ухало и сладко обрывалось в груди, — всё это ложь и выдумка богатого воображения. Он никем особенным тебя не считал. Он никогда и не пытался стать для тебя кем-то особенным. Он даже ни разу не поделился с тобой тем, чем жил. Ты ничего о нём никогда и не знал. Всё. Остановились — и забыли. И к тому моменту, как по кухне стал распространяться чудесный запах приправленных травами овощей, а картошка зарумянилась под слоем сметанной подливки в чугунной форме, Минхо уже честно уничтожил в себе все мечты и надежды — глупые и не имеющие права жить. — Ммм... Запах божественный, Минхо, — услышал он мягкий голос почти у себя за спиной и невольно улыбнулся: в этом голосе было настоящее восхищение. — Садись, сейчас разложу, — сказал он, не оборачиваясь и наклоняясь, чтобы достать форму из печи, а потом с удовольствием вдыхая соблазнительный аромат. — Надеюсь, ты ешь перец. Кажется, я немного с ним перестарался. — Ну, что ты... — В этот раз голос раздался практически у него над ухом. — Я съем всё, что ты приготовил. Минхо невольно замер, чувствуя, как по его спине побежали острые и такие приятные мурашки, а Джисон между тем демонстративно втянул воздух прямо над ухом Минхо. Он не касался омеги, но тот всей кожей ощущал, что он рядом, тем более, что голос, который снова был нежным и бархатным, вполне ощутимо ласкал шею Минхо тёплым выдыхаемым альфой воздухом. Джисон снова вдохнул и продолжил: — Здесь всё так пахнет... Здесь всё выглядит так соблазнительно! Ты себе даже не представляешь, как я хочу... — Он умолк на несколько секунд, в которые Минхо задержал дыхание, слушая тревожный и гулкий стук своего сердца. — ...есть. Так проголодался, что готов проглотить... всё, что так аппетитно выглядит. — Отойди от меня и сядь на место, — дрожащим голосом ответил Минхо, старательно собирая себя и стараясь не поддаваться. — Ты мне мешаешь, ещё ошпарю. — О, сладкий, — почти прошептал ему в ухо Джисон. — Ты уже. Так что поздновато. Минхо сердито шикнул, разворачиваясь, но Джисон был уже около стола. Омеге ничего не оставалось, как только разложить куски парящей запеканки по деревянным тарелкам и подать вместе со свежей сметаной. За ужином излишне горячая атмосфера слегка разрядилась, они вполне мирно болтали, Джисон рассказывал, как сходил к Хванам, и было очевидно, что хозяин Хван Хёнджин и особенно его сын Чонин вызывали у альфы вполне дружелюбные чувства, а вот на Феликса он за что-то злился. Минхо не понял за что, да он и не старался вникнуть: он наслаждался едой, восхищёнными взглядами Джисона, его нахваливанием запеканки и душистого пирога с малиновым вареньем, который успел испечь Минхо и подал на стол со словами: — Ну, я не пекарь и с твоими булочками это не сравнить, но... вот. Джисон, попробовав кусочек, с наслаждением запихал в рот и весь остальной кусок, уверяя омегу, что это прекрасно: нежно, воздушно, малина не пересахарена, не расползлась, и вообще — просто великолепно. И съел ещё пару кусков. А Минхо с огромным наслаждением наблюдал, как исчезает его еда во рту альфы, как закатываются в откровенном довольстве его глаза. Джисон соловьём разливался, и сердце Минхо понемногу перестало болезненно выстукивать проклятое слово "не нужен — не нужен — не нужен", которое так и звучало в голове у омеги после их разговора с Джисоном в саду. Он расслабился, и когда Джисон, мило улыбнувшись, предложил немного выпить, виновато пожал плечами: — Так нечего. Чан не держит выпивку в доме. — Имя беты отозвалось глухой болью, но не встревожило. — Ему же нельзя. — А я с собой привёз, — лукаво улыбнулся Джисон, не сводя ласкового взора с Минхо, разнеженного тем, что ужин явно удался. — Хочешь попробовать лучшего столичного вина, Минхо? — Вина? — удивился омега. — Я никогда не пил вина. Только наливки и настойки. Ну, и брагу. Но вообще я не люблю алкоголь, — добавил он поспешно, испугавшись, что Джисон подумает о нём что-то лишнее. Но тот успокоительно кивнул: — Конечно, но мы ведь только чуть-чуть. Просто чтобы чуть веселее стало. Вино... Оно ведь вкусное и приятное. Будешь? — Хорошо, — неуверенно протянул Минхо, который и сам не понимал, хочется ему выпить или нет, потому что правила правилами, но шанса попробовать настоящее, да ещё и столичное вино, ему может больше и не представиться, а в такой приятной компании — почему нет? Вино было тёмно-бордового цвета и очень красиво заиграло в тяжёлых стеклянных стаканах, которые достал откуда-то Джисон, принеся их вместе с тёмной пузатой небольшой бутылкой. — Смотри, — сказал он, — ты ведь не пробовал, так я научу. Не глотай сразу, постарайся распробовать его, дай ему побыть во рту — и только потом неспеша глотай, понял? Минхо хихикнул и кивнул. Его учили пить, как будто он никогда ничего не пил. У вина был насыщенный непривычный вкус. Минхо прикрыл глаза, искренне пытаясь его распробовать и понять. Он вспомнил запах малинового вина, которым в их последнюю встречу пах Чан. Оно было приятным, знакомым и каким-то... понятным что ли. А это... Там явно были какие-то ягоды, но там точно было от коры дерева и корицы. Вино было очень терпким, немного жгучим, оно приятно прокатилось по его горлу и тут же горячей волной отозвалось в голове, которая слегка приятно закружилась. Минхо сделал ещё один глоток, а потом ещё. После этого открыл глаза, чтобы посмотреть на Джисона. И чуть дрогнул от того, каким жадным и откровенным взглядом смотрел на него альфа. Но Минхо почему-то было даже весело, а вовсе не страшно. Он сделал ещё один глоток. — Нравится? — хрипло спросил Джисон, припадая к своему стакану. — Очень, — искренне ответил Минхо и блаженно улыбнулся. — Так легко... С тобой очень легко, Джисон. Всё напрасно, а с тобой... Даже и ладно, что напрасно. — Минхо и сам не совсем понимал, что говорит, но почему-то было всё равно, понимает ли его альфа, который неотрывно следил за ним. — Ты такой милый, — пробормотал Минхо и последним глотком допил вино. — И на белочку похож. Но очень, знаешь, хитрую. А он такой честный и прямой. Только ему на меня наплевать. А ты такой милый! Только... Ой, — внезапно засмеялся он, прикрывая рот рукой. — Про белочку я уже говорил. — Приятно смотреть, как ты улыбаешься, Минхо, — тихо сказал Джисон, по-прежнему не сводя с него пристального тёмного взгляда. — Жаль, что ты улыбаешься нечасто. Но может, мне удастся это исправить, как думаешь? — Улыбаться? — Минхо фыркнул и снова прикрыл рот рукой. — Ой... Зачем? Джисон не ответил, лишь прищурился и встал, подошёл к окошку с той стороны, где сидел Минхо. Омеге почему-то вдруг стало неуютно под его взглядом. "Я зачем-то выпил с ним, — испуганно подумал он. — Надо уходить. Ненавижу алкоголь..." — Знаешь, Джисон-щи, — сказал он, привставая и с изумлением понимая, что у него дрожат колени. — Кажется, твоё вино... Ой... Я... Мне оно нельзя. У меня ноги дрожат, — честно признался он, пытаясь выпрямиться. Джисон молча наблюдал за этими его неловкими попытками, а Минхо вдруг стало смешно от себя самого. — Я такой нелепый, — фыркнув, улыбнулся он. — Я пойду спать. Спасибо... ой... Спасибо за ужин, он был вкусным. — Конечно, — негромко и очень мягко ответил Джисон. — Это ведь ты его приготовил, сладкий. Такой сладкий... — А он не ценит, — горестно вздохнул Минхо, пошатываясь, выбрался из-за стола и поклонился Джисону. — А ты да, ты такой... знаешь, ты, наверно, самый милый из моих знакомых. Ой... да... Спасибо, хозяин. Спасибо. Он развернулся, сделал пару шагов, но внезапно у него закружилась голова, и он бы упал, конечно, но сильные руки ухватили его за талию, чуть приподняли над землей и прижали к стене на пороге кухни. — Тш-ш... сладкий, не падай, эй. — В его глаза заглянули два чёрных пронзительных огня, прожигающих его, полных вполне конкретного желания, но таких приятных, таких возбуждающих... — Мой омежка... Ты ведь пьян, да? С одного бокала? Ай-яй-яй... — Нет, — помотал головой Минхо, цепляясь за сильные плечи, — нет, мне нельзя, алкоголь нельзя, потому... эээ... нельзя... Он замер, внезапно осознавая, насколько близко лицо Джисона: его блистающий страстью взгляд, его жаркое дыхание, полное уже, видимо, давно обволакивающей их мяты, его губы... губы... такие румяные... В свете свечей они блестели, потому что альфа постоянно их облизывал. И Минхо захотелось их попробовать. Он наклонился и мягко коснулся их своими губами. Руки Джисона сжали его крепче, ладонь прошла по спине, и пальцы вплелись в его волосы на затылке. Минхо не ожидал, что его так крепко ухватят, он попробовал вырваться, растерянно хлопая ресницами и чувствуя, как его губы захватывает горячий и мокрый поцелуй. "Первый... мой первый..." — беспомощной бабочкой в паутине забилась мысль — и потерялась, оставив после себя лишь сладкую пустоту. Джисон целовал его медленно, явно наслаждаясь им. Он поворачивал голову Минхо, прихватывая его губы зубами, засасывая их, словно был не в силах оторваться. Руки Минхо, которыми он вроде как хотел, но не мог оттолкнуть альфу, беспомощно скользили по его плечам, напряжённым, крепким, таким надёжным, таким... Оторвавшись от губ Минхо, Джисон языком провел по линии его челюсти и нырнул им в ямку над ключицей, страстно вылизывая её. Минхо запрокинул голову, пытаясь собрать мысли в кучу и понять, что происходит и насколько всё серьёзно. Но жаркий шёпот Джисона, опаливший его ухо, не дал ему это сделать, так как от возбуждения, мгновенно накатившего на него, омега стал задыхаться. — Хо... Милый... Милый мой... Такой красивый, такой... хороший мой.. Хороший омежка... Самый сладкий... Твоя сирень сводит меня с ума... Руки альфы жадно сжимали талию, спину, гладили, трогали, проникали. Минхо чувствовал горячие пальцы на своей пояснице — обнажённой, не защищённой уже плотной тканью рубахи. А губы Джисона скользили по его шее, чуть засасывая кожу, отчего струйки сладкого и томного огня пробивали Минхо насквозь, заставляя омегу дрожать в руках альфы. Он пытался возражать, пытался сказать, что так нельзя, что он пьян, а так — нельзя, так нечестно... Но голос Джисона был вокруг и, казалось, звучал прямо у Минхо в безвольно откинутой голове: — Такая нежная кожа... Детка, я вылижу тебя всего... Я хочу попробовать тебя... Я закусаю и помечу тебя... Ты должен принадлежать мне, Минхо... Ты только мой, омега... Ты такой... И он впился в шею уже зубами, а Минхо впервые отозвался на это не жалобным полустоном — он громко и протяжно простонал, потому что боль тут же отдалась удовольствием в паху. И только сейчас он понял, что у него давно встало и ноет естество. От осознания этого вся кровь прилила к его щекам. Джисон глухо зарычал, да Минхо и сам почувствовал, как зацвела сладостью его сирень, смешиваясь с до остроты сладкой уже мятой. Джисон оторвался от него, но лишь для того, чтобы снова тяжёлым укусом впиться в его шею, его ладони жадно мяли половинки Минхо, а потом он резким движением вжал омегу себе в пах. И Минхо почувствовал, как жёстко всё там у альфы, но испугаться не успел. Джисон снова зашептал ему в ухо, начиная мерно толкаться своим членом в пах Минхо: — Омега... сладкий... такой крепкий, да? Нравится, детка? Тебе нравится? Ты хочешь меня, сладкий? Ты будешь моим? Ну же... ну же... Я же чувствую, что тебе нравится... Скажи мне да, детка... Просто скажи мне да... — И он снова широко стал вылизывать шею Минхо, не прекращая своей ужасно стыдной, но такой возбуждающей атаки на его естество. — Кажется, я помешал? Минхо показалось, что ледяной голос раздался прямо с небес. Он пронзил омегу ужасом, и тот мгновенно как будто протрезвел, вцепившись ногтями в плечи альфы в попытке оттолкнуть его. Но не тут-то было: Джисон глухо и опасно зарычал и мёртвой хваткой вжал в себя Минхо. Но тому, кто говорил, было явно на всё это наплевать. — Точно помешал.