Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

Что странно, голова не болела. То есть Минхо отлично помнил, что вчера был пьян, что пил вино, что... Но не чувствовал той дикой головной боли, которую испытал в прошлый раз, когда напился браги в трактире на окраине города, после того как его выгнали из одного дома из-за приставаний молодого сына хозяина. От воспоминаний о прошлом своём опыте знакомства с алкоголем его передёрнуло, и он открыл глаза. Это явно была не его комната. Потолок был чуть ниже, стены были ближе к постели, то есть комната была явно меньше, чем в доме Чана... Чан... Боже, что же Минхо вчера натворил? Он зажмурился и попытался вспомнить. Сладкая, нежная, кружащая голову свежая мята... Горячие губы на лице... Острые, дарящие боль и наслаждение зубы... Минхо невольно схватился за шею и застонал, чувствуя как под пальцами заныло: на нем точно следы. Джисон оставил на нем следы. С ужасом, громко ахнув, Минхо схватился за место, где ставят метку. Нет, слава богам! Нет, метки не было. Он вспомнил жаркие объятия и сильные руки, которые тискали его безвольное тело, утопающее в блаженной истоме, готовое прогнуться, согласное на все. Минхо тихо заскулил, чувствуя как загораются стыдом его щеки. Мерзко! Он вёл себя как последняя портовая шлюха вчера. Напился в компании альфы и отдался ему. Минхо вздрогнул и широко раскрыл глаза. Нет! Ничего не было, нет! Им помешали! Минхо нахмурился, пытаясь вспомнить, что же вчера случилось. Но в голове вертелись только какие-то обрывки разговоров, странная фиалковая отдушка — горечь спирта, которая почти забила запах цветка, звон разбитой посуды и рык — страшное, грозное рычание двух разъярённых альф. Кажется, его, как мешающий куль с мукой, отшвырнули на лавку, он сидел, то есть почти лежал, уткнувшись головой в свои руки, сведенные на столе, а перед столом стояли двое и бешено орали друг на друга. Это было так страшно, что Минхо вжал голову в плечи и только и мог что дрожать презренным осиновым листом. Но что? Что они говорили? Он с мучительным стоном закрыл глаза и снова постарался вспомнить.

***

— Он мой! Не отдам, убирайтесь! Он согласен, я все равно заберу его! — Поэтому ты его напоил?! Мерзавец, Ликс был прав! Во всём прав! Я защищал тебя, а ты! — Вы ничего не знаете обо мне! Я не думал, что он с одного стакана... Я просто хотел его успокоить! — Успокоить этим? Арским?! Мерзавец! Чтобы трахать спокойнее было мальчонку?! Чтобы слова сказать тебе не мог, не то что сопротивляться?! Насильник! — Не смейте!.. Гул голосов в голове... Страшная тяжесть... Минхо тогда захотелось исчезнуть, спрятаться. Кажется, он заплакал. Боже, как стыдно!

***

— Я знаю, с какими чертями в себе ты борешься, Бан Джисон! Знаю! Но это не повод втягивать в это бедного омежку! Не смей этого делать! — Что вы можете знать! Никто обо мне ничего... — Он все рассказал мне. Джисон, я все знаю, как и сказал! — Нет... нет, нет! Не может... не мог... В том голосе был такой ужас и такая тоска, что у Минхо страшно ломануло в сердце и заболела голова. Или, может, это душа тонким шилом впилась ему в затылок, и его тянуло кричать от боли. Да, вот эту боль Минхо тоже вспомнил, но на его болезненный стон тогда не обратили внимания.

***

— Я заберу его и просто уеду! Я не бесчестный! Вам разве не этого должно хотеться, раз вы знаете всё?! Я уеду, уеду! Но только отдайте мне его! Он один мой шанс на хоть какое-то счастье! — Не построить на чужом несчастье счастья! — Нет! Нет! Я сделаю его счастливым! Я полюблю его, я... постараюсь! Клянусь! В любом случае, я буду ему честным и верным мужем! Клянусь! Я... — Я не о нем, Джисон, не смей делать вид, что ты ничего не понимаешь, трус! Вы и так его знатно потрепали! — Не я! Не смейте меня обвинять! — Ты все знал, все видел! Ты помогал им обманывать его! Бин по пьяни тогда мне все выложил! — Они должны были быть вместе! И вы это знаете! Не смейте!.. Минхо совсем плохо тогда стало. Он, кажется, сознание потерял, а потом очнулся, когда кто-то из взбешённых альф швырнул в стену бутылку с проклятым вином и в Минхо полетели осколки. Омега быстро посмотрел на свои руки и увидел аккуратно обработанные ранки на левом запястье и чуть выше. Это было больно. Кажется.

***

— Мы попрощались! Попрощались, клянусь! Я никогда его не побеспокою больше! — Ты с ним попрощался, Джисон. Я верю, что ты хотел. А он? — Чего? Чего вы от меня хотите?! Зачем мучаете меня?! — Дождись брата и поговори с ним. Он... — Он позвал меня, а сам свалил в свой полугодовой загул! Ему по-прежнему не хочется меня видеть! Никого из нас! — Позвал же зачем-то. И нет, загул у него был полтора месяца назад, а ты его знаешь. Феликс тебе не врал: мы не знаем, где он. И почему так неожиданно ушёл. А перед этим... Он напился, Сонни. Чан напился. — В смы... Чан? Чан прикоснулся к алкоголю?! — Да, и мы никогда таким... Мутная хмарь именно тогда овладела Минхо окончательно. После этих слов о Чане он уже ничего не слышал.

***

Омега снова открыл глаза и привстал на постели — осторожно, с опаской оглядываясь. Где он? И как будто желая ответить на его вопрос, в дверь постучали. Минхо невольно вжался в постель, представления не имея, чего ему ждать от вошедшего. Поэтому когда на пороге после его робкого «Я не сплю» появился Феликс, он так явно выдохнул, что тот засмеялся. — Что, боишься, омега? — насмешливо спросил Хван, ставя перед Минхо прямо на тумбу около постели большую тарелку с кусками поджаренного хлеба, покрытыми тонким слоем восхитительно пахнущего масла, и кружку, в которой Минхо увидел молоко — явно холодное и свежее. У него даже слюнки потекли — еле он их во рту удержал. — Ешь, — кивнул ему Феликс. — Вижу, голова у тебя не болит, да после Арского вина она и не должна болеть. Но зато наверняка хочется есть. — Арское! — ахнул Минхо, чуть не подавившись торопливо засунутым в рот кусочком. — Оно же таких денег стоит! — Вот именно, — покачал головой Феликс. — А мой дурачок его о стену вашей хаты грохнул. — Ваш… — Минхо прикрыл глаза и запылал от нахлынувшего осознания и мгновенно пришедшего вслед за ним стыда. — Это был ваш муж? Память тут же услужливо предоставила ему образ высокого, сильного мужчины, немолодого, но при этом совершенно замечательной, вызывающей просто красоты. Его яркие, чёрные от явного гнева глаза-полумесяцы смотрели на Минхо из-под густых сведённых злым домиком на переносице бровей сверху вниз, когда омега пытался выползти из стискивающих его клещами рук Джисона, который рычал ему в ухо и скалился. Это его сильная рука оттолкнула бывшего не в себе альфу от Минхо и швырнула на лавку — подальше от зубов Джисона, который — теперь Минхо вспомнил это ясно — рванулся поставить дрожащему в его руках омеге метку. Феликс, видимо, заметил, что на Минхо накатывают воспоминания, и сжалился над ним, ведь тот даже жевать перестал, а рука, сжимающая кусок аппетитного хлеба, безвольно опустилась на колено. — Не переживай так, котёнок, — мягко сказал он, присаживаясь на постель рядом с юношей. Он протянул руку — Минхо покорно позволил погладить себя по щеке и стереть непослушную слезинку, выкатившуюся от стыда и смущения. — Ты ни в чём не виноват. Призраки прошлого преследуют семью, в которую ты пришёл как простой работник, ни о чём не зная и не желая ничего плохого. Прости, что не вмешался раньше. Но Чан… Из него слова не вытянешь лишнего. Он запретил приходить к вам и беспокоить тебя. Я, дурак, обрадовался, думал, что… — Феликс горько улыбнулся и покачал головой. — А вот теперь никто уже ничего понять не может. Но мы решили, что всё-таки тебе не стоит оставаться один на один с Джисоном. Этот мальчик… — Феликс печально вздохнул. — У него всегда были проблемы со сдержанностью. Он слишком любит омег. Минхо тут же смущённо опустил голову и прикусил до боли губу, чтобы не зареветь от стыда. Но Феликс как будто этого и не заметил. Он смотрел куда-то вдаль, за приоткрытое окно, за которым, судя по запаху, наносимому ветром, качал ветвями цветущий сад с цветущими яблонями и… сиренью? Что-то странное было в этом, но Минхо не успел додумать, так как Феликс продолжил: — Прости его, Минхо, прошу. Мальчик он неплохой, поверь. Они все трое очень хорошие, но беда у них с нами, с омегами, понимаешь? Минхо не понимал, но кивнул, чтобы не расстраивать и без того, видимо, очень расстроенного Феликса. А тот тряхнул кудрями и вымученно улыбнулся: — Котёнок, хочу предложить тебе своё гостеприимство на то время, пока не вернётся Чан. Понимаю, что ты работник, что должен выполнять свои обязанности, но тебе опасно быть там, понимаешь? — Феликс пытливо заглянул в снова зарумянившееся лицо юноши. — Или ты хочешь туда вернуться? — Нет, нет, не хочу, — торопливо ответил Минхо. — Я... Понимаете, я не пью вообще, я только один раз, но тогда было очень-очень плохо, а он… Я подумал, что он просто хотел угостить, я никогда вино, никогда, понимаете? Я бы ни за что! — Тихо, тихо, котёнок, — мягко улыбнулся Феликс, — не трепыхайся. Я верю тебе. Поверь, ни один опытный выпивоха не стал бы пить в первый же раз Арское вино неразведённым. И этот сучонок это знал, а вот ты — нет. Значит, вся вина только на нём, и он за это получил уже трёпку, получит ещё, а вернётся Чан — и грохнет эту заразу. — Нет! — Кажется, получилось излишне горячо и громко, так что Минхо прикусил от досады губу, а потом в ответ на насмешливо-удивлённый взгляд Феликса пояснил: — Не надо. Не из-за меня! Я не хочу, чтобы из-за меня Чан ссорился со своим братом! Прошу, не надо! — Чан, значит? — лукаво прищурившись, уточнил Феликс. — Что? — заморгал Минхо. — Да, они не должны ссориться, ведь они же братья, родные люди. Никто не должен между ними вставать, и уж точно не презренный кабальник, который был настолько глуп, что поверил молодому горячему альфе. — Опять ты за своё, — нетерпеливо перебил его Феликс. — Я уже сказал, как к этому отношусь. Хорошо, что Хёнджин успел вовремя и Джисон не успел ничего тебе сде… — Внезапно он замер, остановившись взглядом на шее Минхо, который в это время потянулся снова к чашке с молоком и его рубашка чуть сползла. Заметив остекленевший взгляд Феликса, тот судорожно попытался натянуть ворот рубахи до подбородка, а Хван злобно прошипел: — Я сам его убью! Не буду дожидаться Чана! Скотина! Он силой тебя?! Силой же? Он заставил? Он напал? — Феликс в каком-то странном отчаянии схватил его за плечи и встряхнул: — Отвечай! У вас что-то всё-таки было? Мне соврали? Он тебя обидел?! — Нет, нет, нет! — залепетал Минхо, стараясь как можно убедительнее выглядеть. — Нет! Ничего не было! — После «ничего не было» таких следов не бывает! — гневно выкрикнул Феликс. — Что теперь скажет Чан?! Внезапно Минхо стало ужасно обидно, он всхлипнул и попытался выдраться из неожиданно крепких пальцев Феликса. — Какая разница Чану-то! — резко спросил он. — Ему на меня плевать! Всем плевать! И вам тоже! Вам важно только, что он скажет! А мне-то что! Я не его любовник из Славиц! Я не его омега! Какая ему разница, что у меня на шее! Да хоть бы и метка! Ему-то что! Джисон ничего мне не сделал, а если б и сделал — это Чана никак не касалось! Феликс смотрел на разошедшегося от обиды Минхо, который говорил всё яростнее, почти кричал, почти плакал. Старший неожиданно притянул ахнувшего от неожиданности юношу к себе и прижал — крепко, но нежно. — Прости меня, Минхо, — покаянно прошептал он, пытаясь успокоить вздрагивающего от боли и обиды омегу. — Ты прав, так прав. Ты ни в чём не виноват. Прости. Чан… Он просто молчит, а я… Что же? Что я могу? Оказывается, он сам позвал Джисона, два письма ему послал, требовал, чтобы тот приехал к вам. Ну, то есть в их дом. И что думать после этого? Позвал брата — а сам уехал куда-то, и ни слуху ни духу. — Минхо под это бормотание потихоньку начал успокаиваться, а Феликс между тем мягко гладил его по волосам, продолжая: — А насчёт Славиц… У всех есть потребности, Минхо. И если ты замужем, понятно, как их удовлетворять, а если нет… — Меня не интересует, — буркнул Минхо, пряча лицо в удобном плече Хвана и нежась под его лаской. На груди у Феликса внезапно оказалось так хорошо, как будто это папа его обнимал. Минхо очень редко чувствовал, что он кому-то дорог настолько, что его искренне хотят утешить, успокоить и подарить своё тепло. Поэтому, несмотря на то, что он почти не знал этого мужчину с такими приветливыми руками и широкой грудью, он доверчиво приник к этой груди, пошёл в гостеприимно распахнутые объятия, ведь человеческое тепло нужно каждому, а уж вечно гонимому и унижаемому жизнью омеге — тем более. — И всё же ты обижен, — тихо сказал Феликс. — А не надо, Минхо, не надо. У Чана и так всё в жизни очень тяжко. И со своими трудностями он справляется получше очень многих. Вот только с тех пор, как ты появился в его жизни, он, кажется, чуть потерялся. — Мне надо уйти? — обречённо и горько спросил Минхо. — Тогда, боюсь, он окончательно погибнет, — так же тихо ответил Феликс. — И не спрашивай меня. Просто прошу: дождись его у нас. Как гость, как помощник, как часть нашей семьи пекарей. Чан говорил, что ты неплохо печёшь, так что… — Он так говорил? — вскинул голову Минхо. — Правда? Феликс тепло улыбнулся и потрепал его по голове: — Правда, милый, конечно, правда. Он не такой уж и сухарь, наш Чан, что бы там Джисон о нём ни говорил. Беты — отличные люди, поверь. — Глаза Феликса снова стали тревожными и забегали. Он поёрзал и сказал: — Мне пора, меня ждут в пекарне. Оставляю тебя на попечение нашего драгоценного Нини. Эй, паразит, вылезай из-под окна, хватит греть уши! Можно подумать, что кто-то твоего запаха не заметить может! Не цветёт в апреле сирень, Нини, и не вздумай прыгнуть в окно. Только через дверь, молодой человек, только через дверь! Минхо с изумлением отпрянул от Феликса, а потом вскрикнул от неожиданности, когда в окне показалась темноволосая голова парня-альфы, примерно возраста Минхо, может, чуть старше. Он был явно недоволен, что его засекли и обнаружили так явно — при незнакомом омеге. Пухлые губы его были надуты, большие вытянутые глаза, которые имели своенравное выражение и делали его похожим на очень милого, но коварного лиса, недобро щурились на папу — это точно был сын Хванов Чонин. Он недовольно хмыкнул, одним сильным движением перемахнул через подоконник, прошёл через всю комнату под взглядами двух омег — изумлённым Минхо и насмешливым Феликса — вышел за дверь, потом с силой постучался, приоткрыл её и зловредным тоном спросил, заглядывая в комнату: — Могу я войти к нашему драгоценному гостю? Тон не был даже вежливым, и Минхо невольно отметил, что доброжелательностью младший Хван не отличался. Однако отметил он это самым краем сознания, так как мог только изумлённо думать о том, насколько запах альфы напоминал его собственный: в нём, правда, слышалась нота терпкого алкоголя, призвук цедры, но основным была именно сирень. Правда, не как у Минхо — свежая, дождевая, а горьковатая, скорее, ветви, чем цветы. И всё же… всё же… Это было странно. Между тем в семье Хванов, кажется, назревал скандал, потому что Феликс в ответ на дерзость сына приподнял бровь и хладнокровно ответил ему: — Нельзя. Наш гость не одет, чтобы принять альфу у себя в комнате. — Не очень и хотелось, — прозвучало из-за двери, и её захлопнули с выразительным хмыком. Феликс нахмурился и озадаченно посмотрел на Минхо. — М… Прости, дорогой. Мне надо пару слов сказать моему сыну. Ты пока, может, в купальню, хочешь? — Он засуетился. — Ты так мало поел. Ты здоров? Минхо кивнул и робко улыбнулся: — Это было очень вкусно, но я не хочу больше, а вот в купальню я бы пошёл. — Отлично, я провожу.

***

Когда Минхо вышел из купальни, то практически в дверях столкнулся с Чонином. Тот окинул его уничижительным взглядом и, тяжело вздохнув, нарочито скучающим тоном произнёс: — Мне приказано извиниться перед тобой за своё недостойное приличного альфы поведение. Его взгляд заскользил по растерянному и смущённому лицу омеги, а потом остановился на его шее, неосторожно открытой нижней рубашкой. И тут же его лисьи глаза приобрели хищное и злое выражение, а голос стал резким, в нём появился вызов: — Только не понимаю, почему я должен вести себя как приличный альфа с тем, кто явно к приличным омегам не относится! — Он прищурился и пошло подмигнул: — Что, сладкий, может, развлечёмся, пока никого дома нет? Смотрю, ты любитель… Минхо никогда не бил людей по лицу и начинать сегодня ещё пару минут назад не планировал. Но отреагировал мгновенно, когда вся кровь его прихлынула от этих отвратительных слов наглого парня к щекам, а в сознание вонзилась знакомая игла: его снова считают мерзкой шлюхой. Он ударил резко, хлестнул всей ладонью, так, чтобы проклятому альфе точно было больно. Чонин явно такого жеста от только что виновато хлопавшего ресницами омеги не ожидал, но парнем был крепким, с сильной шеей и неплохой реакцией. Так что вторую часть пощёчины дать себе не позволил. Он перехватил руку Минхо, дёрнул его на себя, развернул спиной к груди и, прянув вперёд, прижал своим телом к стенке. Минхо тут же попробовал вывернуть из захвата и невольно вскрикнул: Чонин держал крепко, не боясь сделать больно. Альфа хрипло дышал в ухо Минхо, а тот мучительно ёрзал, стараясь вырваться, и задушенно шипел: — Пусти, пусти, придурок! Пусти! Мерзавец! Пусти! Хватит! — Ну, что ты, сиренька, — ядовито прошептал ему Чонин и резко свёл его руки сзади крест-накрест, перехватывая их одной широкой ладонью и заставляя Минхо прогнуться в спине с болезненным стоном. — Я ещё и не начинал. Он ухватил жёсткими пальцами второй руки подбородок Минхо и силой повернул его набок, давя при этом на челюсть и заставляя рот омеги приоткрыться в мучительной гримасе. А потом альфа вцепился в его несчастные губы зубами, терзая их, кусая и мучая в насильном поцелуе. Минхо, и так вчера знатно пострадавший от жестокой страсти Джисона, который тоже любил больше всего, видимо, кусаться, взвыл от боли. Он яростно дёрнулся, стараясь вырвать хотя бы голову из сильных пальцев альфы, но не тут-то было. Чонин зарычал, бешено вжал его тело в стену, перехватил поперёк груди и полностью обхватил ладонью горло. Он снова больно нажал на челюсть, заставляя Минхо открыть рот ещё шире, а затем нырнул туда своим мокрым и жарким языком — яростно, бешено пахнущим винной, совершенно пьяной сиренью. Минхо отреагировал тут же: он с мучительным всхлипом дёрнул головой, вырывая челюсть из захвата, и сжал зубы, кусая наглый язык со всей возможной силой и резко проходясь по нему зубами — чтобы боль была очень сильной, достаточной, чтобы до поганого альфы дошло! А потом, когда Чонин ещё только крупно вздрогнул, Минхо резанул зубами и по его губам. Взвыл парень так, что Минхо сам вздрогнул. Чонин тут же выпустил его и схватился за окровавленный рот. — Тварь! — заорал он. — Как ты смеешь! Тупой кабальник! Шлюха! Он снова ринулся на Минхо, но тот уже был готов, и его кулак врезался в живот альфы, а как только он согнулся, Минхо двинул его изо всех сил в челюсть так, что голова Чонина безвольно дёрнулась и он кулём свалился к ногам омеги. Минхо стоял над тяжело и с хрипом дышащим альфой и пытался понять — за что? Что он снова сделал не так, что в его жизни опять из-за очередного долбанутого альфы какая-то дичь творится? Пытался — и не мог. Между тем Чонин пришёл в себя и начал подниматься, а Минхо, следя за ним затравленным взором, с ужасом осознавал: на то, чтобы оттолкнуть его с пути и убежать или дать ему отпор повторно, сил у него не хватит. Чонин же, поднявшись на ноги, посмотрел на него с такой злобной тоской, что у Минхо ухнуло сердце в пятки: его искренне, честно, откровенно ненавидели. Но за что? За что?! — Сучонок, — прохрипел прямо ему в лицо Чонин, который успел уже поставить руку прямо рядом с головой вжавшегося в стену Минхо и теперь склонялся к нему прямо оскаленным окровавленным ртом. — И где только тебя нашёл чёртов Бан Чан?! Шлюха! Проклятый омега! Ненавижу! Как же я тебя ненавижу! — Почему? — жалобно шепнул Минхо, жмурясь от жуткого ощущения, что ему сейчас вцепятся зубами в горло и порвут — лишь бы напиться его крови. — Что я сделал тебе? Я тебя совсем не знаю! Я вижу тебя в первый раз… — Ага, — злобно усмехнулся Чонин и сплюнул кровью в сторону. — И с первого раза такой успех. Сирень, значит. Ну-ну. Он повёл носом почти у шеи Минхо, и тот вынужден был сжать зубы и зажмуриться изо всех сил, чтобы не заорать от страха, что было бы уж совсем унизительно. А Чонин между тем пристально рассматривал следы на его шее, а потом спросил — скорее, с тоской, чем с ненавистью: — Больно было? Больно ведь? — Он провёл пальцами по ним — неожиданно нежно и мягко, хотя пальцы были холодными, как будто держали только что лёд. А вот голос был полон горячей, искренней тоски: — Не могло же тебе такое понравиться, омега, а? Ты ведь такой нежный! Тебя ласково трахать надо, да? Тебя целовать надо, чтобы ты таял. А ведь он так не любит! Да и не умеет. Посмотри, это ведь так отвратительно — оставлять после себя такие следы, да? Тебе не может… — Голос его окреп, и в нём по-прежнему звучала боль: — …никакому омежке не может такое нравиться! Потому что это всё моё! Это должно быть только моим! И он снова положил пальцы на горло Минхо, которого ударило новой волной ужаса, от чего он просто замер. Чонин же, заставив омегу откинуть голову назад, сунулся носом к следу на шее, громко вдохнул и широко лизнул его, издав мучительный стон. — Чонин, — сквозь зубы, изо всех сил сдерживая дрожь в теле, прошептал Минхо. — Прошу, не надо, Чонин… — Убери от него руки, Нини, — эхом прозвучало со стороны входа. — Отпусти его немедленно. Отпусти и уходи отсюда! Этот голос Минхо вообще-то не хотел бы слышать больше никогда, но сейчас он обрадовался ему, как родному. Он резко поднял глаза и увидел, как зажглось что-то нехорошее, тёмное, страстное в глазах альфы, что стоял над ним. — Это ты уходи, Сонни, — гулко и отрывисто произнёс он. — Вернее… — Он ядовито улыбнулся и повернулся. — Как там теперь будет правильно? Господин Бан? Валите отсюда по-хорошему, господин Бан. Вам теперь не рады в нашем доме. Он пристально смотрел на Джисона, стоявшего около входа в предбаннике. И тот отвечал юному альфе столь же пристальным взглядом. Потом Джисон тяжело сглотнул и первым опустил глаза. — Нини… — Меня зовут Чонин, и мне уже не пятнадцать, — хрипло оборвал его младший. — Уж будь добр запомни, Бан Джисон. Ты пришёл забрать отсюда своего шлюху? Так вот он, за… Джисон оказался около Чонина в одно мгновенье, он схватил его за грудки, сжимая ткань белой плотной рубахи вместе с кожей, и практически швырнул на стену, прижав к ней сильной рукой. — Уймись, Нини, — с холодным бешенством прошипел он. — Не смей оскорблять Минхо! Он ни в чём не виноват перед тобой. Так что завали хлебало и уматывай отсюда подобру-поздорову. Чонин, замер, тяжело дыша, даже не пытаясь вырваться из захвата Джисона и не спуская с него всё того же бешеного взгляда. Старший между тем разжал руки, оттолкнулся от него и развернулся к Минхо. — Нам надо… Нам бы на пару слов, — совсем другим тоном, мягко и просительно сказал он. Минхо кивнул. Он много чего чувствовал в отношении Джисона: возмущение, смущение, он был сердит и встревожен, но страха он не ощущал. Почему-то был уверен: Джисон для него больше не опасен.

***

— Ты поедешь со мной? Прошу, умоляю тебя! — Это было первое, что спросил у него Джисон. Они сидели на кухне в доме Хванов, так как идти в дом Чана Минхо отказался: не хотел разочаровывать Феликса, ведь обещал, что останется у них. Глаза у Джисона были полны такой тоски и такой мольбы, что Минхо невольно растерялся. Он точно не ожидал этого вопроса, думая, что Джисон просто сейчас извинится, скажет, что всё, что случилось вчера, было его виной и ошибкой, а тут... — Но я ведь... Мы же с тобой вообще не знакомы! — мучительно выдавил из себя Минхо. — И ты ведь... — Он покраснел. — Разве я тебе нужен? Ты даже не столько от красоты моей дуреешь, сколько от запаха, я заметил. Я... — Нет, нет! Нет, Минхо! — страстно перебил его Джисон. — Ты мне нравишься, ты! Ты замечательный! Такой чистый, такой смешной и невинный. Но такой смелый и гордый! Ты самый лучший омега, кого я встречал! — Ты не знаешь меня, — растерянно пробормотал Минхо, но не мог не заметить, как похвала Джисона лёгким нежным приветом овеяла сердце, и оно забилось чуть быстрее. — Куда мне ехать? У меня контракт. Понимаешь? — Я выкуплю твой контракт у Чана, Минхо, — ответил Джисон, взмахом руки отметая все возражения. — Я заберу тебя в столицу. У меня там дом, у меня есть планы. Я всё-таки хочу открыть небольшую лавку. Буду делать конфеты. Это такие лакомства, новые. Я ездил учиться в Загорье, там они появились. Мёд, орехи, патока и карамель. Понимаешь? Я буду, у меня есть планы. Я обеспечу тебя всем, что будет твоей душе угодно, прошу, омега! Ни в чём никогда не откажу и не упрекну! Клянусь! Верным буду. Знаю, что пока ты меня не любишь, но всё сделаю для тебя! Не отказывай мне, Минхо! Ты мне нужен! Ты мне так нужен, малыш, если бы ты... — Он сжал зубы и на секунду зажмурился, а потом резко открыл глаза и снова заговорил горячо и страстно: — Омежка, послушай, я всё для тебя сделаю, на руках носить буду, клянусь! Ну, прости мне вчерашнее, прости! Это от отчаяния, я знаю, что ты обижен, что, может, ненавидишь меня, но я не хотел попользовать и бросить, нет, клянусь! Хотел, чтобы тебе со мной хорошо было, чтобы ты понял, как тебе со мной может быть хорошо! Что тебе Чан? Он... Поверь, ты с ним... — Джисон замялся и отчаянно махнул рукой. — Прошу, подумай. Подумай, Минхо! Мне... Мне так плохо без... — Он умолк и умоляюще посмотрел на Минхо. — Не о чем мне думать, — тихо ответил тот. Джисон хлебнул лишнего воздуха от неожиданности и закашлялся. Минхо на него не смотрел, прикрыв глаза, он трепетал ноздрями, вчувствываясь в сирень, что цвела за распахнутым настежь окном кухни, в которой они сидели. Ей было плохо — этой сирени. Она умирала от тоски. Она страдала, кричала горечью, острой лимонной кислотой о том, как больно и страшно сейчас тому, кто так откровенно и чисто ею пах. Там, за окном, с ужасом и отчаянием ожидал его ответа красивый, похожий на умного лиса парень, который чуть не убил его сегодня, когда увидел на его шее следы, оставленные альфой. Его альфой. Тем самым глупым альфой, который сейчас с такой тоскливой отчаянностью рушит свои — и его — надежды на счастье. Потому что уговаривает уехать с ним другого, омегу, который всего лишь своим запахом напоминает ему этого самого парня — того самого, которого он, видимо, так страстно, горько — и взаимно! — любит.