Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

Минхо не хотел подслушивать, нет, конечно. Папа всегда говорил, что греть уши — последнее дело. Но... Они были такими несчастными, такими взволнованными — эти глупые альфы, которых он поставил друг напротив друга простым "Хватит об меня зубы точить, разберитесь сами..." — и ушёл. Недалеко, за дверь, где силы его оставили и он медленно опустился по стене на корточки, закрывая глаза и еле сдерживая слезы. Раньше он как-то не замечал за собой такой вот чувствительности, но события последних дней, видимо, вымотали его так, что он постоянно ощущал какое-то раздражение, беспокойство, и глаза постоянно были на мокром месте. Он не слышал всего разговора Джисона и Чонина, стал невольно вслушиваться, когда они начали говорить громче, злее. — Чего ты хочешь от меня? Твой папа убьёт меня, если я это сделаю! Или Чан, которому ты дорог, как брат! — Трахать его омегу ты не побоялся! Чем я хуже! — Заткнись! И не смей так говорить об этом омеге! Ничего не было! Нини... Нини, не было ничего, поверь. Ну же, хватит... А-ах-х... Ну, что? Убедился? Глупый... Мхм... Нет, нет, стой! — Забери меня, Джисон. Забери по-хорошему, слышишь? Не могу без тебя, не могу! Мой! Ты только мой, слышишь?! — Мы альфы. Мы альфы, малыш. Никто и никогда не примет нас как пару. Я не могу ломать тебе жизнь, как ты не поймёшь! Нини... Рхр-р... Не надо, ну же... Стой, убе... Ахм-м... Не смей! — Ни с кем — слышишь? — ни с кем и никогда не будет тебе так хорошо, Джисон! Разве с этим милахой тебе было по-настоящему хорошо? Как со мной, а? Отвечай! Говори! — Нет... Ахм-м... Нет, нет, нет... Ни с кем, Нини! Мой Нини... Минхо сделал над собой мучительное усилие, чтобы встать, уйти, убежать, ведь смешение острой мяты и пьяной сирени густело в воздухе и начинало дурманить всерьёз. Но ноги его не держали, и он просто прикрыл глаза и уши руками, стараясь дышать поверхностно. — Я ухожу с тобой. Это моё решение. Если ты не можешь его принять, принимаю я. — Что мы скажем твоим родителям? — Отец знает. Ему больно, он не может понять, но... Знает. И уже не упрекает. Он видел, что я чуть не сделал с собой, когда ты сбежал. — Что?! Чонин! Ты... Ты сделал что?! — Купаться пьяным пошёл, что! Мне эта жизнь опротивела, когда Чан сказал, что ты к Бину сбежал. — Нини, боже, малыш! Я не сбежал, нет. Я хотел, чтобы у тебя была свобода, понимаешь? Мы же повернулись тогда друг на друге. А тебе шестнадцать было, за тобой все омеги округи бегали! — Бегали за мной, а ты их трахал. Мы стоили друг друга! — Прости. Я был уверен, что тебе нужна семья! Что ты найдёшь... — Нет. Ты моя семья. Забери меня. Я хороший пекарь. Научишь — буду делать эти твои... Которыми ты Минхо уговаривал... — Конфеты? — Вот именно. — Ты моя конфета, сладкий... О... мхм-м... м-м-м... Такой сладкий... — Даа... Так... О-о-о... Нет! Не называй меня так. Я тебе не омега! М-м-м... Дрянь. Ты ведь так этого называл? А?! Этого Минхо? М-м-м... — Оставь Минхо в покое, Яно, прошу... — Яно... Как давно ты не называл меня Яно. — Я никогда не забывал, только я так называл тебя, малыш. — Я тебе не малыш, слышишь? Больше нет! Сладкий... Боже, какой же ты... Обещай, что не сбежишь! Что я не проснусь завтра опять один в этом городе! Обещай, Сонни, обещай! Ну же! Мой! Мой! — Мхм-м... Нини, мне больно... Пусти... Чёрт, больно! Нет! Не надо, нет! Боль... Не здесь... Ооо... Я обещаю, Яно! Я обе... Ах-х... Не-е-е... О, да-а-а... — Ты мой! Сонни... Сладкий... Сонни... Сонни... Только... мой! Помни! Помни... Пом... ни.. Дальше всё было настолько однозначно, что Минхо, сгорая от стыда, собрал волю в кулак, заткнул уши, встал и, выбежав из дома, скрылся в саду.

***

Весь следующий день Минхо провёл на кухне. Он было попросился у Феликса в пекарню, но тот повёл носом, покачал головой и, почему-то замявшись, сказал, что не сейчас. На удивлённо приподнятые брови Минхо он только тревожно окинул его взглядом. А потом предложил юноше помочь ему с приведением кухни в порядок: почистить, помыть, выгрести остатки зимних запасов, повытряхивать из сундуков все, что можно, и освободить место для нового. И Минхо с радостью согласился. Он отлично спал этой ночью, наработавшись до темноты в саду в ожидании возвращения Хванов. Он нашёл там садовый инвентарь и обиходил земли и деревья вокруг домовых построек. Он так увлёкся, выметая сухую листву, вынимая гниль из-под стволов, собирая всё в кучи для сжигания, что не заметил, что пропустил обед. Однако мысль о возвращении в кухню, где он оставил двух развратников-альф, которые за три дня превратили его жизнь в сплошной беспорядок, привела его в смущение и ужас. Так что он упрямо продолжал махать граблями, пока не почувствовал в воздухе тонкий спиртовой запах настойки из сиреневых веток. Он обречённо вздохнул и обернулся. В руках у Чонина была большая миска, от которой шёл лёгкий парок, и запах этот — свежайшей рыбной похлёбки с фасолью — свёл с ума желудок Минхо, который тут же позорно заурчал. После этого, а также после того как Нини в ответ на это безобразие виновато и робко улыбнулся и протянул ему миску — молча, прикусив губы, ожидая ответа Минхо как приговора, омега сдался. Он просто понял, что корчить сейчас из себя гордого и обиженного невыгодно. Он так же молча кивнул и осторожно взял миску, оглядываясь, где бы примоститься. — Там... Хочешь? Можно. Сонни... Он ушёл, — тихо сказал Чонин. Он был просто неузнаваемым: его щёки румянились счастьем и виной, глаза блестели таким довольством, что теперь он напоминал очень сытого и очень добродушного лисёнка. Но в глазах Минхо всё ещё стояли его оскаленный рот с окровавленными губами и ненависть во взгляде, так что омега покачал головой. Чонин понимающе кивнул и поманил его за собой. Они обогнули дом и вышли к небольшой лавочке около широкого добротного стола. — Мы здесь едим летом, — негромко сказал Чонин. — Хочешь, можешь здесь. Поешь и оставь, я заберу. Минхо молча кивнул, взял ложку, которую Чонин вынул из полотенца, принесённого за пазухой, и с такой жадностью накинулся на еду, что Чонин невольно засмотрелся на него. А когда омега, в мгновенье ока съев половину, нахмурился и кинул на него недовольный вопросительный взгляд, смутился и пробормотал: — Ты и впрямь очень красивый. И кушаешь даже красиво. И пахнешь так... Ну, красиво. Хочешь, могу принести булок? Вчерашние, но вкусные, с изюмом. — Неси, — ответил Минхо, чувствуя, как после горячей похлёбки ленивая нега разливается по его телу и изгоняет обиду и боль. Булки были действительно вкусными, чай ему Нини заварил с чабрецом — как знал. И ушёл, что было немаловажно для сохранения душевного покоя Минхо. А вечером, когда совершенно вымотанный физически, но абсолютно счастливый душевно Минхо уснул, прикорнув на той самой лавочке, сквозь сон почувствовал, как мягкая и тонкая, чуть терпкая сирень укрывает его теплом. И, разбуженный ласковым поглаживанием по голове и нежным Феликсовым "Эй, омежка, пошли спать в дом", обнаружил себя укрытым большим стеганым одеялом. Чонин продолжал просить прощения. Продолжил он это делать, ненавязчиво помогая, и на следующий день как раз во время большой уборки, затеянной Минхо с подачи Феликса. Пока омега таскал в летнюю кухню к большому чану с кипящей водой тяжёлую посуду и перетряхивал лари, деревянные банки и тканевые кладки с припасами, Чонин то молча приносил ведро свежей воды, то охапку ветоши для протирания отмытой до блеска посуды насухо, то свежего, только что выпеченного в пекарне Банов печенья — оно было новым продуктом и, по робкому замечанию Чонина, самым вкусным из всего, что они пекли на данный момент. — Вот, тут... Ты попробуй с изюмом. Оно очень вкусное, Ми... Минхо... — Не трясись, — сердито одернул его омега, которого, несмотря на всю суету и в принципе отличное расположение духа, все сегодня слегка подбешивало, особенно эти стыдливые попытки Чонина заставить его забыть то, что между ними было вчера. — Я не собираюсь никому на тебя жаловаться, если ты этого боишься! — Я не этого, — помотал головой Чонин, а сам аж губу закусил и блеснул на Минхо сердито. Но сдержался, скотина. Сдержался и добавил тише: — Джисон сказал, что я должен... Извиниться. — А ты сегодня играешь в послушного мальчика? — холодно спросил Минхо. Чонин рыкнул гневно, развернулся и молча ушёл. "Да что со мной? — в тоске спохватился Минхо. — Парень пытается, а я... Придурок." И в следующий раз, когда они встретились между кухней и комнатой, Минхо тихо сказал, проходя мимо: — Прости, слышишь? Чонин, извини. Альфа, держащий в руках железные формы для хлеба, которые нёс в пекарню, остановился и, не поднимая головы, ответил так же негромко: — Ты меня прости. Джисон сказал, что это он полез к тебе. Я понимаю, каково это. Я его знаю, противостоять ему... Это трудно. Так что прости, что так встретил. Так что за ужином, сидя рядом с шутливо переругивающимися старшими Хванами и ловя на себе по-прежнему виноватые, но тёплые взгляды Чонина, Минхо чувствовал себя почти счастливым. — Вот приедет Чан да выгонит тебя к чертям собачьим за твои причуды, за всю эту твою новизну, — поймал он краем отвлёкшегося сознания ворчливый голос Феликса, который разрезал аппетитнейшую запеканку, приготовленную Чонином, пока Минхо мыл и перебирал последние полки в большой кладовой Хванов. Обращался старший омега к мужу, который в это время с довольным видом выкладывал на большое блюдо из короба красивые печенья, те самые, которыми угостил сегодня Чонин Минхо и, уплетая которые, Минхо чуть язык от восторга не проглотил. Ароматные, хрустящие, сделанные из овсяной муки грубого помола, щедро сдобренные божественно нежным, сладчайшим изюмом, они показались Минхо пищей богов. И сейчас он невольно стал жадно смотреть на длинные сильные пальцы Хван Хёнджина, которые ловко раскладывали большие круглые и квадратные кусочки этой невероятной выпечки на расписной фаянс блюда. Хёнджин поймал этот голодный взгляд омеги и озорно ему подмигнул. Минхо смутился: он вообще боялся смотреть этому красавцу в глаза, памятуя о том, как они познакомились. Однако тот был крайне мил и как будто вообще забыл, при каких обстоятельствах он притащил в свой дом этого омегу (а Феликс обмолвился, что он именно тащил Минхо, который был не в силах и на ногах-то стоять). Но теперь, в ответ на чудесную улыбку и радостно прищуренные полумесяцы добрых глаз Минхо невольно расплылся в ответной улыбке, а альфа довольно оглядел свою работу и, подойдя к хмурящемуся мужу, который суетился над запеканкой, ухватил его по-хозяйски за пояс, шлёпнул по заднице, чмокнул прямо в румяные, раскрытые от возмущения губы и сказал: — Чан одобрит. Я уверен. Феликс ахнул на эту прилюдную наглость мужа и тут же звонко ударил его со всей силы по широкой спине, а Чонин закатил глаза и протянул: — Оте-е-ец! Как можно! При омежке! — Сколько тебе лет, Минхо? — посмеиваясь, спросил Хенджин у зардевшегося от смущения младшего. — Восемнадцать. — Ну, и чего ты важничаешь, Нини? — спросил альфа. — Твой ровня, так что... Чонин снова недовольно фыркнул и проворчал: — Я-то привык, что вы лижетесь постоянно, а вот это невинное дитя... Минхо вспомнил, как посмотрел на него Хёнджин, обнаружив их с Джисоном позавчера, и снова яростно покраснел, бормоча, что ничего страшного. — Конечно, ничего страшного, — уверенно ответил Хёнджин. — Мы с твоим папой просто свековались, уж сколько вместе. А люблю я его как в первый день. — Не надо как в первый, — недовольно откликнулся Феликс. — Точно не как в первый. — О, не-е-ет, — протянул Чонин, закатывая глаза. — Держись, Минхо, сейчас они тебе свою историю расскажут. — Щенок неблагодарный! — возмутился Хёнджин. — Если бы не эта история, тебя бы на свете не было! Феликс хихикнул и попытался спасти положение, сказав: — Еда на столе. Начнём. — Рассказать? — подмигнул Хёнджин Минхо. Тот радостно закивал. — Ну, слушай. И, не обращая внимания на стонущего Чонина и периодически смущающегося Феликса, Хван рассказал.

***

Семьи Хванов и Ли действительно работали на пекарню Банов в течение нескольких поколений. Так уж повезло, что годы назад примерно в одно и то же время в одной семье родился альфа, в другой — омега. А потом они встретились, посмотрели один на другого и искренне, всей душой возненавидели друг друга, потому что все вокруг их поженили, ещё когда они лежали в одной луже в мокрых пелёнках. Хёнджин сбежал из дома, как только им с Феликсом исполнилось шестнадцать и о свадьбе заговорили даже ленивые. Сбежав, пошатался пару лет по городам, поработал в разных пекарнях у разных хозяев и махнул в столицу, где устроился подмастерьем к знаменитому столичному кондитеру. И угадайте, кого он там встретил в первый же свой рабочий день в подвале, куда его, новичка, послали перетаскивать тяжёлые мешки с мукой? Ага. Феликса. Тот отбирал цукаты для пирожных. Они столкнулись там нос к носу, и Хёнджин от неожиданности уронил мешок с мукой, которая, рассыпавшись, окружила их весьма романтичным белым облаком и покрыла с ног до головы весьма неромантичным и плохо отстирываемым белым налётом. Феликс так яростно сверкал своими огромными, ясными тёмными глазками, так дико орал, ругался так изощрённо и мастерски, что Хёнджин невольно им залюбовался и заслушался. Честно говоря, скучать по "ненавистному" омеге он начал спустя месяца три своих странствий. Их ссоры и тумаки, которые они периодически друг другу отвешивали, встречаясь вынужденно на общих городских или совместных домашних праздниках, быстро выветрились из его воспоминаний. Зато он отлично помнил лицо Феликса, озарённое лунным светом с хрустальной слезой, бегущей по бледной щеке — таким его увидел Хёнджин как-то, когда застал омегу одиноко сидящим на большом камне на берегу реки. Сам Хёнджин тогда в очередной раз разругался с отцом — из-за этого самого омеги, и, увидев его, он сначала хотел было оторваться на нём. Но не смог. Феликсу явно было ужасно плохо. Он рыдал — молча, тоскливо прикрывая глаза руками и судорожно смахивая слёзы. И Хёнджин вот именно тогда впервые увидел Феликса таким, каким не привык его воспринимать: не сильным и злым омегой, которому палец в рот не клади и чей жёсткий прищур снился Хвану в страшных снах, а очень красивым, нежным омегой, со своей сердечной болью, со своими слабостями. Именно омегой — а не высокомерным говнюком, который только и ждёт, как бы испортить жизнь всего такого несчастного Хван Хёнджина. Сердце альфы тогда дало сбой и защемило. И он жутко этого испугался. Через неделю и сбежал. Потому что планы такие были давно, а после этой "встречи" с Феликсом они стали как-то подтаивать — как и его холодная и гордая душа. А у Хёнджина были на эти планы большие надежды. И на холод в душе тоже. — А я тогда ревел, потому что понимал, что меня собираются выдать за этого жуткого высокомерного сухаря, который никогда на меня по-доброму и не смотрел — только всё с каким-то злым словом подходил, так и норовил обидеть, — перебил вдохновенный рассказ Хёнджина смущённый Феликс. — Тогда же, кстати, и решил свалить из дома в столицу, к Квону в ученики. Куда угодно готов был — лишь бы не к этому... — Но угодил-то всё равно в мои объятия, — мурлыкнул ему на ухо Хёнджин, подсаживаясь и нежно забирая его в свои руки. — Никуда не делся. Судьба, значит. — Судьба, — вздохнул Феликс и, смущённо улыбнувшись слушающему их с приоткрытым ртом Минхо, прижался к мужу. — Но ещё два годика заставил за собой побегать. И соревнование пекарей выиграть — чтобы замуж согласился. — Соревнование пекарей — это традиция, — махнул рукой Хёнджин. — Все через это в нашей семье проходят, когда замуж идут. Ты тоже своё выиграл. — Я не для тебя, — обидчиво протянул Феликс. — Ещё чего! Мне нужен был денежный приз. — Да, помню, — нежно оглядывая его лицо, сказал Хёнджин. — Даже беременность тебя не остановила. — Для этого бесстыжего и старался, — хмыкнул Феликс, кивая в сторону уплетающего предпоследнюю печенинку Чонина. — Айгу! Нини! Ты съел всё печенье! Как так! — Минхо тоже ел, — возмутился Чонин, — почему это только я! — Я съел две, — зловредно сказал Минхо и хихикнул на цокнувшего в досаде Чонина. И посреди этой мирной, милой, тёплой и домашней беседы в дверь к Хванам постучался Бан Джисон. Его приход смутил почти всех. И каждого по своей причине. И только Чонин засветился солнышком, и в его сирени появились испуганно-радостные нотки сладкого лимона. Минхо поймал тревожно-удивлённый взгляд Феликса на сына. Но обязанности гостеприимства заставляли, и Феликс пригласил Джисона за стол. Молодой альфа был явно встревожен, даже напуган, но настроен решительно. После традиционных приветствий он тихим и твёрдым голосом сказал Феликсу и Хёнджину, что хочет забрать их сына в столицу, к себе в ученики. Феликс растерянно посмотрел на мужа, но тот молчал, опустив голову и явно что-то мучительно обдумывал. От его легкомысленной радости не осталось и следа. На переносице залегла тоскливая складка, а глаза как будто утонули в мутной тьме, стали растерянными и злыми. — В ученики, значит? — не глядя на Джисона, процедил он сквозь зубы. — Ученик с дополнительными обязанностями, да? — Отец! — подал голос Чонин. — Прошу... — Но, Нини, мальчик мой, — неуверенно сказал Феликс, странно блестя глазами, — ты ведь не говорил нам, что хочешь в столицу? И — с ним? С Сонни? А пекарня? Минхо вдруг подумал, что старший омега — единственный, видимо, кто не понимает, что происходит на самом деле. Ему стало безумно жаль Феликса, поэтому, когда растерянный взгляд старшего в поисках поддержки скользнул по его лицу, Минхо низко опустил голову и зажмурился, всей душой желая быть где-то далеко. Но Феликс как будто что-то чувствовал, сердце папы обмануть не так легко. Он нахмурился и резко спросил: — Почему сейчас? Ещё позавчера, когда ты уходил от нас, Джисон, ты ни о чём таком не говорил. А сегодня... Ты ведь был у нас сегодня? Твоя мята — я почувствовал её, когда пришёл. Почему?.. — Я люблю его, папа! — выпалил внезапно Чонин, заставив всех вздрогнуть. — Я люблю его больше всех на свете и жить без него не буду. Больше не буду. Потому что люблю, слышишь? Люблю! — Это я знаю, — холодно ответил Феликс, тут же меняя выражение лица с растерянного на сердитое и уставшее. — Тут как раз ничего нового. А он тебя? Или отцу потом снова тебя из омута вытаскивать? Ну? Чего вы так на меня смотрите? Ау! Неужели вы думали, что я не знаю? Что мог не видеть, как мой сын смотрит на тебя чуть ли не с тринадцати лет, бесчувственный чурбан Бан Джисон? Что мог не слышать, как мой мальчик плачет ночами в подушку, боясь разбудить нас с отцом, или как стонет твоё имя в гон? Что мог не понять его пьяное бормотание, когда этот великовозрастный балбес, его отец, притащил его из реки и они заявились сюда оба пьяные, как собаки, и оба болтали без умолку? Неужели вы думаете, что я, с моим-то носом, могу не почувствовать, насколько смешаны сейчас ваши запахи? Но... Потрахались вы — уж прости, Минхо, но сейчас не до твоих нежных чувств — это понятно. Что дальше? Вы и тогда, два года назад, пометили здесь всё, кролики тупые, а он всё равно тебя бросил и смотался в свою столицу! Что теперь изменилось? Тишину, которая наступила, когда Феликс умолк, схватил кружку с компотом и, мрачно глядя в стену, стал жадно его глотать, можно было резать ножом — такой густой и давящей она была. — Простите меня. — Отмер первым Джисон. — Простите меня, Хван Феликс-щи. Простите. Я виноват перед вашим сыном, перед вами, перед всей вашей семьёй. Я... — Что ты собираешься делать с ним в этой своей столице? — нетерпеливо перебил его Феликс. — Ты собираешься его отпустить? — подал хриплый голос Хёнджин, который выглядел так, как будто по нему только что лошадь провезла тележку с валеным лесом. — Ты... Ликс... Ты отпустишь мальчика? — Хван Хёнджин-щи! — Джисон крепко сжал плечо Чонина, который с отчаянием на лице открыл было рот, чтобы что-то сказать отцу. — Прошу вас, выслушайте меня. Я клянусь, что люблю вашего сына больше жизни. Я клянусь, что никогда и ни за что не брошу его, не оставлю, не предам. Больше не оставлю. Больше не предам. Мне нечем оправдать себя за то, что я уже сделал, но... — Он опустил голову, явно борясь с захватывающим его отчаянием. — Прошу, доверьте мне его. Я ведь понимаю, что никто никогда не примет нас как пару. Мы не сможем подарить вам... — Его голос стал глуше и приобрёл горечь давно выстраданной печали. — ...внуков. Продолжателей дела. Но я не могу без него! — Ещё позавчера ты думал иначе! — запальчиво ответил ему Хёнджин, кинув косой взгляд на Минхо, сидящего ни жив ни мёртв в углу и молящегося, чтобы о нём никто не вспомнил в этой семейной буре. — Ещё вчера ты звал замуж другого! — А то мы не знаем почему, — печально откликнулся Феликс. — Когда я впервые этого мальчика почувствовал, то тоже грешным делом подумал, что он был бы неплохой заменой нашего Нини для тебя, Сонни. Только потом понял, что всё это будет напрасно. Разве можно заменить того, кого выбрало сердце? Прости, Минхо, прости, малыш. — Он чуть склонил голову в сторону младшего, у которого тут же подкатился к горлу комок и в носу защипало. И он не совсем понял почему: то ли от того, что всегда обидно быть заменой, то ли от того, сколько мудрой печали звучало в словах старшего омеги. Они умолкли. Каждый за этим столом в этот миг переживал свою, личную печаль, пытался смириться с чем-то своим, принять то, что его ждёт. И первым снова был Джисон. — Я готов ради вашего сына на всё, Феликс-щи. Хёнджин-щи, прошу, поверьте мне. Любое ваше условие, любое... — Почему ты? — вдруг зло и отчаянно выкрикнул Чонин. — Я готов! Я ради него на всё пойду! Я ждал его два года, отец, ты же знаешь! Да я ни на кого смотреть не могу, пап! Я всё равно бы ушёл к нему. Я хотел, но мне надо было ещё немного скопить... Феликс поднял голову и сказал: — А вот этого я не знал. Что за ерунда! Не может такого быть! Я знаю всегда и всё! И столько детской обиды и милого, чисто омежьего возмущения было в этих словах, что все невольно засмеялись. И Минхо вместе со всеми — чувствуя невероятное облегчение, даже счастье, и снова — слёзы на глазах. — Ты выиграешь для него конкурс пекарей, — безапелляционно сказал Хёнджин, отсмеявшись. — Кто? — хором спросили Джисон и Чонин. — Оба! — ответили хором Хёнджин и Феликс. — Ну, да, это же традиция, — неожиданно даже для себя сказал Минхо, и так звонко и уверенно прозвучал его голос в повисшей как раз в этот момент в кухне тишине, а потом он так испуганно зажал себе рот, что все снова расхохотались — с наслаждением сбрасывая с себя оковы неприязни, недопонимания, мутной тайны. Какая может быть тайна, если двое любят друг друга? И какая разница, кто они? Сколько им лет? Что о них могут думать? Потому что любовь — это ответ на любой вопрос.

***

Три дня прошло в сборах, суете, все носились, собирая скарб Нини, готовя еду в дорогу, давая ценные советы. Минхо помогал, как мог, быстро собирая вместе с Феликсом что-то типа приданого, хотя Чонин и злился и требовал, чтобы все прекратили суетиться, но... Все понимали, что в этих заботах родителям проще смириться с неизбежной разлукой, так что... Чонин фыркал, но помогал, а в это время Джисон работал вместе с Хёнджином в пекарне. И судя по тому, в каком состоянии он садился вечером за стол в семье Хванов, будущий свёкор отрывался на нём по полной. Младший альфа на Хёнджина не смел глаз поднять, так что Феликсу в конце концов стало жаль его, и он, ткнув в бок мужа, потребовал, чтобы тот перестал измываться над мальчиком. На это Хёнджин только хмыкнул, а Джисон с такой благодарностью посмотрел на омегу, что тот за малым не разревелся от умиления. Минхо наблюдал за этим со стороны и радовался за всех, хотя кое-что его смущало. А именно — то, как иногда стал посматривать на него Чонин. Он как будто примеривался к Минхо, ходил кругами, резко приближался, склонялся, когда омега чистил овощи с посылом "не помочь ли?", но только смущал и пугал его, ведь тот и так был весь на нервах. Омега не понимал, что происходит с Чонином, это изматывало, а эти странные проявления внимания вызывали какой-то смутный ужас в душе. С этим явно что-то было не так. Вечером накануне отъезда его позвал во двор Джисон. — Прошу, Минхо. Мне бы с тобой... пару слов. Омега растерялся, но пошёл, сопровождаемый странным блестящим взглядом Чонина. Когда они вышли, то Джисон пошёл вперёд по дорожке сада, о чём-то задумавшись, и Минхо тихо поплёлся за ним. Было уже темно, но на небе было много звёзд: весенний вечерний воздух был напоен ароматом цветения и неповторимой, именно апрельской свежестью. Джисон остановился около высокой яблони, повернулся к Минхо, от неожиданности ткнувшемуся ему в спину и тут же испуганно отступившему. В следующую секунду Джисон опустился перед омегой на колени и опустил голову. — Прости меня, — глухо сказал он. — Прости, Минхо. Я вёл себя подло, этот грех не могу искупить никак. Я чуть не погубил тебя. Думал только о том, что не могу ни с кем быть уже два года. А как увидел тебя, как почувствовал твой аромат — понял, что готов на всё, чтобы завладеть. Думал, что ты моя последняя возможность... как альфы... Невинный, милый, добрый омежка! — Он поднял на Минхо глаза, и тот со смятением увидел, что в них блестят слёзы. Внезапно альфа потянул носом воздух, взгляд его тут же стали заплывать мутью, и он проговорил растерянно и почти испуганно: — Прости меня... Ах, боже... Как же ты... Как же ты пахнешь! Так сильно! Ты... — Он резко впился пальцами в свои бёдра и потряс головой. — Ты, наверно, боишься меня. Такой сильный аромат... Но я только прощения хочу попросить. Боже, что же такое? — Снова мучительно простонал он. — Нет, нет же! О, господи! — Он зажмурился и сквозь зубы прошептал: — Прости и уходи, прошу. Ты невероятно пахнешь! Там, в доме, запахи мешаются, так тебя не слышно, но здесь... Милый, ты простишь меня? Простишь, омежка? — Да, да, конечно, — испуганно залепетал растерянный Минхо. — Я не сержусь! Я всё понимаю! Будь счастлив! Будь обязательно счастлив, Джисон. — Хорошо, хорошо, — закивал Джисон, не открывая глаз. — А теперь беги. Быстро беги, прошу. Минхо уже не было рядом. Он чувствовал и сам, что запах альфы — густая сладкая мята — захватывает его в плен и заставляет всё в низу живота ныть. Поэтому стрекача он дал знатного, и остановил его только Феликс, на которого он налетел, пытаясь попасть в свою комнату. Тот тревожно ухватил его за плечи и заглянул в глаза, а потом потянул носом. — Милый, — испуганно пролепетал он. — У тебя течка? Ты... Ты так пахнуть стал! Когда должна быть? — Нет, нет, — с ужасом затряс головой Минхо — рано мне! Нет пока. — Но, милый, ты пахнешь как предтечный омега. — Как вы... — Минхо смутился. — Ну, вы же омега. Откуда вы знаете? — У меня отличное обоняние, — сердито отмахнулся Феликс. — И оно говорит, что завтра-послезавтра у тебя начнётся течка. Милый, срочно в купальню, я принесу тебе отвара бровинки, чтобы убрать этот запах. И связку мяты с брусничной мяткой пожуёшь на ночь. Не выходи, пока не вымоешься весь и несколько раз. Отвар выльешь в воду. Минхо испуганно кивал, кидая по сторонам тоскливые и тревожные взгляды. Течка... Это слово пугало его безумно. Ничего хорошего никогда он о ней не слышал, очень надеялся, что из поздних, что у него ещё есть время. Понятно зато стало и поведение Джисона, и поведение Чонина. Какой стыд! Однако после чана с отваром бровинки ему стало лучше, а разжевав связь успокоительных трав, он и вовсе заснул мирно и легко.

***

На следующее утро весь дом был на ушах: все провожали Чонина и Джисона. Феликс и Минхо проводили до калитки, а Хёнджин поехал с ними до окраины. На прощанье Чонин осторожно обнял Минхо и шепнул на ухо: — Спасибо, брат, спасибо тебе. И прости меня! За всё прости. И если пугал в последнее время — тоже прости, сам не знаю, что со мной. — Всё в порядке, — смущённо ответил ему тихо Минхо и осторожно завозился в крепких объятиях. Альфа выпустил его и смутился. Шепнув снова "прости", он пошёл прощаться с папой. Как только повозка скрылась за поворотом улицы, а Феликс с каменным лицом пробормотал ему: "Я в свою..." — Минхо снова пошёл в купальню, вымылся с бровинкой и попытался к себе прислушаться. Неприятные ощущения, кажется, отступили. Дышать стало полегче. Может, Феликс всё же ошибся и никакая это не течка? Мысль о том, что просто в доме не стало крепкого альфьего запаха, поэтому ему и полегчало, он затолкал подальше, отчаянно желая надеяться, что всё-таки всё будет, как прежде, в порядке. До вечера он возился в кухне, домывая, дотирая то, что не успел в их с Чонином уборку. На сердце было тревожно, оно ныло и звало куда-то. Ему хотелось бежать... Бежать из этого гостеприимного дома. Он почему-то больше не чувствовал себя здесь нужным или желанным гостем, хотя Феликса он не видел, а Хёнджина и не стоило ждать: старший омега сказал ему, что муж будет сегодня пить всю ночь в трактире, так что на ужин не придёт. Есть в одиночестве Минхо не захотел. К вечеру тоска и тревога стали совсем уж невыносимыми, так что он даже поплакал — тихо, чтобы не потревожить Феликса, которому и так, очевидно, было тяжело: Минхо слышал его глухие рыдания, и ему было очень горько и жаль омегу. Он снова был один. Почему-то он опять почувствовал себя одиноким и потерянным в этом огромном и жестоком мире. Как будто посреди широкой реки, покрытой пеленой тумана, он стоял в узкой лодке и не знал, куда двигаться. Его душа рвалась куда-то, но руки бессильно висели вдоль тела и не могли держать даже тонкое весло, лежащее у его ног. Минхо попытался крикнуть кого-нибудь, чтобы помогли, и проснулся в слезах и с ломотой в спине: он заснул на лавке в кухне, жёсткой и неудобной. Внезапно мысль о том, что надо вернуться в свою комнату в этом доме, показалась ему ужасно неправильной. "Это не наш дом, — нерешительно шепнула ему душа. — Идём туда, где наш дом. Ты знаешь, куда должен идти." Да, он знал. Большой дом, чистый и светлый, тёплый, добрый, с искренним приветом приютивший его. Как он мог его бросить? Забыть о нём? На дворе была уже ночь, темень накрыла город, улицы были пусты, а луна лишь чуть проливала своё бледно-жёлтое молоко на деревья и тихие спящие дома. Дом Чана выглядел одиноко. По крайней мере, именно так показалось Минхо, который добежал до него так быстро, как только мог. Задыхаясь от этого бега, он бесшумно открыл ворота и осторожно затворил их за собой. И тут же в груди разлилось довольство, и внутренний омега, подняв голову, согласно и мирно заурчал, заставляя Минхо счастливо улыбнуться. Дома. Вот теперь — дома. Он быстро нашёл под порогом ключ, но только хотел вставить его, как понял, что дверь открыта. Сердце мгновенно оказалось где-то в горле от страха: в доме кто-то был. Кто-то проник туда, кто-то... кто-то... Боже... Этот запах... Вечерний, полный росы луг на закате — когда воздух, напоенный летним зноем, постепенно свежеет и пропитывается сладостью душистой травы. Дом был полон этим запахом, а Минхо этот аромат просто сбил с ног. Он не поверил себе: этого не могло быть, это сон, неужели он снова спит? Минхо быстро потёр глаза и жестоко ущипнул себя за руку. Больно! Чёрт, было больно. Но откуда тогда?.. Откуда этот волшебный, пьянящий, заманивающий в свои сети и тянущий омегу куда-то в глубь дома запах? Минхо, как зачарованный, пошёл на него. Посреди большой комнаты на стуле сидел человек. Опущенные плечи, сгорбленная спина, склонённая голова с курчавыми тёмными волосами. В бледном свете внезапно вышедшей из-за облаков и услужливо заглянувшей в комнату луны взгляд Минхо мгновенно выхватил рисунок губ, бледные щёки, волевой подбородок. И — мгновенно распахнутые ему навстречу горячие, тёмные глаза — огромные, жаждущие, счастливые. — Чан! — Минхо! Они кинулись друг к другу так, как будто кто-то толкнул их с силой, врезал друг в друга, слил их во что-то единое, странное, непонятное — потому что ни Минхо, ни, наверно, Чан, не понимал, что происходит. Просто — необходимость обнять до хруста, вжаться в шею, задышать тяжело, всхлипывая, ощупывая тело в своих руках — откровенно, бесстыдно, жадно, сминая и пытая, даря такое наслаждение, что дышать трудно, что больно... больно... больно... боже, как же больно!