Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

Минхо снова снился этот сон. Он шёл по еле освещённой мутным лунным светом улице ночного города. Не шёл — тащил своё бедное, измученное, грязное и униженное только что жирной сволочью из мясной лавки тело, которое болело жутко, особенно там, внизу... Штаны были влажными от крови, и там, где ткань засохла, она больно тёрла нежную кожу. Он периодически вынужден был останавливаться, чтобы не потерять сознание. Один раз просто упал на колени, чтобы найти себе хоть какую-то опору, продышаться и снова смочь подняться. Он эту дорогу помнил слишком хорошо — до дома лекаря. Именно ему он нёс деньги за лекарства для папы, то, ради чего он только что полчаса терпел такое, чего и самому лютому врагу не пожелаешь. Боль была адской, лавочник был в предгоне, так что не щадил, а когда увидел кровь, вообще озверел и стал двигаться ещё жёстче, приговаривая с вонючим придыханием: — Чистый... невинный... ах, какой... ахм, какой... чистый... сиренька... я тебя съесть хочу... Когда же он, после того как кончил, полез к Минхо с поцелуем и больно искусал неподвижные вялые губы, омега вообще подумал, что ему конец, потому что его сейчас вырвет прямо на ненавистного альфу и тот его убьёт. Дорога из его подвала до дома лекаря и снилась Минхо. Со всеми впечатлениями, ощущениями, болью и неумолимым в своей настойчивости желанием сдохнуть. Там, в конце пути, его ждала помощь, выражение ужаса на лице лекаря, когда он осматривал Минхо, почти силой затащив его к себе и отказавшись отдавать лекарства, пока мальчишка не придёт в норму в его доме. Кажется, этому бете было ужасно жаль Минхо и очень стыдно за то, что именно его равнодушные слова о цене на лекарство толкнули невинного омегу на то, чтобы продать себя. Бета... Да, лекарь был бетой. Он был весьма добродушным, он три дня ухаживал за Минхо, а после отпустил его — раздавленного душевно, но с чуть подлеченной задницей. — Всё это забудется, малыш, — негромко сказал он парню на прощание. — Для омеги это нормально — такой расклад с первым разом. У многих так бывает, и даже не в первый раз. Альфы часто жестоки, когда речь идёт об их желаниях. А у тебя... Там у тебя ещё и узенько так, понимаешь? Твоему альфе вообще надо будет быть очень осторожным — с такой твоей особенностью. Минхо тогда был готов сквозь землю провалиться — и от стыда из-за того что с ним говорят об этом, и от ужаса. Где он такого альфу найдёт? С его-то везением. А лекарь между тем грустно продолжил: — Надеюсь, боги вознаградят тебя за твою любовь к папе. И ты найдёшь такого альфу, и он будет к тебе добр и ласков. Правда... Таких альф очень мало. Но я надеюсь, что тебе будет дан именно такой. Этот голос ещё звучал в голове Минхо, когда он просыпался. Просыпался, чувствуя, как что-то нежное и мягкое касается как раз того места, которое во сне у него пылало от боли. Он вздрогнул и прислушался: нет, никакой боли больше не было. Наоборот... Было невыразимо приятно, касания были мягкими, тёплыми, влажными. И только спустя несколько минут томного наслаждения Минхо вдруг понял, чем конкретно наслаждается, — и вздрогнул от дикого смущения, пытаясь вырваться. Но крепкие руки тут же обхватили его бёдра, а потом его накрыло приятной, такой родной, едва слышно пахнущей травами и ветром тяжестью... Чан... Тот самый альфа, о котором он столько мечтал. Альфа, которого подарили ему боги, как и просили их лекарь и папа. Его альфа, который был так осторожен, что Минхо и не вспомнил ни разу о том своём страшном опыте. Чан. Альфа. Минхо потянул носом: запах был слабым, разнеженно-прохладным, но — был. Чан между тем, мурлыкая утреннее приветствие, выцеловывал его затылок и спину, его руки скользили по бокам Минхо, лёгкими движениями пальцев даря миллионы мурашек по всему телу. Омега довольно заурчал, а потом, когда в ответ на это Чан прикусил его за плечо, капризно застонал: — Ты тяжёлый... Сле-е-езь... — Не-а, — нежно прошептал Чан и прикусил его ухо, заставив Минхо вскрикнуть и сжать простынь в руках. — Ты слишком соблазнительный с утра... такой... отзывчивый... не могу я это упустить... И он стал медленно спускаться поцелуями вдоль спины к дрожащим от пронизывающего возбуждения половинкам. — Чан... Чан, не на... ахх... не надо, — торопливо зашептал Минхо, чувствуя, как горячий язык снова начинает ласкать его там, где уже было всё постыдно мокро и готово. — Не надо... нам пора... Нас.. нас уже... Чан!.. Тебя Феликс... ахма... ждёт же... мы и так... Чан!... Ахмм.... Чаа-а-ан... В этот раз Чан брал его медленно, лениво, глубоко проникая каждый раз и чуть замирая там, внутри, как будто прислушиваясь к отзвукам звонких и чистых стонов Минхо. Насладившись видом прогнутой с сладострастной судороге спины омеги, Чан перевернул его на бок, поднял его ногу за колено, прижал одной рукой к своему животу, а другой повернул его лицо к себе. — Смотри на меня, малыш, — чуть задыхаясь, приказал он. — Хочу видеть твои глаза. И, войдя на всю длину, сорвался на бешеный темп. Минхо еле дышал, его глаза закатывались, но он старался смотреть, как и просил Чан, — смотреть на своего любимого, который брал его так сладко и страстно, и при этом явно получал огромное удовольствие от жаркой узости Минхо. Глаза Чана были огромными, чёрными, в них была такая лавина чувств, что омега быстро понял, что сейчас кончит от этого купания в страсти смотрящего на него старшего, который остро и чётко долбил по какой-то невероятной точке внутри Минхо, которую тот в себе открыл именно благодаря этому трёхдневному пребыванию в постели с ненасытным и постоянно готовым к подвигам аль.. альфой? альфой же?.. аххх... Чан... Чан! Да-а-а... Да!

***

— Ты, наверно, кушать хочешь? — виновато щурясь и гладя волосы лежащего у него на груди Минхо, спросил Чан. Тот был не в силах ответить и только угукнул, продолжая гладить твёрдый живот и бок Чана. Хмыкнув, Чан неуверенно сказал: — Ну... тогда отпусти меня, я там на кухне... Знаешь, осталось немного того, что Феликс принёс. Минхо зажмурился и коротко простонал от стыда при воспоминании о том, как они два дня назад были застуканы омегой Хваном. Тогда Чан разложил Минхо прямо на полу в кухне и, яростно рыча, вдалбливался в громко и бесстыдно стонущего младшего, чьё тело беспомощно отзывалось на любое движение разошедшегося не на шутку Чана такими волнами удовольствия, что омега терялся в реальности. Нет, Минхо не увидел лица Феликса — иначе бы точно не смог смотреть ему в глаза. Но в тот момент, когда он глотнул воздуха для финального, самого громкого и страстного крика, выплёскивая на грудь Чану себя, он почувствовал тонкий флёр акации. Остатками туманящегося от финала сознания он крикнул себе "Феликс!" — но в следующее мгновение Чан так долбанул ему внутрь, так зарычал и сжал руками, что Минхо потерялся в реальности на пару минут. Пришёл в себя, когда Чан нёс его в комнату. Именно так и увидел их Феликс, спокойно стоящий у окна в большой гостевой комнате: голый Минхо на руках у голого Чана — весь взмыленный, отчаянно затраханный и по уши в белёсых следах. Минхо пискнул и спрятал горящее лицо на груди у Чана, а тот что-то недовольно рыкнул и прикрыл омегу в своих объятиях, повернувшись к насмешливо хмыкающему Феликсу полубоком. — Ладно, Бан Чан, задницу твою я оценил, как и естество. Можешь одеваться, — ехидно сказал Феликс, и Минхо подумал, что помереть от стыда — это, наверно, сейчас было бы в самый раз. Чан же проявил чудеса спокойствия, он перехватил Минхо одной рукой, а второй прикрыл причинное место и хрипло спросил: — А что вы тут делаете, Феликс-щи? — Похлёбки вам принёс, кролики, — ответил насмешливо Феликс, ничуть не смущаясь, судя по тону. — Такие траты на голос и силы надо восполнять, не слышал? А у мальчика течка, ему вообще-то кушать надо, а не только орать под тобой на всю улицу. — Ааа.... — глубокомысленно протянул Чан. — Ну, тогда спасибо. Мы это... мы сейчас... — Меня слышно на всю улицу? — в ужасе спросил Минхо у него в комнате. — Я... я так ору?? — Успокойся, — ответил Чан, — Феликс-ши как всегда немного преувеличивает... наверно. Ни на его лице, ни в голосе Минхо не нашёл нужной уверенности, поэтому вкуснейшую похлёбку на говяжьих косточках ел с алыми от смущения щеками, молча, низко опустив голову. Чан и Феликс между тем абсолютно спокойно говорили о делах пекарни, о ближайшем празднике начала лета, на который им заказали огромный мясной пирог, и даже поспорили о том, где и какое брать мясо для начинки. Феликс хотел сэкономить: не так уж много денег выделяла им городская казна, но Чан сказал, что это мнение и слава, а они бесценны. — О нас и так только хорошее все говорят, от покупателей отбоя нет. Нам бы в лавку ещё одного продавца, было бы здорово, — недовольно хмыкнул Феликс и многозначительно посмотрел на Минхо, а тот даже рот приоткрыл от внезапно вспыхнувшей в душе надежды. Но Чан только нахмурился и резковато качнул головой, думая о своём: — Нет, лишним не будет. На празднике, как обычно, будут соседи, люди из Заречных деревень, из Наполья, может, даже. А они — возможные новые покупатели. — У них полно своих пекарен, — покачал головой Феликс. — И они не будут приходить за утренней буханкой или батоном к обеду к нам, — кивнул головой Чан. — А вот за караваем для свадьбы любимого сыночка или за семейными маковыми бубликами на Новый год — вполне возможно, особенно те, что побогаче. А новые покупатели — это увеличение личной квоты, сами понимаете. Мы давно за это боремся, так что упускать такой шанс... Не стоит. Феликс чуть надул губы: ему явно не нравилось так откровенно проигрывать младшему, но крыть было нечем. Поэтому он ограничился язвительным замечанием: — Ладно. Дотрахаетесь — и сразу в контору. Хёнджин и Богём зашиваются. Минхо ещё ниже наклонил голову, чуть не носом ткнувшись в давно пустую тарелку. Чан укоризненно цокнул, а Феликс добавил, смягчившись: — Ладно, ладно, не смущайся, милый. — Его рука нежно прошла по встрёпанным волосам омеги. — Я очень рад за вас. Ваши запахи так прекрасны, весь дом окутан такой свежестью — просто прелесть. Чан фыркнул и снова укоризненно покачал головой: — Не запахи — запах, Феликс-ши. Эта сирень — только моего... мм... только Минхо. Я отвечаю только за сладость в ней. Минхо, в удивлении было поднявший на него глаза, снова густо покраснел и ткнул его под столом в ногу, но Чан ничуть не смутился и ласково ему подмигнул. — Только Минхо, значит? — медленно переспросил Феликс, пристально глядя на него. Потом перевёл взгляд на Минхо, хотел было что-то сказать, но быстро закрыл рот, покачал головой и, торопливо попрощавшись, ушёл.

***

— Чан... — Минхо не мог не спросить, вот правда. Всё было настолько странным, что он должен был выяснить. — А... Ты как думаешь, почему Феликс-ши сказал о том, что запахи.... что наши запахи слились? Чан, который всё ещё лежал на нём, отходя от последнего, очень сильного финала, лениво шевельнулся, пожимая плечами. — Не знаю. Впрочем, он и раньше что-то болтал о моём запахе. Всё ему чудилось что-то. — Чан тяжело вздохнул, чмокнул Минхо в затылок, замер и снова приник поцелуем к шее. — Ты пахнешь... ты так пахнешь, Минхо... — И снова полез вниз своими пальцами, которые всегда сводили Минхо с ума и дальнейшим расспросам не способствовали.

***

О том, что Чан чувствует запахи, он Минхо уже к тому времени рассказал. И о том, как пользуется этой своей особенностью. И о том, зачем изначально взял в свой дом Минхо, и о том, как мучился, как тайно поздно ночью иногда не выдерживал — и приходил смотреть, как спит омега. Понимал, насколько это плохо и грешно, но не мог удержаться. И о том, как страдал, когда Джисон, наконец, ответил, что приедет в конце месяца, о том, что не выдержал и поцеловал спящего Минхо — тогда, пьяным, пришёл в комнату и... — Ты тогда так пах... ты... Ты был таким нежным, таким беззащитным. Ты позвал меня. Я услышал это — и как с ума сошёл... — виновато жмурясь под возмущённым взглядом Минхо бормотал он. — Один раз... Я подумал, что заслужил этот один раз. И поцеловал. А потом уехал к Чанбину в Городище. В столицу. Мириться. Некуда просто было больше. А он так обрадовался, что рыдал, дурачок. Два дурачка. Сынмин тоже разнюнился в полные слюни. — Зачем ты уехал? — сердито перебил его робкие излияния Минхо. — Подумал, что при мне ты не сможешь проявить благосклонность к Джисону. Постесняешься. Минхо зло фыркнул и вырвал свою руку из трепетных ладоней Чана. — Я что тебе — вещь, что ты меня брату подарил? — обидчиво поджав губы, спросил он. — Нет, — тихо ответил Чан. — Ты не вещь. Ты прекраснейшее создание на всем свете. И если бы не моё обещание самому себе, что я тебя ему... покажу хотя бы... дам ему возможность... Возможность выжить без Нини. Понимаешь? — Нет, не понимаю, — отвернулся от него Минхо. Они были по-прежнему на постели, так что большой возможности для манёвра у него не было, но он попытался донести свою обиду всеми доступными средствами и зажался в углу спиной к понурившему голову Чану. — Я, конечно, был почти рабом здесь, но вот так отдавать меня этому похотливому самцу... — Пох... похотливому? — еле сглотнув, тихо и очень опасно переспросил Чан. — Он... Он трогал тебя? Приставал? — А ты меня не для этого здесь оставил? — запальчиво выкрикнул Минхо, резко разворачиваясь к нему. — Не для него? На блюдечке с голубой... Но договорить Чан не дал, угрюмо перебив: — У тебя что-то было с ним? Мне надо знать правду, прошу. — Он снова взял руку Минхо, а когда тот попытался вырвать, сжал крепко, почти больно. — Отвечай, — потребовал он. — Было? Он тебе понравился? Ты... вы... — Отстань, — зло дёрнулся из захвата Минхо, — не было ничего, ясно? Не было! Отвали, хозяин, я и забыл, да? Место своё забыл, а оно явно не в твоей постели, а там, где ты прикажешь быть! Прикажешь — под твоим братом. Прикажешь — по... Договорить он не смог, потому что Чан повалил его на спину и стал нежно обцеловывать ему лицо, шепча, что нет, нет, нет, никогда никому, кроме Чана, не получить Минхо, никогда Чан его никому... что это была ошибка, малыш, что он страдал, так страдал! Что напился в столице с Чанбином так, что к нему лекаря вызывали, так как он чуть кони не двинул... — Ну же, не вырывайся, малыш, не пущу, нет. Приехал — а тебя нет, думал — всё, можно топиться, потому что зачем было жить? Но ты пришёл, пришёл, чтобы спасти... Нет, ну же... ну же... Чш-ш... Ай, кусака! Больно же, глупенький! Ты так пахнешь.... Ммм, прошу, так пахнешь, когда злишься, ма... малыш... вкусный мой... нежный мой... та-ахаха-а-акой-йй.... Разве можно было обсуждать что-то серьёзное в этакой обстановке?

***

Неделю после течки Минхо отходил, наслаждаясь заботой и нежностью Чана. Тот уходил в пекарню, но всегда старался прийти как можно раньше. Минхо потребовал, чтобы Чан каждый вечер подробно рассказывал, как надо приготовить завтрак и ужин, — и старательно готовил их именно по рецепту беты, а если что-то шло не так, оставлял себе, делая для Чана заново. Чан сначала жутко стеснялся, умолял не вставать рано, ничего не делать — ведь омеге надо было хорошенько отдохнуть после первой течки, да ещё и так бурно проведённой. А ведь простыни, на которых они развлекались, Чану пришлось выбросить, так как отстирать всё это не было никакой возможности. Да и заставлять Минхо делать это он не хотел: омега, когда трезвым взглядом посмотрел на всё это безобразие, украшавшее светлое бельё, так покраснел и так быстро убежал из комнаты к себе (а течку они провели в комнате Чана), что старший понял, насколько сильным испытанием будет для омеги эта стирка. А уже чтобы отстирывать это самому — к этому Чан точно не был готов, так что... в печь следы преступлений, в топку! Чан очень хорошо понимал, что его омега должен быть страшно уставшим, но тот настаивал, вставал рано и упрямо шёл на кухню практиковаться в приготовлении идеального омлета или безупречных оладьев. Чан, однако, хотя и просил его этого не делать, но втайне безумно гордился. Гордился Минхо, потому что тот стремился быть лучшим, гордился собой: он впервые чувствовал, что что-то делается именно и только для него, чтобы угодить ему, чтобы понравилось именно ему. Вот как он ублажил своего омегу в течку! Вот как понравился этому волшебному юноше! Он! Бета Бан Чан! Он так и сказал Минхо как-то, разнеженный горячим супом с пирожками и отличным грогом. Минхо фыркнул. Вот, значит, как. Поэтому Чан так целовал его, когда уходил, — так целовал, что он целый день чувствовал на губах эти поцелуи... То, что Чан просто повёрнут на запахах вообще и на его собственном запахе в частности, Минхо понял достаточно быстро. И то, что хитрый старший чувствует малейшие оттенки его запаха, сначала смутило Минхо: значит, скрыть ничего не получится. Но хуже — и как-то страшнее было то, что он так ни разу и словом не обмолвился о своём собственном запахе. И о том, что он на самом деле альфа... Минхо как-то ночью заикнулся об этом решительнее, на что старший удивлённо засмеялся и щёлкнул его ласково по носу. — Малыш, не чуди. Какой я альфа? Альфы пахнут, малыш, всегда пахнут... — Эээ... А ты? Тут Чан нахмурился, весь подобрался и ответил сухо и обиженно: — Это не причина меня дразнить, Минхо. Ты взрослый человек, зачем давить на больное? Это некрасиво и недостойно! Минхо чуть с постели не упал: он ему в глаза врёт о своём поле, а недостойным его же и называет! — То есть ты у нас не пахнешь? — иронически спросил он, демонстративно втягивая ноздрями слабенький, но явственный аромат божественных трав. Чан нахмурился, зло цокнул, вскочил и ушёл из комнаты, оставив Минхо в полном раздрае. То есть... он чувствует Минхо, чувствует братьев, Нини, а себя... Впрочем, ведь его и остальные не чувствовали! Никто! И Джисон тогда, в разговоре, сказал, что нет, что Чан — бета, что... Значит... Боже... Такой глупец... Проблемы с носом не у Чана — они, очевидно, у самого Минхо! Его милый бета так болезненно отвечал ему, попросил не шутить, а он... Острая игла сожаления нацарапала слово "придурок" на его сердце, он вскочил, быстро накинул на себя огромную рубаху Чана — так как его была куда-то закинута в порыве страсти тем же Чаном, который повадился то рвать на нём рубашки, то швырять их куда ни попадя — и ринулся искать бету в доме. Но Чан сидел во дворе, на земле под липой, глаза у него были закрыты, а Луна кидала мягкий отсвет на его печальное лицо. Минхо присел рядом на колени и мягко погладил его по щеке. Чан вздрогнул, но глаз не открыл. — Неужели ты думаешь, что я бы не хотел этого? — горько спросил он. — Быть альфой... Не только чувствовать, как ты приближаешься ко мне, но и самому дарить тебе свой запах... Неужели... Вот тут уже Минхо не дал ему договорить. Его глаза были полны слёз, но он всё равно приник к губам Чана — и эти слёзы они разделили на двоих. А когда Чан, утянув его в свои объятия, начал выцеловывать шею, всё больше и больше увлекаясь, Минхо стал шептать: — Мой глупый, глупый бета... Да разве мне нужен альфа? Я ненавижу альф, всегда ненавидел... О... Чан... Чан... Ты лучшее, что со мной было в этой моей проклятой жизни... Ча-а-ан... Больно... Не кусай так... Оххх... если бы ты знал, как я счастлив, что ты со мной... И без запаха ты — лучшее для меня... ты... я всегда хо... Чан... — Мысли стали путаться, потому что Чан обнаружил, что, кроме рубахи, на Минхо ничего нет, и решительно этим воспользовался. Он встал и потянул на себя юношу, развернул его к себе спиной и заставил опереться на ствол липы. — Что ты делаешь? — испуганно пролепетал Минхо чувствуя, как ладони Чана настойчиво оглаживают его половинки, как будто взвешивая их, и нежно хлопают по ним, уже влажным от побежавшей смазки. — Не здесь же! Чан!... — Чшшш... — Чан перехватил его поперёк груди свободной рукой и прошептал прямо в загоревшееся алым ухо: — Ты же не хочешь, чтобы соседи снова услышали тебя, да, омега? — Нет, нет, нет, — залепетал в страхе Минхо, чувствуя, как течёт, как бесстыдно поддаётся Чану с этим его ужасным планом осквернить сад. — Не смей!... Ахммм.... Чан зажал ему рот ладонью и резко вошёл сразу двумя пальцами, заставив немыслимо выгнуться в спине от сладкой болью пронзившего удовольствия и глухо взвыть. — Сейчас я уберу руку, омега, — прошипел ему в ухо Чан, продолжая мерно двигать пальцами, — и только тебе решать, разбудишь ты всех в округе или нет... Мне всё равно... Он убрал руку, ухватил Минхо за бёдра, вошёл в него, глухо простонав и заставив омегу оттопырить задницу, а потом подхватил его под живот и стал трахать широко, размашисто, не стесняясь громко врезаться своим телом в тело омеги, ни о чём больше не заботясь. Он входил глубоко, порыкивал от удовольствия и неизменно попадал по чему-то сладкому там, внутри. Минхо одной рукой упёрся в шершавый жёсткий ствол, а другую засунул себе в рот — и на все движения ни в чём себе не отказывавшего Чана отвечал лишь глухими всхлипами и жалобным скулением. Кончил Чан с бесстыдным рыком — сам он, видимо, не боялся никого разбудить. Содрогнувшись несколько раз внутри Минхо, он осторожно вышел, развернул омегу к себе лицом и заглянул в совершенно пьяные от ощущений глаза. Горделиво усмехнулся увиденному, вынул по-прежнему закушенную руку из его рта, осмотрел её и начал мягко и мокро вылизывать жёсткие следы зубов, не сводя горячего взгляда с ещё сильнее оторопевшего от этих его действий и тяжело дышащего Минхо. Зализав укусы, он внезапно опустился перед омегой на колени и посмотрел снизу вверх так, что член Минхо дёрнулся, приходя в боевую готовность. — Полечили ладошки, теперь займёмся тут... — сладко прошептал Чан... В общем, не судьба была соседям мирно спать в ту ночь. Хорошо хоть, что забор у дома Чана был высоким и крепким.

***

При подготовке к празднику начала лета хлопот у Чана было много, так что их бурная ночная жизнь на какое-то время подутихла. Старший приходил из пекарни или лавки измученным, а на выходные вообще сказал, что уезжает в соседний город: там на ярмарку обещали привезти каких-то заморских специй, так что Чан должен был попробовать. — Ясно, — кивнул Минхо. — Чан... — Он нерешительно помялся. — Я помочь хочу... Ну.. на празднике лета. Я ведь многое умею, почему ты мне не хочешь... доверить? — Ты мой! — тут же болезненно нахмурился Чан. — Ни с кем тебя делить не собираюсь. Минхо удивлённо умолк и посмотрел на Чана, приподняв бровь. — А это тут при чём? — спросил он сердито. — Я ведь у тебя не на деревенские гулянки с костром прошусь! Не папоротник с альфами по лесным кущам искать! — А ты искал? — нахмурился Чан. — Ты с альфами Июньскую ночь проводил? У Минхо глаза на лоб полезли от того, сколько злобной ревности было в голосе Чана. Но возмутиться он не успел: Чан и сам, очевидно, понял, что перегнул палку, прикусил губу и виновато посмотрел на омегу. — Прости, прости. Просто я дёрганый какой-то в последнее время... Мясной пирог на летний праздник.. Когда был жив отец, его всегда нам заказывали, а потом.... Мы потеряли эту привилегию, потому что я в тот год не подал заявку на состязание... И всё, думал, что теперь и не завоюю это право. А вот теперь... Спокойно спать не могу... всё время какие-то страсти мерещатся... То с пирогом... то ... — Он замялся и снова виновато моргнул. — То с тобой... Ты... ты как себя чувствуешь? Минхо изумился в третий раз и раздражённо мотнул головой: — Нормально я себя чувствую! Не приплетай меня сюда! Я всего лишь полезным быть хочу! Тебе полезным! Вообще-то ты, когда нанимал меня, говорил, что и в пекарню возьмёшь, и даже, может, лавку доверишь! А Феликс сказал, что там нужен человек! Или я недостоин?! И неожиданно для самого себя Минхо заплакал. Чан секунду смотрел на него в полном изумлении, а потом кинулся утешать, уговаривать, убеждать, обещать, что завтра же! Завтра! Он доверяет! Он очень даже не против! Однако когда на следующее утро Минхо поднялся ни свет ни заря и, сияя начищенным медным тазом, пришёл будить Чана на завтрак, по недовольной физиономии старшего было понятно, что он уже миллион раз пожалел, что разрешил Минхо попробовать поработать на себя. Но Минхо не поддался — и Чан повёл его в свою семейную лавку.

***

Сказать, что Минхо понравилось в лавке — ничего не сказать. Она пленила омегу сразу — и, видимо, навсегда. Чистенькая, очень светлая, достаточно большая, с широким прилавком полукругом, заложенным самыми разными хлебами, булочками, плюшками и кренделями — утренней выпечкой, издающей божественный запах печёного теста, сдобы, ванили и горячего варенья... Кого она вообще могла оставить равнодушным? Чан только вздохнул и нахмурился, увидев загоревшиеся огнём настоящей большой любви глаза Минхо. Омега крадучись, на носочках почти, обошёл лавку, легким движением тронул белые хрустящие чистотой занавеси на окошках, осторожно провёл рукой по двум небольшим столам, за которыми стояли по два тяжёлых деревянных стула с гнутыми спинками — если вдруг покупатели, устав, захотят присесть. Или тут же отведать свежего хлеба с предложенным им горячим чаем. Или порезать хлеб на ломти острым хлебным ножом, который был только у пекарей да в лавках. Минхо, светя восторгом в глазах, оглядел невысокие потолки, некрашеные, но тщательно вышкуренные стены лавки. А потом умоляющим взглядом посмотрел на Чана: — Прошу... можно я останусь здесь?... — И явно было, что слово "жить" он еле удержал. Чан вымученно вздохнул и кивнул. Минхо очень хотелось броситься ему на шею и затискать от огромной благодарности, но в это время в лавку, запыхавшись, вошёл невысокий омега. Увидев Чана, он вздрогнул и жалобно сверкнул на него глазами: — Ох... Бан Чан-щи... Умоляю, простите меня! Но мой младший сегодня с утра опять капризничал, я ... бежал, как мог... Чан хмуро окинул взглядом его явно в спешке натянутую одежду и мрачно ответил: — Я привёл тебе помощника, Ли Минджи. Надеюсь, он сможет тебя разгрузить так, чтобы ты больше не опаздывал. Минджи тут же закивал, закланялся, торопливо одёргивая свой просторный кафтан. Чан кивнул Минхо и вышел. Минджи тут же выдохнул с облегчением и тяжело опёрся на стол, переводя дух. — Вот сухарь злобный, да? — сказал он Минхо, мотая головой. Минхо ответить не успел, так как Чан снова показался на пороге, заставив Минджи вытянуться стрункой. — Ах, да, — деловито сказал Чан. — Забыл представить. Это Минхо. Мой жених. — И вышел, оставив обоих омег задыхаться от изумления и глупо таращиться друг на друга. Гад.

***

Минхо возился в лавке до вечера, даже не вспомнив ни об обеде, ни об ужине. Минджи обстоятельно знакомил его с правилами торговли хлебом, учил пользоваться весами, правильно резать хлеб, завёртывать его в серую бумагу. Они вместе выстояли два прилива покупателей — утренний и вечерний, приняли партию послеобеденной выпечки у развесёлого носчика из пекарни, молодого красавчика-альфы, который сразу и явно положил глаз на смущающегося от его шуток Минхо и чуть не довёл того до слёз своими заигрываниями. Но потом это увидел Минджи, который в это время пересчитывал хлебы и булки, быстро подошёл к Хиджуну (так звали наглого альфу) и что-то шепнул ему. Судя по вытянувшемуся лицу и испуганно забегавшему взгляду парня, тот поделился новостями о грядущем изменении в семейном положении их хозяина. И по тому, как низко стал кланяться ему Хиджун, как угодливо улыбался, уходя, Минхо понял, что Чана здесь боятся очень сильно. И уважают. Но вот сам он, видимо, сильного трепета не вызывал, потому что вечером, отстояв волну покупателей, Минджи, жалобно блестя глазами, умоляюще сказал: — Минхо, ты... ты уже здорово справляешься, отпусти меня, а? Мои двое альфочек сегодня должны были баню делать, я волнуюсь. Один я у них, отец их, мой муж, погиб два года назад... Прошу, только сегодня! Минхо с радостью кивнул и заверил, что со всем справится, что всё будет в порядке. Он отпустил ещё нескольким покупателям хлеб и булочки, посчитал остатки и укрыл их так, как показал ему Минджи. Закрывал лавку он с огромным удовлетворением, и только переступив порог дома, понял, насколько же он устал. Чан встретил его тревожным взглядом и нетерпеливым вопросом: — Почему ты не пришёл на обед?! Я ждал! Минхо только вяло пожал плечами. У него от голода сводило живот, а глаза закрывались. Чан сочувственно поморщился, накормил его ужином — причём Минхо бы не вспомнил, что он ел, уже через полчаса. Потому что не обратил на это внимания, будучи весь в приятных воспоминаниях о своём первом дне в чудесной лавке Чана, а кроме того, через полчаса он уже спал глубоким сном — прямо в объятиях Чана, который вынужден был его нести на руках из-за кухонного стола, на котором омежка и заснул. Утром Чан потребовал, чтобы, работая, Минхо не забывал есть, предупредил, что приедет с ярмарки поздно вечером в воскресенье. Проводив до лавки, он воровато затащил омегу в комнату с мётлами и, прижав к стене, истерзал всего жадными поцелуями, практически раздев умоляющего его одуматься Минхо, который тем не менее не то чтобы и сопротивлялся. Отрезвил их обоих голос Минджи, который неуверенно позвал Минхо, и тот, с ужасом оттолкнув Чана, начал быстро приводить одежду в порядок. — Не вздумай показаться ему на глаза, — прошипел омега. Чан изумленно вытаращился на него: — А... а куда мне? — А мне наплевать, — зловредно ответил ему омега. — Узнает он, чем мы тут занимаемся, разболтает — какая слава пойдёт о твоей лавке? Чан растерянно заморгал. — Ладно... — нерешительно сказал он. — Отвлеки его. Я в окно, там, у подвала. К счастью, Минджи сильно отвлекать не пришлось: он тараторил без умолку, требуя у Минхо подробного рассказа о нём и о том, как он появился в жизни красавчика-беты. — Красавчика? — нахмурился Минхо. — Разве не все в городе его боятся и недолюбливают? — Так то альфы, — легкомысленно ответил Минджи. — А мы, омеги, особенно одинокие и вдовцы, очень даже его любим. — Сказал и замер, поняв, что именно сказал. — Эээ... — Я понял, — недружелюбно перебил его Минхо. — Я кабальником был в его доме. А потом он сделал меня своим женихом... Вот тут пришла его очередь задуматься: он так вчера устал, что даже ничего не спросил у Чана по поводу этого неожиданного для Минхо замечания о том, что теперь они ... женихи? Минхо нахмурился. Странно... Почему он вчера совсем забыл об этом? Им вчера владели только два желания — есть и спать, это понятно, но... Разве не думал он весь день об этом замечании старшего? Да и сегодня, там, когда Чан зажимал его среди мётел и жадно ласкал горячим языком его шею, плечи и грудь, как будто старался облизать всего полностью, не оставив ни места немеченым, — почему не спросил? Что с памятью, Минхо? Ведь это так важно... Омега почувствовал, как к глазам подступают слёзы... Боже.. Разве можно быть таким несобранным? Минджи между тем заметил его слёзы и испуганно, тихо спросил: — Он... Он заставил тебя? Силой?... — Нет, боже! Нет! — тут же как будто очнулся Минхо. — Что за ерунда! И вообще, чего вы сегодня так... любопытны? Минджи всплеснул руками: — Да потому, что меня вчера замучили соседи, да и не только соседи — все, кто тебя вчера увидел у нас здесь! Всем подавай, кто ты да что ты! Ещё и это трепло подзаборное Хиджун всем всё разболтал! А я и сам ничего не знаю! Вымотали они меня! Минхо кивнул. О силе сплетни и желании городских да деревенских кумов потрепать языками о любом новом лице, что появляется среди них, он знал не понаслышке. И настрадался в своё время от этого. — Скажите им, что я его слугой был, а потом мы... решили быть вместе. Он надёжный... я красивый... Почему бы и нет. — Но он... Он ведь бета, милый, — неожиданно мягко сказал Минджи, заглядывая в тревожные глаза Минхо. — Если ты будешь с ним... у вас никогда не будет деток... Ты ведь знаешь это, омежка? Минхо спокойно кивнул. Спокойствие это далось ему с трудом. Ложью было бы сказать, что он не думал об этом. Он хотел детей. Он так хотел когда-нибудь подарить всего себя, всю свою любовь кому-то, кто назовёт его папой, обнимет маленькими ручонками и отдаст всё своё сердце... Он любил детей и всегда ладил с ними, но... Но если выбирать, то он будет с Чаном. Пусть так, пусть так... Поэтому он улыбнулся Минджи и кивнул головой: — Я знаю. Но он нужен мне... Очень нужен. Минджи покачал головой, однако больше с вопросами не лез. Два дня Минхо наслаждался своим новым положением. Он летал по лавке лёгкой бабочкой и дома валился с ног от усталости, засыпая мгновенно и ни о чём не думая — без снов. В воскресенье к вечеру покупателей было меньше, чем обычно, и омеги уже решили сегодня закончить пораньше, но покупатели снова начали заходить. Когда дверь открылась в очередной раз, в лавку вошли трое омег — судя по запахам. Минджи тут же засуетился: видимо, он этих омег знал. В лавке было несколько покупателей, которыми занимался Минхо, ловко орудуя ножом и отвешивая хлеб миловидному омеге, тихонько рассказывающему, как обрадуются его дети булкам с маком, которые он сегодня смог застать, тогда как в последнее время он не может прийти вовремя, так как рассеян из-за беременности. Последнее слово он произнёс почти шёпотом и проказливо улыбнулся в ответ на широкую улыбку Минхо. — Поздравляю Вас, — ласково ответил ему Минхо. — Думаю, в связи с этим радостным событием наша лавка может эти булочки вам отдать в подарок! Пусть ваши дети кушают хорошо, ведь им скоро надо будет помогать папе с маленьким. Омега широко раскрыл глаза, на которые навернулись слёзы, он замахал руками и благодарно заулыбался. — Простите! Я ещё и слезлив теперь до ужаса... Спасибо, прекрасный омега! Спасибо! Он благодарил горячо и громко — так что привлёк внимание трёх омег, пришедших за свежей вечерней выпечкой к ужину. Минхо стоял спиной к вновь вошедшим и только и мог, что, смущённо улыбаясь, принимать благодарности омеги. В это время у него над ухом раздался холодный и очень злой голос: — Минхо? Омега Ли Минхо? Это и впрямь ты?