Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

Ан Мёнсу. Это были его злые глаза, его визгливый голос — это был именно он, полный ненависти и желания унизить омегу, на которого запрыгнул его муж в их собственном сенном сарае. И неважно было, что он прекрасно видел, как сопротивляется Минхо, неважно, что сам он и прибежал-то туда на крик о помощи. Все ему говорили, что омега Ли Минхо — шлюха, а значит, сам виноват в том, что этот кобель — его муж — накинулся на него. Вот на самого Мёнсу он же не кидается. Потому что он — приличный омега, а этот мерзкий юнец — подстилка, и непонятно, что он делает в приличной лавке приличного пекаря Бан Чана, уважаемого всеми человека, красавчика, на которого и сам Мёнсу по-тихому иногда слюни пускал, когда приезжал сюда, в Казунец, к родственникам, и большинство его знакомых почтенных омег-хозяев тоже не были равнодушны к спокойному и милому с ними бете. Он быстро осмотрел сгорбленную фигуру перед ним и увидел, что на этом развратнике фартук, он — продавец! Он, кажется, смеет брать своими грязными руками хлеб! И скорее всего, вешается на самого пекаря — такая-то шлюха! Ему здесь точно не место. И Мёнсу позаботится о том, чтобы и ноги его здесь не было. — Чего ты молчишь? Когда стонешь под альфами, ты горазд кричать, а теперь — что ж не отвечаешь? Минхо почувствовал, как загорелись его щёки, как будто его жестоко хлестнули по ним плетью. Он едва мог двигаться от сковавшего его ужаса и отчаяния, но повернулся и поднял глаза на Мёнсу. — И вам доброго вечера, Ан Мёнсу-щи, — тихо сказал он, сжимая пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони и стараясь не заплакать. — Да какой уж тут добрый вечер, — насмешливо ответил Мёнсу, повышая тон. Он обернулся к одному из омег, пришедших вместе с ним, и нарочито громко продолжил, тыкая пальцем в обмершего Минхо: — Вот, Гёджи, вот тот мерзавец, который твоего кобеля-братца, моего благоверного, соблазнил. Видишь, я же говорил: кроме запаха, ничего хорошего! — Да и запах-то нечистый, — подхватил тот самый Гёджи, к которому обратились. — Хотя если всё правда, что о нем говорят, то ничего удивительного. Кто же у нас не слышал о Ли Минхо? Третий омега, который был явно гораздо старше остальных, поморщился и шикнул: ему явно было неудобно за своих спутников. Он поднял руку, призывая их умолкнуть. — На твоём месте, Мёнсу, — досадливо хмурясь, негромко сказал он, не глядя на еле стоящего на ногах Минхо, — я не трындел бы на каждом углу, что мой сын-распутник тебе изменяет. Этим вряд ли стоит гордиться! А ты, желая ославить на всю нашу деревню этого мальчишку, как и всех остальных, — он пренебрежительно махнул рукой в сторону Минхо, — разнес нехорошую молву и о моем Суджине, и о своей дурной семейной жизни. Теперь ты хочешь на весь край нас опозорить? — Но папа, — растерянно заморгал глазами Мёнсу, — этого шлюховатого засранца все знают, это... — Все знают и отказывают ему от места, — отрезал пожилой омега, — а ты знал, что твой муж — редкий блядун, и всё равно снова привёл в дом молодого красивого омегу? Ты ведь решил сэкономить, да? Попользоваться им как слугой, потом подложить под мужа, обвинить щенка в непотребстве и отправить восвояси, не заплатив? Мёнсу покраснел, а потом побелел от гнева. — Что вы такое говорите, папа... — пролепетал он. — Я... если и так, то это... он ведь всё равно... Минхо от услышанного пришёл в ужас. О том, что всё может быть именно так, он никогда и подумать не мог. Ведь это значило, что им чуть жестоко не воспользовался не только проклятый Ан Суджин, но и супруг его оказался ничуть не лучше. Горечь обиды, ненависть к своим мучителям затопила душу омеги, он никогда не вступался за себя перед хозяевами, где-то глубоко внутри коря себя за то, что не может нигде ужиться, выискивая в себе — тщательно, с пристрастием — то, что не давало альфам возможности пройти мимо него, не соблазнившись им. Он пытался, искренне пытался исправить в себе то, что делало в их глазах из него доступного, подстилку. Но не понимал. Не видел. Не находил. А им могли вот просто так — пользоваться, подставлять, чтобы просто не заплатить... И только ли Мёнсу так хотел поступить? Может, вся эта его ужасная слава, созданная одним подлецом, который посчитал, что вправе ему отомстить, — это возможность пользоваться им, почти бессловесным, постоянно униженным и поэтому не имеющим давно собственного голоса, готового работать почти даром, по сравнению с тем, сколько брали за то же самое другие работники? А в финале? Сколько раз было, что его выгоняли — с воплями, с руганью, если и заплатив, то самые мизерные деньги... — Это ведь подло, — тихо сказал он, скорее отвечая на свои мысли, чем кому-то. — Это ведь так низко. Недостойно приличного омеги, каким вы себя так громко называли, Ан Мёнсу-ши. Он поднял глаза на своего обидчика, и увидел в его глазах страх, злобу, презрение — но ни толики раскаяния, нет, он считал, что поступил с Минхо правильно. Ли перевёл взгляд на Гёджи — и снова прочитал в них приговор: что бы сейчас ни было произнесено, это не имело значения. Гёджи пожал плечами и вызывающе ответил: — Люди не будут болтать зря, так что если это и так, то кто осудит? — Я осужу, — внезапно тихо сказал за спиной Минхо омега, которого он до этого обслуживал. — Потому что это недостойно и низко. Ославить юношу, чтобы воспользоваться им? Тебе должно быть стыдно, Ан Мёнсу. — И я осужу, — отчаянно хмурясь, подал голос Минджи. — Я не верю, что Минхо такой. Не верю! Его я, конечно, знаю совсем недолго, но зато хорошо знаю вас обоих, Мёнсу, Гёджи. Сплетники вы ещё те! По себе знаю! — А знаешь ли ты его хоть сколько-нибудь, Ли Минджи? — внезапно очень холодно и высокомерно спросил пожилой омега. — Как ты смеешь так обращаться к омеге из моей семьи? Ты кто, чтобы так отзываться о семье Ан? — Я не о семье, — растерялся Минджи, — я... — Закрой рот! И не смей меня перебивать, — ледяным тоном продолжил старший омега. — Я всего лишь указал нашему зятю на то, чтобы он не болтал много своим трепливым языком, но это не было разрешением открывать рот тебе! Или тебе надоело здесь работать? Одно наше слово — и тебя уволят отсюда быстрее, чем ты дохнёшь снова в нашу сторону! Минджи пошёл красными пятнами и испуганно попятился. А старший Ан продолжил, обращаясь уже к омеге-покупателю: — Я не знаю, вас, господин хороший, но и вы не знаете нас. Как я понимаю, вы беременны, поэтому я прощу вам ваше неуместное вмешательство, спишу его на ваше положение, однако не советую ещё раз влезать в разговор, который вас не касается. — Ваш сын спросил, кто осудит сплетников. Я ответил на его вопрос, и в ваш конкретно разговор, господин, и не думал влезать, не лгите, — спокойно ответил омега, и Минхо с невольным восхищением посмотрел на него. Сам он стоял ни жив ни мёртв, всё внутри у него горело от боли и обиды, но слова не шли на ум. Обычно он мог за себя постоять, хотя и не всегда этим пользовался, но сейчас был совершенно потерян, мысли носились шалыми волнами, но не приносили ничего достойного на язык. И он просто стоял, опустив голову, и ждал своего приговора. В том, что его приговорят и уничтожат окончательно, он не сомневался. Поэтому смелые и спокойные слова беременного омеги его поразили в самое сердце, он был готов упасть к его ногам от благодарности за то, что тот вступился за него — опороченного и публично сейчас унижаемого. Но Ан был не лыком шит, он прищурился, повёл носом и насмешливо кивнул: — Ясно. Ребёнок защищает своего нерадивого папашу. Что же. С омегой после пятого месяца трудно спорить, я и не буду. Просто требую, чтобы вы меня не перебивали. Потому что говорю не с вами. И не с тобой, Ли, — снова отнёсся он к встрепенувшемуся на словах о беременности покупателя Минджи. — Ещё раз: не смей спорить со мной и возражать мне, помни о своих двоих голодных детишках: что с ними будет, когда тебя отсюда погонят поганой метлой по моему слову? Где ты найдёшь ещё такого понимающего хозяина, как Бан Чан-щи. Теперь ты. — Он перевёл взгляд на Минхо, который при имени Чана вздрогнул, а потом весь сжался под взглядом Ана от того, как переполнен он был презрением и брезгливостью, как будто старший смотрел не на человека, а на вошь. — Надеюсь, омега Ли Минхо, ты не думал, что я вступился или собираюсь вступиться за тебя? — И он замолчал, явно ожидая ответа. — Нет, господин, — еле слышано пролепетал Минхо. — Отлично. Потому что ты полностью заслужил то, что с тобой случилось в доме моего сына. Он ведь не первый, кто тебя поимел? Минхо встрепенулся и ломко прошептал: — Не было! Не было ничего! Ан приподнял бровь и перевёл удивлённый взгляд на Мёнсу, а тот, нагло усмехнувшись, сказал: — А мне муж иное сказал. Ты соблазнил его, и он, как настоящий альфа, взял тебя. А во второй раз ты не захотел просто так, денег потребовал — поэтому и кричал. Почему я не должен ему верить? — Это ложь, ложь! Это ложь! — в ужасе проговорил Минхо, чувствуя, как уходит у него из-под ног земля. — Вы лжёте! Не было ничего! Не было! Ложь! — Зачем ему врать? — холодно поинтересовался старший Ан, не сводя пристального взгляда с покачивающегося от внезапной слабости Минхо. — Разве ему выгодно говорить супругу, что он ему изменил? Минхо открыл рот, пытаясь выдавить хоть слово, но почувствовал, что дыхание кончилось, что в груди у него обрывается всё, а лавка начинает кружиться перед глазами, но внезапно сильные руки остановили его падение, подхватили и прижали к горячей груди, пахнущей свежестью последождевого луга. — Чан, — шепнул — или подумал — он. — Ложь... Спаси меня... Если он и потерял сознание, то лишь на несколько секунд, потому что когда очнулся, его обидчики всё ещё были в лавке, однако первое, что он почувствовал — что ему больше не надо их бояться, потому что его руки сжимали такие знакомые сильные пальцы, потому что его голова покоилась на таком родном, крепком плече, а бок прижимался к горячей и твёрдой, такой любимой груди. И голос. Главное, что его защищало, — это голос. Негромкий, но полный такой уверенностью и таким гневом, что Минхо невольно задрожал: он бы не хотел, чтобы этот голос сердился на него, на омегу Ли Минхо. И поэтому было здорово, что сейчас он каменной стеной отгораживал его от его мучителей. — ...мой жених. Не просто мой жених — мой любимый жених. Всё то, что вы говорите, — ложь. Нет, прошу Вас, господин Ан, меня не перебивать, я бесконечно уважаю вашу семью, мы сотрудничаем с вашими складами, и я, конечно, питаю огромное уважение к вашему супругу, но я всегда был уверен, что истинное уважение должно быть взаимным! — Но я не высказывал неуважения... — Вы пришли в мою лавку, семейную лавку, чтобы оскорбить моих работников. Даже если бы этот чудесный омега не был моим женихом, он — и вы, и ваши сыновья видели и знали это — мой работник. А вы оскорбили одного и унизили другого моего работника в этих стенах. Это всё равно что обижать детей в родном доме их родителей. Потому что я всегда считал уважаемого Ли Минджи частью своей большой пекарской семьи, так как он работает у нас уже три года, служит этой лавке верой и правдой и точно не будет уволен из-за ваших капризов, можете быть в этом уверены. Непонятно, почему Вы позволили себе угрожать ему моим именем, как будто имеете на это право! — Разве не имею, Бан Чан-щи? Что будет, если я пожалуюсь на неуважение, которое сейчас получаю от вас лично и получил до этого от вашего работника, который грубо перебил меня и напрямую выразил осуждение моему сыну?! — Ваш сын позволил себе унижать его товарища, жениха его хозяина, господин Ан. Ли Минджи знал, кем приходится мне мой дорогой Минхо. — Голос Чана постепенно становился всё жёстче, твёрже, внушительнее, хотя он вроде как и не повышал его, не кричал, но каждое слово звучало веско, отпечатываясь в сердце Минхо сладостно благоухающим следом. — Теперь вы, Ан Мёнсу-ши. Прошу вас, к чему лгать? Ваш муж приставал к моему будущему супругу по той же причине, что и ко всем остальным омегам-слугам, которых вы пытались держать в доме! Не вы ли жаловались мне несколько раз, что Ан Суджин не пропустил ни одного, чтобы не попытать счастья? И что врёт вам, чтобы заставить вас ревновать и утвердить свою, как вы выражались, "глупую альфью гордыню"? Кроме того, не вы ли говорили мне, что только строптивость этих самых омег, ни с одним из которых "этот жирный боров" — так ведь вы назвали своего мужа? — не смог дойти до финала, так как... — Нет! Стойте! Нет! — внезапно тонко закричал Мёнсу. — Я... Я ведь... Нельзя же такое вот так вываливать на всех! Это бесчестно! Это... Я не думал, что вы будете обсуждать это! — Но ведь вы только что начали скандал с желанием громко и прилюдно обсудить внутреннее дело вашей семьи, коснувшееся моего несчастного Минхо! Чем же это дело хуже? Почему вам можно громко и при других лгать, а я не могу столь же громко сказать правду? — Мы уходим отсюда! — прозвучал голос старшего Ана. Он уже не был похож на ледяную глыбу, треснувший, с истерическими нотами. — И не думайте, господин Бан, что мой супруг не узнает, как нас оскорбили в вашей лавке! — Ну, раз вы всё равно собираетесь говорить с ним обо мне и моей пекарне, не забудьте упомянуть, что заказ большого мясного пирога на праздник лета в этом году наш. И нам понадобится много муки и масла для него. Так что если он соберётся расторгнуть с нами договоры, пусть предупредит заранее, у меня на примете есть три мукомольни, которые жаждут с нами торговать. И — громом грянувший хлопок дверью в лавку, а сразу после него нежное и обеспокоенное: — Ты как, Лино? То есть котёнок? О, любимый, Минхо, прости, что не вмешался сразу, я не сразу понял, о чём идёт речь, думал, что ты сам захочешь ответить. Да и надеялся, если честно, что он остановится сам, он ведь не так глуп, как его зять. Прости меня! Прости... — Я люблю тебя, люблю, люблю, Чан! Я так тебя люблю... Так люблю... — О, мой хороший, я тоже тебя люблю! Ты... Ты странно пахнешь. Ты так распереживался, мой котёнок? О, пожалуйста, успокойся! Всё прошло, они ушли, ну же... — Нет, нет, Чан... Всё уже хорошо, всё так хорошо. Спасибо тебе! Спасибо!

***

Готовясь к празднику лета, вся пекарня трудилась не покладая рук. Лавка тоже в преддверии праздника стала пользоваться огромной популярностью, потому что, во-первых, всем хотелось запастись на праздники — а это, по традиции четыре дня, посвящённые гуляньям, прославлению летних божеств (втайне от официальной религии, конечно, тс-с, это большой секрет, известный всем) и разным развлечениям среди незамужних омег и альф. Причём всем хотелось именно хорошего хлеба — для запасов, для сухариков, на могилы предков отнести, птиц кормить в Июньскую ночь, чтобы принесли на крыльях удачи — здесь скупиться было не принято. А лучший хлеб продавали именно в лавке беты Бан Чана, что было общеизвестно. Во-вторых, огромной популярностью пользовался новый продукт — печенья из овсяной муки с изюмом, курагой и новой приправой, которую привёз Чан, — кунжутным семенем. Минхо прямо с ума сходил именно от этих печений, а однажды просто умолял Чана принести ему отдельно кунжута, потому что чувствовал, что, если не съест его сейчас, умрёт. Чан, вздохнув, принёс ему вечером в деревянной коробочке несколько горстей, и Минхо, как бешеный, набросился на них и умял в несколько минут. Чан только посмотрел долгим взглядом и промолчал. Но слов беты и не нужно было. Природа сама наказала Минхо за жадность: утром он полчаса сидел в отхожем месте, отчаянно выблёвывая из себя внутренности. Чану он об этом не сказал, чтобы не пугать. Тот и так, видимо, из-за тревог от подготовки к празднику, был каким-то дёрганым, то отстранённым, то сердитым, постоянно о чём-то думал. Но что тяжелее всего — он отказывал Минхо, когда тот начинал ластиться к нему ночью, говоря хрипло: — Котёнок... Устал я, как собака. Иди, поглажу, но... Просто иди ко мне. И прижимал к себе так отчаянно, так крепко, что Минхо даже начал беспокоиться. — Чан, — сказал он как-то, пытаясь выглянуть из объятий, окруживших его тесной клетью и не дающих почти дышать. — Чан... Ты... У тебя всё в порядке? — Да, — помолчав несколько мгновений, ответил Чан глухо. — А у тебя? У тебя ничего не болит? — Нет, нет, у меня всё хорошо, — торопливо уверил его Минхо, подумав, что рассказывать именно сейчас о том, что его вот уже вторую неделю каждое утро мучает томительная тошнота, а днём он пару раз чуть сознание не потерял из-за утомления, — не лучшая идея. — А ты... — Чан запнулся и прошептал совсем тихо на ухо замершему Минхо. — А ты ничего не хочешь мне рассказать? Минхо жалобно вздохнул, но решил держаться до конца. Он и так, разнежившись от заботы старшего, в последнее время вёл себя, как хрупкая и не умеющая за себя постоять омежка. А ведь он сильный. И сам со всем справится. Тошнота — это наверняка из-за того кунжута. Он после этого смотреть на него не мог. Поэтому он браво улыбнулся и погладил руки Чана на своей груди. — Нет, нет, у меня всё в порядке. Что я могу тебе рассказать? Чан помолчал и потом вдруг ни с того ни с сего сказал: — Джисон письмо прислал. У них с Нини всё хорошо. Пробуют в дело эти их конфеты... Он... Он о тебе спрашивал. Ты не хочешь ему ни о чём рассказать? Может... Написать? Минхо удивлённо поднял брови. — Написать? Я не умею писать, Чан. Мне учиться было некогда. Цифры научился, немного считаю — пришлось научиться, так как работать начал, а без этого никуда. Но писать... Да и о чём мне ему писать? Я рад за него. Они с Нини прекрасная... — Ты... — перебил его неожиданно резко Чан, — ты совсем не скучаешь по нему? — По кому? — всё больше изумляясь, переспросил Минхо. Чан помолчал, а потом отпустил Минхо и повернулся, укладываясь, к нему спиной. — Ни по кому, видимо, — ответил он глухо. После этого он стал приходить домой заполночь, когда Минхо уже крепко спал, набегавшись в лавке сверх всякой меры, потому что часть работы Минджи должен был взять на себя: у старшего омеги заболел ребёнок, и он отпрашивался постоянно пораньше, а сдать его Чану и попросить помощи Минхо никак не мог. Не то чтобы Минхо обижался на Чана, но они почти перестали видеться, совсем мало разговаривали, так как утром бета спешил в пекарню, или в мэрию, или на мукомольню — в общем, понятно, что дел было невпроворот, но Минхо... Он стал очень скучать по тому времени, когда Чан спешил домой, чтобы увидеть его, сжать в своих объятиях, поругать, что плохо ел или купался опять в чуть тёплой воде, потому что было лениво греть по-настоящему. Ничего этого больше не было. Как и горячих поцелуев по утрам. Хотя завтраки, которые продолжал готовить Минхо, Чан теперь съедал до крошки. И вежливо благодарил. Словами. Но всё это Минхо списывал на подготовку к летним праздникам, не терзал Чана вопросами, старался давиться утром в отхожем месте потише, чтобы не тревожить своего бету. И вроде ему это удавалось — скрывать всё. Хотя вот, например, Минджи начал приставать к нему с вопросами, а почему это он такой бледный, а чего это он так часто в отхожее место стал бегать. — Ты, случаем, не беременный ли, красавчик? — как-то шутливо спросил он. И тут же цокнул и стукнул себя по лбу: — Ой, прости! Прости! Это я так. Просто у тебя запах чуть изменился, стал как-то понежнее что ли, и в нём что-то типа чабреца появилось. А может, и кажется мне, — торопливо добавил он, увидев, как помрачнел Минхо и как заблестели на его глазах непрошеные слёзы обиды. Минджи прикусил губу и осторожно обнял всхлипывающего юношу, шепча ему в плечо: — Ну же, омежка, ты чего? Ну, прости, прости. Наверно, это для вас с хозяином больной вопрос. А я тут... Ещё... И Минхо было задумался над его словами, пытаясь прислушаться к себе, к своим ощущениям, но тут в лавку зашла группа почтенных омег, мужей городских советников, они приходили через день за булками к чаю для своих уважаемых супругов — и Минхо стало не до собственных тревог, потому что покупатели были капризными, требовательными, хотели лучшего и прямо сейчас, так что отняли всё его внимание.

***

Первый день летнего праздника стал настоящим триумфом пекарни Бан, потому что огромный пирог, по величине и качеству которого судили об успехе летних работ и удаче на лето, был невероятно, волшебно, потрясающе красивым и внушительным. Чан не появлялся дома два дня и не ночевал две ночи, создавая с Феликсом и Хёнджином этот шедевр. Пирог состоял по традиции из девяноста двух — на каждый день грядущего лета — небольших пирогов и занял семь столов, поставленных в ряд. Каждый пирог был украшен по-своему, а в целом они составляли прекрасную картину из сделанных из теста украшений поверх начинки: цветов, зверей, узоров. Если посмотреть на это сверху, то было полное ощущение, что это именно один, цельный пирог. Горожане устроили им овации. Мэр вызвал в центр площади Бан Чана и долго говорил о том, насколько талантливые люди живут в Казунце, о том, что они счастливы, что такой прекрасный молодой пекарь трудится в этом городе, о том, как гордился бы им его отец, непревзойдённый мастер большого мясного пирога на праздник лета. — До этого дня бывший непревзойдённым! — воодушевлённо закончил мэр. — Но вот теперь у нас новый победитель! Поздравляю, Чан-щи, ты доказал, что достоин имени своего прославленного отца! Чан вежливо улыбался, принимал дружественные рукопожатия и похлопывания по плечам, долго принимал, так как каждый значительный человек в городе счёл своим долгом подойти и выразить уважение бете. Минхо стоял в первом ряду круга горожан рядом с Минджи и счастливо улыбался, с восторгом глядя на своего бету. "Это мой жених! Мой!" — хотелось ему крикнуть, но он держал себя в руках и лишь вытирал иногда счастливые слёзы. Когда все стали расходиться к столам с едой и напитками, накрытыми на площади, а Чана куда-то по какому-то делу повёл за собой мэр, к Минхо подошёл Хёнджин. Ли за малым не бросился ему на шею: он не видел альфу с того момента, так как стыдно под покровом ночи покинул его дом, ведомый течкой. Всё это время Хёнджин был занят, не навещал их, а Минхо просто не знал, как после всего попроситься к ним в гости, а ведь хотел, потому что очень соскучился и по весёлому Хвану, и по любимому своему Феликсу. — Ну, как тебе наше творение? — подмигивая хитрым глазом, спросил Хёнджин. — О, он прекрасен! Это просто... просто невероятное что-то! — И заметь, ты его ещё не пробовал! А что будет, как попробуешь?! Минхо посмотрел в ту сторону, где вокруг столов с пирогом собралась огромная толпа, и внезапно от того, что он представил, как сквозь эту, такую духовитую, толпу ему придётся пробираться, зашатался и чуть не потерял сознание. Благо, что Хёнджин, охнув, поддержал его: — Эй, эй! держись! ты чего? Жарко? — Да, да, — пролепетал Минхо заплетающимся языком, — жарко... — Пойдём, я знаю, где здесь прилавок с самым свежим лимонадом! — гордо сказал Хёнджин и снова счастливо подмигнул Минхо. Они отошли чуть дальше, и старший, важно достав из кармана монеты, купил Минхо большой стакан и впрямь невозможно вкусного лимонада с ягодками клюквы и дольками яблока. — А где же Феликс-щи? — спросил Минхо, когда полностью пришёл в себя, выпив залпом почти полстакана. Хёнджин как-то странно надулся, его глаза блеснули невыразимым счастьем, и он, наклонившись к уху Минхо радостно прошептал: — Он дома... ему... нехорошо. Минхо изумлённо посмотрел на него: на секунду ему показалось, что Хёнджин сошёл с ума, потому что кто же радуется недомоганию любимого супруга? Но альфа снова счастливо улыбнулся, а потом снова шепнул: — Мы ждём ребёнка, Минхо. Ликси... Мой Ликси снова хочет сделать меня отцом! Вот тут Минхо не выдержал и бросился на шею Хёнджину — со слезами, с поздравлениями, с торопливыми заверениями, что если нужна какая-то помощь, что он всегда, только позовите, Хёнджин-щи, это так здорово! это так... — Как у вас тут мило, тепло, — раздался за их спинами напряжённый голос. Минхо повернулся, подскочил к Чану, схватил его за руку и, счастливо заглядывая ему в глаза, выдохнул: — У Феликса-щи будет ребёнок, ты знал? Хёнджин смущённо крякнул и покачал головой: — Чёрт.. Это вообще-то пока секрет. Феликс запретил мне болтать... Мхм. Вы же не выдадите меня? Чан, улыбаясь, пожал ему руку и заверил, что никому ничего они с Минхо не скажут, что очень рады и если нужна помощь... — Да, да, — широко улыбнулся Хёнджин, — мне Минхо уже сказал. — М, неужели, — странно-болезненно улыбнулся Чан. — Об этом он говорил, обнимая тебя, Хёнджин-щи? — Точно, — довольно улыбнулся Хван. — Твой омега — просто прелесть! Минхо смущённо покраснел, а Чан внезапно крепко сжал его руку в своей — до боли крепко. — Не то слово, Хёнджин-ши, — усмехнулся он. — И не только вы так, видимо, считаете. — Да, — кивнул Хван, — все у нас любят его, кто сталкивался с твоим женихом, Чан. Милым называют, вежливым и обходительным. А уже его напарник души в нём не чает! Ты же знаешь Ли Минджи: он вообще-то не скор на похвалу, а тут вчера нам такие плёл сладкие речи о нашем Минхо — уж и добрый, уж и ласковый, уже и покупатели-то его так привечают. Чан внезапно выпустил руку Минхо и прервал разливающегося соловьём Хвана: — Прошу простить. Мне... Мне надо выпить. — И зашагал прочь от них. — Что это с ним? — удивился Хёнджин. Минхо, растерянно глядящий в спину уходящему Чану, только пожал плечами. Но потом постарался улыбнуться и начал расспрашивать у Хёнджина о самочувствии Феликса и об их новых заботах. — Да вот, ревёт он теперь часто, — посетовал Хёнджин и на широко открытые глаза Минхо поджал губы, кивая: — Ага, ага. Это мой Ликси! Моя-то боевая лошадка! И злится часто. Но пока всё. А у меня опять нюх потихоньку слабеет. — Почему? — удивился Минхо. — Так ведь у альф, когда их признанный омега беременный, нюх только на нём и сосредоточен. А остальные омеги, и даже альфы — побоку. Почти не чую. Ну, то есть пока чую, но слабее, а скоро и вообще почти перестану. Так было, когда моя веснушечка с Нини ходил. От этого тёплого, такого нежного и милого "моя веснушечка" Минхо чуть повело, и он снова обнаружил, что у него слёзы на глазах. Хёнджин усмехнулся и покачал головой: — Что-то и ты, милаха, стал каким-то слезливым. Весна что ли так действует? — Да, наверно, — торопливо закивал ему Минхо, улыбаясь и вытирая слёзы. — Просто вы такие... так... Вы такие счастливые! Я так рад за вас! — И он снова порывисто обнял посмеивающегося Хёнджина. Потом его утянул за собой Минджи пробовать грог и привезённую из Заречья раннюю клубнику. Минхо любил эту ягоду, но сейчас ему показалось, что она как-то горчит, и он отдал всю купленную им Минджи, который только и нахваливал — какая сладкая да какая душистая. Старший омега познакомил Минхо со своими двумя мальчишками-альфочками, Суёном и Сумёном, и те тут же стали ползать по Минхо, дёргать его каждый на себя, отвоёвывая друг у друга право на внимание "этого красивого омеги, самого красивого здесь на празднике — после папы, конечно, а пойдёмте вон туда, там привезли говорящих ярких птичек и их можно потрогать..." В общем, вместе с этим неугомонным семейством и провёл день Минхо. Он иногда искал глазами Чана — но его нигде не было. Радостный смех и весёлые глаза мальчишек Ли долго заменяли ему общество любимого беты, но к вечеру, когда ребята утомились и, уже полусонные, канючили у неумолимого папы право посмотреть Первый костёр, который зажигался глубокой ночью на берегу реки, на возвышении, Минхо вдруг остро почувствовал обиду на Чана. Он так мечтал провести этот день вместе с любимым. Это было прекрасной приметой: с кем проведёшь этот день, с тем и год коротать. А Чан его бросил. Он вообще, кажется, сказал, что выпить пойдёт. Это Чан-то. Ага. Просто тупо оставил своего омегу посреди толпы — и ушёл. И не сказал, куда идёт и почему уходит. Чем больше думал об этом Минхо, тем тяжелее становилось у него на сердце. Что-то было не так. Чан никогда не вёл себя с ним настолько по-свински. Это же был Чан, он всегда был рядом. Ну, то есть раньше. Правда, вот уже две недели как он... ну, да, он избегает практически Минхо. И омега больше не нужен ему в постели. Он больше не привлекает Чана. Кажется, кто-то что-то говорил ему про изменившийся запах... Но откуда?

***

С тяжёлыми мыслями шёл Минхо по широкой городской улице, пустынной и тёмной, потому что все ещё были на площади, в центре. Он шёл домой, съедаемый сомнениями и обуреваемый печалью. Да, что-то было не так. Он, увлечённый новым в своей жизни, лавкой, заботами — он совсем не заметил, как они с Чаном перестали быть... вместе что ли? И почему так случилось, Минхо отчаянно хотел, но не мог понять. Как ни странно, ворота были открыты настежь. Минхо нахмурился: он точно закрывал их утром. Почему же?.. Чан сидел за летним столом в саду. На столе стоял большой фонарь с зажжённой в нём свечой, и лежали игрушки. Те самые, из мешка. Этот мешок Минхо тогда в сердцах кинул в комнату Чану, куда-то за постель. И теперь они стояли, расставленные, на столе. Чан был пьян. Ну, то есть не то чтобы совсем, но от него разило горьким местным пивом, дешёвым и поганым на вкус и последствия. Потому что развозило быстро, а потом наутро болела голова и было ужасно плохо. Об этом ему рассказал Джисон, когда они говорили о вине, перед тем как ... Минхо выпил Арского. Чан был пьян — и, кажется, топил в дурном алкоголе боль и тоску, потому что лицо у него в свете фонаря было таким страшно несчастным, что у Минхо невольно снова выступили слёзы: его бете плохо. Его мужчина страдает, а он, бесстыжий омега, гулял там, пил грог, ел жареные грибочки на палочке! Когда его бета, его любимый здесь в одиночестве о чём-то так тосковал, что... — Ааа... Вернулся, — протянул Чан, не поворачиваясь. — Явился не запылился, да? Нагулялся? На... наобнимался? А, Минхо? Омега подошёл к Чану и присел напротив, заглядывая в тёмные, полные боли, пьяные глаза. — Ты зачем напился, Чан? — спросил он. — Кто тебя обидел? — Ну, тебе виднее, кто это был, — вдруг зло ответил Чан, блеснув на Минхо совершенно неожиданным металлом в глазах. Однако потом его глаза снова потухли, и он перевёл взгляд на игрушки, взял в руку зевающего котёнка. — Знаешь, как его зовут? — Лино, — робко улыбнулся Минхо. — Ты меня так иногда называешь. — Да, называю, — сквозь зубы процедил Чан и сжал в пальцах котёнка так, как будто хотел сломать. — Милый, нежный, такой невинный, такой чистый... Ты мне его напомнил, когда я увидел тебя в первый раз. И глазки... Такие круглые, такие... Столько в них было тревоги. Я так хотел тебя согреть. Я думал, что получится, что ты чист и честен будешь. Ну... Да, я не был с тобой до конца честным, но я и платил за это. А ты вот так... И глупо ведь, глупо! — воскликнул Чан внезапно и отшвырнул котёнка так, что тот перелетел через стол и исчез где-то в чёрной от тьмы траве. — Почему ты так со мной? Нельзя, я ведь живой, а ты делаешь вид, что я настолько глуп, что не пойму! Почему?! Чем я заслужил?! — Чан, — обмирая от тоски и ужаса, дрожащим голосом сказал Минхо: — О чём ты? Я тебя... Я не обманывал тебя! Я люблю тебя! Я же... — А должен не меня, да? — крикнул Чан, яростно стукнув кулаком по столу. — Должен? — Минхо еле мог говорить от страха. — А кого тогда? — Я же сказал: тебе виднее! Но если ты приличный омега, то того, с кем там ты нагулял ребёнка? Минхо вытаращил на него глаза, сначала подумал, что ошибся, что ослышался. — Что? — тихо спросил он. — Что ты говоришь?.. Чан... — А что я говорю? — пьяно усмехнулся Чан. — Ребёнок у тебя от кого, спрашиваю. Надоело молчать-то. Вот и спрашиваю. — Он опустил голову на руки, сжал её пальцами и замычал, тоскливо и страшно. А потом его понесло. Минхо только успевал разбирать торопливый, иногда срывающийся на всхлипы и хрип шёпот: — Надоело, слышишь? Надоело! Я ведь не так уж о многом и просил, омега, да? Ну, да, я, проклятый бета, сломанный, придирчивый, злобный. Все боятся, все ненавидят — один, всегда один! Но тогда зачем ты-то? Почему пришёл тогда? В течку пришёл? Сам в руки дался! Сам в постель попросился! Я ведь не неволил тебя, не насиловал! Об одном и просил-то: не лги мне! Не ври! Не могу я! Не могу с лжецами! Я ведь спрашивал тебя, говорил, что надо, очень надо! Я ведь не первый у тебя, да? Ну же! Теперь-то что? Не первый же! Ну! — Я никогда не говорил, что ты у меня первый, — тихо и отрешённо сказал Минхо. Он ничего не чувствовал. Ребёнок? Бред какой-то. Откуда? И только там, внутри, в самой потаённой глубине — он чувствовал — что-то умирало. Медленно, мучительно, раздирая его острыми когтями. — Ты никогда не спрашивал о первом, — едва заставив себя, добавил он едва слышно. — Что же, значит, даже не он, да? Не первый! Первым был Джисон, да? Ведь да! Потому что взял в дом я тебя с чистым запахом! Нетронутым! Значит, это мой братец здесь погулял вволю: и омегу моего оттрахал так, что ты залетел, и Нини задницу подставил так, что тот согласился уехать с ним. Молодец, Джи! Всегда талантливым был. — Я не спал... — Минхо снова почувствовал, как задыхается. — Я никогда не спал с твоим братом, Чан... — То есть у вас ничего не было, да? — Чан злобно усмехнулся и снова искательно заглянул Минхо в глаза. — Ну же, говори. В глаза мне посмотри и скажи, что у вас с Джисоном ничегошеньки не было! Минхо поднял глаза — и провалился в боль и страх. Чан боялся его ответа. Он так ждал его, так хотел этой правды — и так при этом боялся, потому что... Потому что сам уже ответил на него. И, кажется, полностью уверен в этом своём ответе. — Я не спал с ним, — прошептал Минхо, замешкавшись на несколько секунд. — Не спал, слышишь? Чан прикрыл глаза и тяжело вздохнул, горько улыбаясь: — Но ответил не сразу, да? Что же... Значит, не с ним. Даже не с ним. Жаль. С его ребёнком я бы мог, наверно, смириться. И я не уверен, что хочу знать, с кем ты был до меня? Или уже после? И сколько их было?.. "Вот и всё, — лопнуло в груди Минхо. — Вот и всё. Шлюха. Ты по-прежнему шлюха, Ли Минхо. "Всем известная шлюха" — голосом Янчона. Ничего не меняется, да? Ничего в твоей грёбаной жизни не поменялось?" Верно. Хозяин. Захотел переспать. Шлюха. Только этот добился. Вернее... Он ведь прав. Минхо сам к нему полез. Он смутно помнит, но, кажется, он действительно просил Чана, исправно просил его трахнуть. "Помоги мне..." — течка, понятное дело, но... Но теперь это бросили ему в лицо как обвинение. И не самое главное. А главное... Сколько их было? Сколько, Минхо? Сколько, шлюха Ли Минхо? Сколько? Минхо зажмурился от острой боли, пронзившей его сердце, и дрожащей рукой схватился за грудь. — Я... — Он правда попытался что-то сказать. Только не получилось. — Я... Ты... так нельзя, Чан... Боль медленно затопила его и равномерно теперь мерцала по всему телу. Но он не мог поддаться ей. Он не мог сидеть здесь больше. Он не мог здесь находиться — рядом с Чаном. Рядом с этим человеком... С ним, который так... Минхо поднялся на ватных ногах, он зацепился взглядом за угрюмый взгляд Чана, его жестокую полуулыбку на таких любимых губах, за его волосы, перебираемые лёгким ветром. "Прощай..." Он не побежал, потому что сил не было. Он пошёл. Мимо большой липы в саду. — Минхо... Постой.. Скорее, Минхо. Мимо крыльца большого тёплого Дома. — Лино... Ко... Минхо, подожди, слышишь? Ещё быстрее, Минхо. Через высокие ворота вдоль высокого и крепкого забора. Быстрее, Минхо! Ещё быстрее! Забор... Он никак и подумать не мог, что однажды этот забор навсегда скроет от него сгорбленную фигуру одиноко сидящего в саду Чана... И он услышит тяжёлый, протяжный вой: — Нет! Не-е-ет! Минхо! Быстрей, быстрей, быстрей! Беги, Минхо. Ты не должен снова попасть к нему в руки и дать ему возможность снова растоптать твою душу. Хотя какая там уже душа? Душа осталась там, в саду — убого и жалко утешать дико воющего глупого альфу. Да, Минхо. Альфу. Который трахнул тебя, сделал тебе ребёнка — и не собирается его признавать, трусливо прикрываясь именем беты. Жених? Смешно. Разве так поступают с женихами? Разве так унижают женихов? Город кончился как-то слишком быстро, хотя Минхо просто бежал, не разбирая почти дороги, куда глаза глядели. Полные слёз глаза. Как он ни на кого не наткнулся — это чудо какое-то. На нём была только одежда, в которой он ходил на гулянье, но ночной прохлады он не чувствовал. Выйдя из города, он оглянулся на отдалённый гул и увидел всполохи огромного Первого костра, который сулил очищение, обещал новое и счастливое, мог забрать всё ненужное. И если бы сейчас Минхо был там, на площади, он швырнул бы в этот костёр своё сердце и свою душу. Они больше ему никогда в жизни не понадобятся — в этом омега был уверен. Силы оставили его, когда он уже вышел на широкий тракт, который вёл его к родным Выселкам. Он еле добрёл до большой ели подальше от дороги — и рухнул тяжёлым кулём к её корням. Его тут же вывернуло. Он мучительно и долго блевал, захлёбываясь в слезах, дрожащими руками пытаясь вытереться и страшно боясь умереть сейчас, здесь в своих следах. Нет, только не так... Папа... Папочка... Пожалуйста, папа... Прости меня... Папа... Он рыдал долго, тяжело всхлипывая, содрогаясь в мучительных спазмах, чувствуя боль во всем теле, особенно болели ноги, которые вынесли побег из дома Ч... Нет... Только не он. Не это имя. Внезапно у него что-то резануло внутри, под сердцем. "Ребёнок! — Он с ужасом схватился за живот. — Нет! Нет! Дитя, прости меня... Как же я мог не знать о тебе? Как мог не услышать тебя? Не почувствовать? Почему не слушал никого? Запах? Да, должен меняться запах. Именно так и понял Ч... Нет. Только не он, не это имя. Всегда чувствовал меня. Понял — и не сказал. Понял — и сделал выводы. Сам. Что же мне с тобой делать, дитя? Прости меня, прости. Я не могу!.. Куда? Что я папе скажу? Нет, нет... Принести вот так, в рубахе? Позор. На всю деревню позор! Его заклюют, моего папу. Твой сын — шлюха, Дохо, мы говорили тебе, но ты не верил. Прости, дитя, прости меня! Но Ч... твой отец никогда не примет ни тебя, ни меня. И я... Я ни за что не приму его! Ни за что! Никогда! Ненавижу... Я ненавижу тебя, слышишь! Слышишь, Чан?! Я ненавижу тебя!" Рыдания снова скрутили его в мучительный узел, он закашлялся и изо всех сил стиснул себе руки — чтобы не так было больно, чтобы не так тянуло по жилам, чтобы хоть немного отпустило то, что выворачивало всё внутри. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!.. От этого слова было легче. Если его кричать вот так, как кричал его Минхо, во всё горло, срываясь на кашель и хрип, то почему-то боль немного отступала. И он начал успокаиваться. Потому что надо было что-то делать. То есть... То есть он хорошо знал, что именно надо было делать — только смириться с этим было жутко трудно, невозможно. — Малыш... Ты ведь знаешь, что... Что, возможно, беременен? После такого случается, даже помимо течки. Ты юный, организм у тебя в самом соку, в цвете, ты можешь понести и без течки. — Лекарь говорил мягко, осторожно поглаживая тихо рыдающего Минхо, который лежал на постели в его доме, после того как бета обработал его жуткую рану. — Не плачь, это не смертельно, малыш. Но если такое случится, приходи ко мне, как только поймёшь, что понёс. Я помогу избавиться от него, если ты на самом деле этого будешь хотеть. — Как это? — глотая слёзы, в ужасе спросил Минхо. — Как это? Разве... можно? Лекарь тяжело вздохнул и снова погладил юношу по голове: — Нет, малыш. Так нельзя. Но... Если ты захочешь забыть обо всём и избавиться от последствий, приходи. Я помогу.