Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

Этот омега... Гохён смотрел и не мог понять — себя, свои чувства, свои мысли. Он не был похож на Квона, совершенно. Квон был подвижным, весёлым, пухленьким. Гохён страшно любил тискать его, зажав в кухне или в амбаре, чувствовать сильное округлое тело в руках и смеяться его нарочитому гневу или смущению. Квон весело сверкал живыми чёрными глазами и постоянно улыбался, обнажая в этой улыбке белоснежные зубки. Гохён обожал эту улыбку. Ли Дохо был почти прямой противоположностью Квону. Тонкий, хрупкий, почти прозрачный, кутающийся в далеко не новую шаль — вечер выдался прохладный — он испуганно переминался с ноги на ногу, его бледные губы дрожали, а волосы, пышной волной спускающиеся на бледный лоб, легко перебирал ветер. Но не на это смотрел поражённый до глубины души Гохён, все это было неважно. С первого взгляда, с первого своего поворота головы в сторону появившегося откуда-то из-за дома Дохо бета утонул в огромных, прекрасных, цвета горячего абрикосового варенья глазах этого омеги. Гохён не смог достучаться, так что сам открыл слабенькую задвижку на воротах и пошёл к невысокому старенькому дому. Карего он оставил на пустынной в этот час улице. И появление хозяина дома стало для беты неожиданностью. Впрочем, взаимной. Дохо широко распахнул глаза, увидев его, губы мужчины сложились в дрожащую "О", он попытался что-то сказать, но не смог. И поэтому они просто какое-то время молча смотрели друг на друга, оба встревоженные, оба растерянные, ждущие, что другой начнёт говорить. Но Гохён говорить был не в силах: он тонул в омуте собственных смятенных чувств. Поэтому первым очнулся Дохо. — Вы... Мин... — Он вдохнул, еле справляясь с волнением, и начал снова: — Минхо? Вы от Минхо? Знакомое имя вытянуло бету на поверхность, и он, украдкой мотнув головой, кивнул несколько раз. Дохо побледнел и зашатался, отступая от него. Он поднёс дрожащую руку к губам, которые пытались произнести имя сына, но получался только жалобный хрип. Гохён коротко выругался сквозь зубы и кинулся к омеге — как раз чтобы подхватить теряющего сознание мужчину на руки. — Да что ж вы все валитесь-то! — выдохнул он, перехватывая его поудобнее. Он занёс омегу в дом, на маленькой, но чистой и уютной кухоньке уложил на широкую лавку и побрызгал водой в белое лицо. Дохо открыл глаза и с ужасом уставился на Гохёна. — С ним всё хорошо! — твёрдо и громко сказал тот, подавая Ли кружку с холодной водой. — Просто пока он не смог приехать, но я вместо него. Он попросил передать, что очень вас любит и соскучился по вам, как только сможет, он сразу приедет! Дохо-ши! Прошу вас! Успокойтесь. Вы меня понимаете? Чудесные тёплые глаза повлажнели и блеснули благодарностью и счастьем. — Да, да. А Минхо где? Он... — Минхо живёт временно у меня. Я лекарь из Мори, зовут Сон Гохён. Я... я забочусь о нём, потому что... — Альфа... Он его бросил? — внезапно тихо и с безжизненно потухшим взглядом спросил Дохо. Гохён замигал, испуганно глядя на омегу и пытаясь понять, где именно он так прокололся, что папа Минхо обо всём догадался. Он постарался взять себя в руки и, чуть фальшивя, улыбнулся. — Н-нет, я бы так не сказал. Там... Они пока в ссоре, но я надеюсь, что они помирятся. Пока Минхо просто очень расстроен, он немного приболел, но там ничего страшного! — Почему же он не ко мне пришёл? — вдруг очень горько и очень обиженно спросил Дохо. — Если моему мальчику было плохо, почему он не захотел прийти ко мне со своим горем? Вы... Откуда вы его знаете? Почему он пришёл к вам? Когда Гохён ехал сюда, он эту встречу представлял абсолютно иначе: он представится, мягко скажет, что Минхо немного приболел, что он заботится о нём как лекарь, что у него были дела здесь, так что он согласился завезти Дохо деньги от сына. И он точно не предусмотрел, что уже в первые полчаса он почти сдаст Минхо. "Вы не знаете моего папу", — вспомнил он слова Минхо и невольно поёжился под пристальным и таким несчастным взглядом омеги. — Понимаете, он у меня в доме в полной безопасности, — начал он оправдываться. — У вас? — перебил его Дохо. — Он у вас работает? — Да, да... Ну, будет работать, когда ему станет лучше, — выкрутился Гохён. — Но ведь до этого он жил у того альфы, который... С которым у него что-то было, — не спросил, а сказал Дохо. — Тот альфа... Он выгнал моего мальчика? — Да нет же! — растерянно мотнул головой Гохён. — Минхо сам ушёл, но я думаю, что это временно! Я думал помочь с этим. Но всё просто пока сложно. — А почему он согласился у вас жить? — тихо спросил Дохо. — Вы сказали, что вас зовут Сон Гохён? Вы тот лекарь, у которого Минхо мне лекарства покупал? — Да, я, — напрягся Гохён, пряча глаза. — Я... Он вам обо мне рассказывал? — Нет, — покачал головой Дохо. — Мой Минхо такой скрытный. Он боится за меня, переживает, как будто я стеклянный. Но это неправда! Я всё вижу и знаю, хотя мой малыш пытается скрыть. Я ведь знаю, как ему сложно кормить нас. Из-за меня он должен ходить во все эти дома. Они его обижают, а я даже сделать ничего не могу! Он не разрешает. Он ничего мне не разрешает! Голос Дохо срывался, он молча плакал, был таким несчастным, таким беззащитным... Гохёну захотелось укрыть его от этого мира — такого прекрасного и такого искреннего омегу. И он невольно сделал несколько шагов к нему, но омега напрягся и отпрянул от него. Как будто очнувшись, Дохо быстро вытер слёзы и торопливо заговорил, кидая тревожные взгляды из-под длинных прямых ресниц на Гохёна, но так и не решаясь прямо посмотреть на него: — Простите меня, Гохён-ши, простите! Я ждал Минхо, я так его ждал! Я... — Он смешался, явно удерживая слёзы. Справившись с собой, продолжил: — Вы ехали издалека. Заведите лошадь во двор, там сарайчик есть. Правда, он старый. Но другого нет. А я пока соберу ужинать. Вы же... Не уедете прямо сейчас? — И он с такой мольбой посмотрел на бету, что тот торопливо покачал отрицательно головой, и омега с явным облегчением мягко улыбнулся: — Я просто один, всё время один. Вы же расскажете мне о моём Минхо? — Конечно, конечно, Дохо-ши! — неожиданно даже для самого себя ответил Гохён. — Я хотел как раз попроситься у вас переночевать перед обратной дорогой. — Правда? — радостно вскрикнул омега и тут же смутился: — Просто вы сказали, что здесь по делам, я думал, вы поедете сразу. Я так рад! Он суетился с ужином, смущаясь его бедностью, полез в погреб, достал варенья и тарелку с последними, видимо, солениями. — Все лавки закрыты, — смущённо пробормотал он, кидая на Гохёна робкий и виноватый взгляд. — У меня не так много хлеба, но есть вчерашние сухари, я сделал. Минхо их любит. Они с чесноком. Я думал ждать его с завтрашнего дня, хотел еды купить завтра, так что вы не подумайте... Гохён, чуть хмурясь, смотрел на стол, накрытый чистой льняной скатертью с чудесной вышивкой посередине и по бокам, на котором стояло несколько варёных картошин и две большие варёные морковки, соленья — несколько огурцов и квашеная капуста в расписной плошке, а на отдельной тарели лежала горбушка явно не совсем свежего хлеба. — Дохо-ши, вы... Это вы кушаете каждый день? Это ваш обычный ужин? Омега покраснел и нахмурился. — Я не очень много ем, — тихо сказал он. — Вам... вам мало? Я могу быстро запарить вам каши. У меня есть... — Дохо-ши! — Гохён нахмурился ещё больше. — Минхо сказал, что оставил вам провианта на полмесяца. На остальное у вас деньги должны были быть. Сын ваш попросил меня отдать вам вот это, — вдруг спохватился Гохён, достал из-за пояса мошну с монетами и осторожно положил её на стол, не сводя глаз с мучительно краснеющего Дохо. Бета чувствовал, что стоит на пороге нехорошей тайны, которую, видимо, папа скрывал от Минхо, поэтому он тихо спросил: — Дохо-ши... Могу я чем-нибудь ещё вам помочь? И что же мне сказать Минхо? Сказал — и вздрогнул от обжёгшего его огня прекрасных глаз, умоляюще распахнутых ему навстречу: — Нет, нет! Прошу вас! Не надо! Не надо ничего говорить! Я... У меня есть, есть деньги, я откладываю просто понемножку, мне надо... — Он явно старательно решался на признание, которое мучило его. — Понимаете, у моего Минхо никогда ничего не было. Гохён-ши, я всегда был ужасным папой! Я не дал ему ни счастливого детства, ни доброй юности, когда омеги расцветают и становятся прекрасными. Мой Минхо всю жизнь помогал мне, а в последнее время — несколько лет! — он только и трудится, потому что у меня... я... я немощен из-за болезни. Он никогда ничего хорошего не видел, мой Минхо! Дохо нахмурился и нетерпеливым движением стёр слёзы со щёк. Он заметил их только потому, что Гохён засмотрелся на то, как скатываются они хрусталём по бледной коже. Лекарь смутился, поняв, что его поймали, и тоже нахмурился. — Я не понимаю, — сказал он, виновато щурясь. — Как это связано с тем, что у вас на столе столь скудно с продуктами, а в доме явно давно не топлено, хотя ночи по-прежнему холодны! Дохо снова странно смутился. — Я дам вам очень хорошие одеяла, поверьте, вы не замёрз.. — Я не об этом! — нетерпеливо покачал головой Гохён. — В вашей поленнице нет дров — это я заметил. И вы теряете от голода сознание. И работаете в огороде, хотя Минхо сказал, что у вас болят пальцы и колени! Дохо смутился страшно и обиженно пролепетал: — И зачем ему говорить вам такое обо мне? — Он досадливо пожал плечами: — Всё у меня в порядке и вовсе не... Гохён не дал ему договорить, он резко взял руку Дохо, безвольно лежащую на столе и быстро поднёс к свече, осматривая. Омега хотел было вырвать, но сил у него не хватило даже на то, чтобы дёрнуться ощутимо для беты. Пальцы были длинными и когда-то красивыми, но сейчас, потемневшие от работы, покрытые мелкими ранками из-за того, что их тревожили острые частички земли, корни и стебли, с которыми они явно воевали очень часто, — они выглядели некрасиво. Но Гохён не мог оторвать от них взгляда: это были руки человека, который шёл сквозь боль, потому что болезненные узелки на суставах Гохён не мог не заметить, они наверняка причиняли Дохо мучения, но он всё же шёл и работал в чёртовом огороде. — Вам нельзя возиться в земле! Минхо спину гнёт, чтобы позаботиться о вас, чтобы вы могли жить без боли! Он так о вас печётся, а вы морите себя голодом и делаете себе больно! Куда же вы деваете деньги, которые он приносит? — с горечью в голосе спросил Гохён, мягко сжимая безвольно теперь лежащие в его ладони пальцы. — Я хочу, чтобы у моего сына было достойное приданое, — еле слышно прошептал Дохо. — Не хочу, чтобы альфа считал его нищенком, которого его семья возьмёт в дом из жалости и милости! Нет хуже участи бесприданника, Гохён-щи, поверьте мне! Он поднял на лекаря взгляд, и столько было в его глазах тоски и отчаяния, что бета только и смог, что мучительно застонать и прикрыть глаза, удерживая себя от неправого, но страшно сильного желания припасть к дрожащим пальцам в его руке губами и заплакать от сострадания. Но он понимал, что омега не оценит его порыв, испугается и смутится ещё больше. А тот между тем, как будто даже не замечая состояния лекаря, продолжал, всё глубже погружаясь в свои воспоминания, в своё когда-то "отстраданное" отчаяние: — Родня мужа презирала меня. Ведь я не смог ничего принести в их семью. Они были зажиточными, ни в чём не нуждались, но два их старших сына привели богатых омег, которые украсили их казну своим приданым, а я... Ничего, кроме рук и силы не мог дать им. Их младший... — Дохо смутился и, явно пропуская что-то, торопливо продолжил: — Он просто был настойчив, а потом... Не бросил, взял ответственность за меня и Минхо. Но мне не простили ни беременности до свадьбы, ни бесприданничества. А у меня и родителей-то не было, жил как придётся, ни на что не рассчитывал, никого не завлекал, а тут Годжин... Я ведь и не хотел... Он снова смутился и прикусил губу. Дохо явно чувствовал необходимость объяснить, но ему было слишком больно, поэтому Гохён, который всё понял и еле сдерживал рвущийся наружу злобный рык, не стал его мучить. — Он ведь бил вас, да? Дохо поднял на него испуганные глаза и тревожно ответил: — Я ничего ему не делал! Это... Он бил, но я терпеливый, я бы и терпел, лишь бы Минхо не трогали. — Минхо — так получилось — рассказал мне, как умер ваш муж и что с вами сделала его родня, — поспешно сказал Гохён. Дохо болезненно сморщился, но слёз в его глазах не было. — Я не смог дать Минхо ничего, — упрямо сказал он и громче, отчаяннее добавил: — Ничего! Но приданое у него будет! И тот альфа, который отказался от моего сына... Если он боялся взять в дом нищего, то сильно просчитался! Три сотни монет! У моего Минхо есть три сотни монет! И пять штук отличного белья! Он не нищий! Нет! Я смог это сделать! Ясно вам?! Он выдернул руку из ладони Гохёна, который всё это время пытался успокоить его лёгким поглаживанием пальцев, вскочил и стукнул кулаком по столу. На глазах Дохо были злые слёзы, он смотрел на Гохёна с вызовом, в голосе звучало яростное торжество человека, победившего судьбу. Он так был прекрасен в этом своём неправом — ведь Гохён не был виноват перед ним ни в чём — гневе, что бета невольно снова залюбовался им, не в силах отвести от него взгляда. А Дохо, заметив этот взгляд, растерянно заморгал и осторожно присел, явно стыдясь своего порыва. Он опустил глаза, положил руки на стол и устало склонил к ним голову. — Просто мне трудно копить. Всё дорожает, понимаете? — тихо сказал он. — Я собирался завтра идти в лавку, купить и приготовить мяса, каши и овощей. Чтобы кормить моего мальчика, когда он придёт. И чтобы он мог готовить. Он любит это больше всего на свете, он такой счастливый, такой... как божество на кухне, знаете? У него лицо и без того прекрасно, но когда он пробует удавшийся супчик или сердито хмурит бровки над чуть пересоленной кашей, он просто такой… Он лучше всех! Я никогда ничего не замечаю — соли там лишней или укропа много, а он старается, хочет, чтобы я кушал только самое лучшее. Он — моё счастье, он — всё для меня. У меня слишком мало еды, но он никогда не жалуется. Эти пять дней, который он проводит здесь... Я живу ради них, они мне дают силы. — Он тоскливо усмехнулся. — Иногда я думаю, что всё напрасно, что я однажды просто умру от болей в груди, он придёт и даже не найдёт эти деньги, я ведь спрятал их, надёжно спрятал. Думаю каждый раз: скажу ему, пусть возьмёт, пусть жить начнёт. Но я ведь знаю! — Дохо поднял глаза в окно и печально вздохнул. — Я знаю, что он купит мне на них еды, что потратит их мне на одежду или дрова. И всё это кончится, всё это неважно, а моего малыша смогут обидеть так же, как обидели меня. И я молчу. Решил вот, что, если почувствую, что конец близок, спрячу деньги в его тайное место — он там в детстве прятал остатки от пряников, которые мы делали на Зимние омежники. Если что... — Дохо искательно посмотрел на Гохёна. — Вы ведь не скажете ему раньше времени? Я сам не знаю, почему рассказал вам. — Он озадаченно посмотрел на Гохёна и растерянно пожал плечами. — Не знаю. Но прошу вас! Не говорите ему. Мой мальчик и так несчастен, раз его альфа бросил его. Он, наверно, чувствует себя таким одиноким, таким брошенным... — И слёзы снова побежали по щекам Дохо. — Я бы мог его утешить, я бы... Я бы сказал, что он самый лучший, что он самый светлый и чистый, что он никогда не будет один! Что и после смерти я буду рядом с ним! Я бы прижал его к себе — и никуда не отпустил. И мне всё равно, что там и кто говорит о нём, я знаю: у меня самый лучший сын на свете! Понимаете? — Хотите, я отвезу вас к нему? — тихо спросил Гохён, не в силах отвести взгляда от чудных глаз, светящихся самой прекрасной, чистой и сильной любовью — папиной любовью к сыну-омежке. — Вы нужны ему сейчас. Очень нужны. — Да, да! — выдохнул Дохо, широко раскрывая свои милые глаза. — Можно? Гохён заворожённо кивнул: — Можно. Именно такая любовь — безоглядная — сейчас и нужна вашему мальчику. Дохо схватил руки лекаря и сжал их своими тонкими пальцами. Блестя восторженным взглядом он прошептал: — Спасибо! Спасибо! А... когда? Можно завтра? Гохён оторопел от этого совершенно детского вопроса и от этого преданного взгляда — как на божестве — и промямлил: — Н-нет... Минхо сказал, что ваш дом... Я подумал... Я привёз вам лекарство для пальцев и коленей. И дом ваш я бы хотел хотя бы немного привести в порядок. Он сбился: Дохо смотрел на него несчастным взглядом, видно было, что он всей душой уже там, рядом с сыном, но Гохён и так понял, что прокололся, что поддался омежьему очарованию, что не устоял против эмоций, которые захватили его и которым он, честно говоря, никогда не умел противостоять. Квон не раз этим пользовался, зная, что его добродушный, но порой излишне разумный супруг не может держать марку, когда у омеги глаза на мокром месте или если его попросить понежнее и пожалостливее. Пользовался нечасто, но бывало. Гохён был далёк от мысли, что Дохо просто воспользовался своими чарами, чтобы бета выдал Минхо, хотя ведь не собирался! Не собирался! Правда что... ведьмак какой-то. Гохён досадливо цокнул и нахмурился. — Нет и нет, Дохо-ши. Я увидел ваш дом мельком, но не понимаю, как он всё ещё стоит. — Неправда, — обиженно ответил ему Дохо, тут же отнимая свои руки. — Я ухаживаю за ним! Я убираю! Ну, не так, как Минхо, конечно, но это потому что... — Он сбился, явно смущаясь своих болезней, и отвернулся к печке. — Всё остыло, — ворчливо сказал он. — Вам придётся всё греть заново. — Ну, и отлично, — мягко улыбнулся Гохён. — Для лошадки моей сенцо найдётся? — Дохо заморгал и отчаянно покраснел, а Гохён усмехнулся: — Так вот зачем Минхо мне полтюка в повозку запихал. У вас воистину чудесный сынок, Дохо-ши! "И такой же красивый и нежный, как вы", — добавил он про себя. Однако, кажется, эта мысль слишком явственно отразилась на его лице, потому что Дохо тихонько что-то пискнул и кинулся, скрывая смущение, греть овощи в еле тлеющей печи.

***

Да, Гохён не собирался задерживаться в доме Ли надолго, но человеком был обстоятельным и серьёзным, так что, начав, не бросал дело на середине никогда. И сколько ни отнекивался Дохо, сколько ни уговаривал его не брать на себя много, не усердствовать, но Гохён неожиданно вошёл во вкус. Дома он редко что-то делал: всегда находились желающие из бедняков, которым он бескорыстно помог, которые приходили и, укоризненно качая головой — "Что ж это, дорогой Гохён-ши, крыша-то у вас... " — делали, благодаря за доброту и ласку. И вот теперь, укрепляя и крася стены, перекладывая часть крыши и латая в ней дыры, прочищая дымоход и правя забор, он с наслаждением ощущал эту немудрящую прелесть тяжёлого, но благодатного для спокойствия сердца и умиротворения души труда. Особенно остро эта радость охватывала его, когда он замечал на своей обнажённой груди — днём было жарковато, так что он работал без верха — стыдливый беглый взгляд тёмно-абрикосовых глаз. Когда длинные тонкие пальцы подавали ему ковш холодной воды — свежей, необыкновенно вкусной. Те самые пальцы, которые он по утрам самолично смазывал мазями, привезёнными специально для Дохо. Тот сначала ужасно смущался и пытался отказаться, но Гохён нахмурился, гаркнул и пригрозил светлым именем Минхо, бывшего в этом доме кем-то вроде божества и последнего довода в споре. И омега уступил. Он сидел тихой мышкой и пытался сделать вид, что ничего не происходит, но Гохён-то знал, как приятна процедура разминки пальцев — особенно умелыми руками хорошего лекаря. Конечно, это было несколько болезненно, особенно первые раза два, но потом Дохо уже еле сдерживал блаженные постанывания и лишь жмурился счастливым котом, отдавая свои пальцы в руки беты. От такой же разминки колена он тоже сначала отказался наотрез и со слезами на глазах возмущённо сказал: — Да как же я! Разве можно! Незнакомый бета! Что же я — как вы это себе представляете?! — Но я же лекарь! — возмутился Гохён. — Мне мои больные и не такое показывают, чтобы вылечил! В чём дело-то?! Дохо залился краской и умоляюще залепетал, что не надо, что он сам, что сумеет... Гохён на время отступил, но когда вечером третьего дня Дохо неудачно оступился, поднимая тяжёлый горшок с кашей и, побледнев, как полотно, вскрикнул и схватился за правое колено, Гохён, выругался, выхватил ухват из рук омеги, не слушая его испуганных возражений, подхватил на руки и отнёс в комнату — единственную спальную в доме. Её Дохо, ничего не желая слышать, отдал ему для спанья. Там Гохён усадил на постель что-то невнятно мямлящего омегу и, бурча сквозь зубы что-то о проклятом омежьем упрямстве, решительно приказал: — Заголяйте колени, Дохо-ши. Немедленно! И омега тут же повиновался, дрожащими руками поднял широкую штанину и зажмурил глаза, когда осторожные пальцы беты стали обминать, обстукивать, ощупывать его ногу. — Вторую, — приказал бета. И Дохо снова молча повиновался. Дело было серьёзно, внутри коленей была горячка, они распухли и явно доставляли своему хозяину много неприятностей. — Я буду делать разминку трижды в день, — резко сказал бета и грозно глянул на Дохо, чтобы тот не вздумал сопротивляться. — Но и вы, как только чуть присели отдохнуть, — должны обминать его, растирать, чтобы гонять кровь. — Кровь! — испуганно повторил Дохо. — Да, да, это так надо, — отмахнулся Гохён, сосредоточившийся на том, чтобы не причинить боли омеге. — И вот ещё: мне нужен кипяток и чистые тряпицы. Буду вам делать отвар, чтобы ваши ножки меньше болели. Он и не заметил, как после этих невольно очень нежно сказанных слов в комнате воцарилась смущённая тишина. А когда он посмотрел на омегу, нанеся последние капли мази, то увидел, что тот смотрит на него с восторгом и... И он не стал додумывать эту мысль до конца. Просто именно в этот миг понял, что — да, знак ему был послан. Знак, что больше не надо пытаться окончить эту жизнь, что она, эта жизнь, прекрасна. И в ней есть место и для памяти о любви, и для... может, даже... Может.

***

Работы затянулись, так как дом требовал большого внимания. И Гохён понимал, что надо ехать, что его ждёт, беспокоится и переживает Минхо, что его ждут его больные, что его ждёт его жизнь, но... Но здесь, на Выселках, его никто в лицо не знал, никто не прибегал, чтобы позвать его, познакомить со своим несчастьем. Правда, любопытные омеги в возрасте не раз "заглядывали" к Дохо — вроде как проведать, вроде как попросить щепоть соли или кадку рассола — а сами так и зыркали любопытными глазами на фигуру полуобнажённого беты, который что-то пилил на крыше или крепил большими гвоздями к забору. За этими гвоздями он, кстати, сам сходил в лавку, чем вызвал там большой переполох: ещё бы, новое лицо, да ещё и, говорят, на двор нелюдимого, отшельником живущего Ли Дохо, да ещё и на лошади приличной приехал, да в повозке, да остановился там на ночь — да не одну! Это у одинокого-то омеги! И пришёл за инструментом, а теперь и за гвоздями — и всё чинит, да стучит, да соседские души своей таинственностью беспокоит! Беда какая-то. И Дохо тоже молчит рыбой! Наверняка и разврат, и блуд, и всё на свете — чем же ещё этот нищеброд может платить такому ладному мужику за работу? Правда, кажется, мужик — бета... И как Дохо одному с ним не страшно в доме, ведь говорят... На этом месте Гохёну надоело. Он вышел из лавки подождать, пока хозяин принесёт нужного размера гвоздей со склада, и стал невольным слушателем такого вот злого разговора между тремя пожилыми почтенными омегами, стоявшими у забора и обсуждавшими это вполне себе громко, не стесняясь. Поэтому он так же громко покашлял, обратил их внимание на себя, чем смутил и испугал их, — и зашёл в лавку. Лучше уж ждать там. По крайней мере, там никого не было. — Кажется, о нас с вами говорят всякое, — виновато сказал он Дохо, нарезавшему к ужину горячее. — Говорят, — кивнул тот легкомысленно, не отрываясь от дела. — Так они всегда говорят. Чего я только от них не слышал про себя. Привык. — Он тревожно взглянул на Гохёна. — Или вам неприятно? Я ведь... Мы ничего сделать не сможем, но... Вы уедете же, а я, как вернусь от вас, послушаю ещё немного — и они забудут. Дело житейское. Вот. — Он поставил на стол разрезанную красиво и аккуратно курицу. — Вкусно будет, точно вам говорю: я готовил, как делал в последний раз Минхо. Даже приправы купил! — Он гордо посмотрел на Гохёна, и тот не смог удержать умильную улыбку: омега был таким счастливым, таким милым, таким невозможно прекрасным... Дохо, кажется, снова прочитал его мысли, смутился и торопливо пробормотал: — Ну, пора за стол, это... Пора, пора. Это Гохён заставил Дохо купить к столу мяса, риса, круп и овощей вдоволь. Причём Дохо наотрез отказался принимать от Гохёна эти продукты как подарок. Из пятидесяти монет, присланных Минхо, он осторожно взял пять — и пошёл в лавки и на рынок. И не поскупился, а потом ещё и хвастался, что смог сэкономить много, а запасов круп теперь на пару месяцев! За овощами они сходили вместе, наведя шороху ещё и у зеленщика, который таращился на Гохёна, а потом тихо поздоровался: — Добрый день, лекарь Сон. Я так счастлив! Вы в моей лавке! — Гохён удивлённо воззрился на невысокого альфу, пытаясь вспомнить, и тот помог: — Вы помогли моему Союну разродиться. Благодаря вам у нас есть Гихва и Гиюн! И мой омега жив, благодаря вам. Гохён широко улыбнулся и закивал, хотя, к сожалению, так и не вспомнил подробностей. А альфа между тем продолжил, негромко и задушевно: — Прошу вас! Примите от меня подарок вам и... вашему омеге. Позвольте подарить вам всё, что он выберет у меня. Ли Дохо — прекрасный омега. Вам повезло. Гохён открыл было рот, чтобы мягко возразить и разрешить недоразумение, но засмотрелся на Дохо, который сосредоточенно выбирал капусту, придирчиво осматривал белоснежные кочаны и прикусил губку от старания. Это умилило Гохёна, и возражать лавочнику он передумал, просто кивнув и поблагодарив его. — Только прошу вас, — торопливо сказал он. — Пусть он заплатит, а вы потом просто отдадите мне эти деньги. А то он очень гордый. У меня, — тише добавил он, и теплое, радостное, совершенно неразумное чувство затопило его грудь. Лавочник понимающе улыбнулся и кивнул. Две монеты, которые он вернул Гохёну, тот незаметно положил в карман на широкой рубахе омеги. Так что кормил Ли Дохо своего неожиданного работника очень щедро и вкусно. Непонятно, почему Минхо решил, что его папа не очень хорошо готовит. Гохёну всё нравилось очень сильно, ел он с таким удовольствием, с каким, наверно, когда-то едал только в молодости. Но оно и понятно: работал он усиленно, хозяйским взглядом довольно оглядывая то, что уже сделано и намечая, что ещё сделает. Но к концу пятого дня за ужином Дохо всё же робко поднял на него глаза и стал умолять всё бросать и ехать к Минхо. — Я тоскую, — тихо проговорил омега. — Мне кажется, что с моим мальчиком что-то не так. Прошу, Гохён-ши... А лекарь смущённо думал, что с ним сделают Минхо и его папа, когда первый увидит Дохо в Мори, а второй поймёт, как много бета скрыл от него. Сейчас, в эти пять дней, он почувствовал себя впервые за долгое время абсолютно счастливым и беззаботным. Ему хотелось... Хотелось, чтобы эта жизнь не кончалась. Но сама жизнь требовала совершенно иного. Он тяжело вздохнул, поднялся, подошёл к открытому окну и полной грудью вдохнул чудесный воздух, напоенный травами с дальних лугов и запахом цветущих под окнами мелких синих цветочков, за которыми Дохо трепетно ухаживал. — Хорошо, собираемся завтра и выезжаем к полудню. На утре будем дома, — сказал он. Дохо радостно вскрикнул, стремительно поднялся со своего места — и неожиданно обнял Гохёна, который, совершенно не осознавая себя, крепко прижал омегу к себе. И вместо коротких радостных объятий, вполне дружественных и невинных, у них получились очень даже тёплые и странные. Потому что Дохо не вырывался. Он замер, вцепился в плечи беты и удивлённо посмотрел на него снизу вверх огромными растерянными глазами. И Гохён снова утонул в них. Он еле удержался от того, чтобы поцеловать его. Просто сжал крепче и чуть откинул голову — приглашая на своё плечо. И омега прикрыл глаза и уложил свою голову на предложенное им место. Они стояли молча и больше всего боялись, что другой нарушит это прекрасное в своей откровенности молчание. Сколько это длилось, Гохён бы не взялся сказать. Только одна мысль назойливой бабочкой вертелась в голове — глупая и такая смущающая: всё напрасно, все работы в этом доме — напрасный труд. Он увезёт отсюда этого омегу, он заберёт его себе вместе с его чудесным сыном — и больше сюда не отпустит. Потому что, кажется, тот не против, а значит, у беты Сон Гохёна есть возможность построить своё счастье ещё раз.

***

Прибрав дом, забрав запасы, они погрузились в повозку Гохёна, когда солнце было в зените, и поехали по широкой центральной улице Выселок. День был субботний, так что народу везде было много. Дохо предупредил соседей, что уезжает гостить к своим родственникам — так они с Гохёном решили вчера, когда, очнувшись от пленительно-нежных объятий, омега смущённо выдрался из рук Гохёна и тонким голосом предложил обсудить завтрашние заботы. Гохён нехотя согласился. Ему казалось, что их можно было обсуждать и ничего не меняя в их положении, но Дохо на это замечание лишь покраснел и попросил не шутить, так как дело серьёзное. Карий гордо вышагивал по улице, а Дохо оживлённо рассказывал, что сегодня в городе первая летняя ярмарка после Июньской ночи, так что будет много лавочек со сладостями и жареной кукурузой, которую Минхо всегда просто обожал, а Дохо всегда ему покупал на этой ярмарке — раз в год, чтобы порадовать сына. И Гохён предложил заехать на ярмарку, купить этой самой кукурузы для Минхо. Дохо с радостью согласился. Ярмарка и впрямь была широкой, там шумела толпа, слышались звуки скрипок и рожков, заливистый смех молодых омежек, которые выбирали себе белую ткань для наряда на грядущий Поиск папоротника в Омежью ночь. Было весело и шумно. — Дохо-ши, вы идите купите эту кукурузу, а я подожду тут, — сказал бета, Дохо угукнул и быстро скрылся в толпе. Гохён внимательно оглядывал народ, рассматривая особо пристально наряды омег в возрасте. Он понимал, что просто с Дохо не будет и вчерашнее его поведение — всего лишь дань радости и благодарности, но... Но там, дома, когда он покажет себя хорошим хозяином, заслуживающим уважения и доверия мужчиной, кто знает... По крайней мере, он приложит все усилия, чтобы в следующий раз объятия не закончились так быстро — и только объятиями. Таким вот образом рассматривая людей на ярмарке, он невольно обратил внимание на трёх парней, явно альф, которые остановились около прилавка с горячей лапшой. Один из них, помладше, с красивым разрезом по-лисьи хитрых глаз, приветливо улыбаясь, о чём-то весело болтал с продавцом, пока тот готовил очередную порцию. Второй, симпатичный, невысокий, но сильный и гибкий, с пухлыми милыми щёчками уже уплетал горячую лапшу, умело поддевая её палочками и запихивая за эти самые щёчки с удивительной ловкостью. При этом он успевал быстро осматривать всех вокруг и пару раз они с Гохёном даже столкнулись взглядами. У третьего, самого высокого, сильного и, видимо, самого старшего, тоже в руках была порция лапши с воткнутыми туда палочками, но он не ел, а лишь держал в руках миску. Его мысли явно были далеко. Он был красивым, на лице его была печать благородства и мужества, но взгляд... Гохён, нечаянно поймав этот взгляд, внутренне содрогнулся — столько глухой печали было в нём. Парень явно страдал. Ему было не просто плохо — он был на грани отчаяния. Его щёки были бледны, а пухлые губы, которые Гохён легко представил складывающимися в обаятельную улыбку, сейчас были плотно сжаты, до белизны, до боли. "Что же с тобой случилось, парень, — невольно ёжась, подумал он, ещё раз оглядывая ладную и сильную фигуру альфы. — Что же тебя так подкосило?" В это время парень повёл глазами — и они снова встретились взглядами. И взгляд альфы на несколько секунд вдруг стал осмысленным, он как будто всматривался в самую душу беты, и тот не в силах был отвести глаза. Но потом юноша покачал головой и склонил голову в извиняющемся поклоне: он понял, что взгляд его был очень невежливым. Гохён лишь чуть улыбнулся ему в ответ и легко кивнул, принимая молчаливое извинение. В это время вернулся Дохо, и ему стало не до интересной троицы. Но этот глубоко печальный взгляд ещё несколько раз по дороге домой вставал перед его мысленным взором — и почему-то не хотел его отпускать.

***

— А скажи нам, хозяин, где можно найти вашего соседа, Ли Дохо? — А так уехал он. Вот недавно и уехал. — Куда? Куда уехал?! — Тише, Чана, погоди, спокойно. Хм... Прошу его простить, дорогой хозяин, он у нас после гона немножко злой. — Понимаю, понимаю, дело молодое. Только зачем же трём таким чудесным молодым альфам кто-то вроде старины Ли Дохо? Понимаю, если бы его сладкий сынишка жил с ним, там такой лакомый кусочек... — Тиш-ше-е... Нини, сука, держи его. — Стоять, придурок... тш-ш... Сам ты, Сонни, сука. — Аха-ха-ха... Какие весёлые молодые люди! — Мхм... Прошу прощения ещё раз, он у нас всегда такой буйный. Так вы сказали, он уехал? И надолго ли? — Так он не сказал. А только я так думаю, что навсегда. Уж очень обхаживал его этот мужик, которого наш скромник-отшельник приветил. — Как... Как это навсегда?! Нет... — Тихо, Чан, тихо. Сейчас... А что за мужик? — Да чёрт его знает. В годах, но сильный и красивый. Никто у нас его не знает, откуда у него шуры-муры с Дохо — все в непонятках. Но уж так: приехал, починил ему дом — и забрал с собой. — Но если они не собирались возвращаться, зачем дом-то чинить? — Ну... не знаю. Говорят. Уж так он на нашего Дохо смотрел — прямо ел глазами-то. Тот-то, скромник, глазки долу — и ничего. А вчера прямо у открытого окна да при свече обнимались, бесстыдники. Так что уж поверьте, не просто так они уехали вместе. Люди зря говорить не будут. Ну, мне пора. А если что — заходите на огонёк. Таким вам красивым мы тут рады будем. Омежек у нас молодых много, живо вас окрутим. — Ух, как серьёзно. Что же, дорогой хозяин, спасибо. Спасибо... Чан... — Я найду его. — Никто не спорит, найдём, но вот только надо решить как. — Раз уж здесь всё про всех знают, найду того, кто знает больше остальных. Не уеду, пока не найду. — Ну, слава звёздам и богам. Наш Чан вернулся. Доставай бутыль, Нини, выпьем на радостях.