15. Упущенные мгновения
28 ноября 2021 г., 20:44
Наверно, Природа решила вознаградить Минхо за его бережное отношение к папе и их с Гохёном только-только рождающемуся счастью, так что дорога до Выселок прошла без каких бы то ни было происшествий. И в Стаце Минхо взял чудесную комнату с мягкой и удобной кроватью и проснулся в сухих штанах, так как, вымотанный тряской в дороге и расслабленный чаном тёплой воды с горячим отваром целебных трав в купальне, спал без задних ног. Правда, проспал. И хозяин не разбудил, чтобы выгнать, — настолько был рад, что комнату Минхо взял, не торгуясь.
Поэтому выехал омега из Стаца позже, чем планировал, и в Выселках был уже заполночь. Он с замиранием сердца въехал в родную деревню. Здесь так много всего в его жизни произошло. Отсюда все его беды. Отсюда все его печали. Но здесь так много всего было и хорошего, доброго. Детство, папа, старый дом, к которому Минхо всегда относился с трепетом. Бедный, слегка покосившийся, он никогда не пах нищетой или грязью. Здесь всегда было тепло для него. Здесь встречал его всегда самый дорогой ему человек.
Поэтому от вида домика между двумя большими дворами сердце Минхо сжалось в каком-то болезненно-сладком чувстве, которому он не смог найти названия. Однако уже на подъезде к дому, уже около ворот его внезапно охватило какая-то волна тревоги, острыми огоньками прошедшаяся по жилам. Странное. Непонятное. Неправильно. Но Минхо решительно толкнул ворота, отпертые легко, потому что никто никогда всерьёз их не запирал: красть в этом доме было нечего, и все это знали. Он завёл Карего в сарай, удивлённо отмечая, как преобразились и сарай, и забор, и дом: починенные, покрашенные, они выглядели принарядившимися к какому-то празднику. Положив лошадке на ночь сена, прихваченного с собой, Минхо пошёл к дому. И на подходе к крыльцу понял, что не так.
Запах. Он втянул ноздрями глубже и тоскливо вздохнул. Раньше Чан преследовал его только во снах, а теперь Ли наяву чувствует его запах. И где? Дома, в Выселках. Ощущалось как обидное маленькое предательство. Хотелось сказать дому: " И ты туда же, да? Мало мне мокрого белья по утрам, давай, добей меня этим — запахом".
Божественным... сильным... крепким и пьянящим, как вино...
Минхо открыл дверь и споткнулся обо что-то на полу. И он бы упал, больно упал, но его подхватили сильные, крепкие, уверенные руки. Он испуганно вскрикнул, попытался вырваться и замер, осознавая, в чьи искрящиеся счастьем глаза он смотрит.
— Минхо... Минхо... Котёнок мой! Ты пришёл, ты вернулся ко мне! Лино, мой Лино!
— Чан, — пробормотал он неверяще, цепляясь за сильные плечи. — Чан... Ты.. Чан...
Губы Чана накрыли его рот неожиданно, Минхо дёрнулся, попытался вывернуться, но альфа сжал его в объятиях крепко, так, что и руки, и ноги омеги были у него в плену, а в затылок юноши упирались сильные пальцы альфы, которые не дали ему отвернуть голову.
Он зажмурился, мотнул подбородком, на секунду вырываясь, чтобы успеть прошипеть лишь:
— Пусти! Нет! Не смей! — и снова попасть во власть альфы.
Чан был настойчив и уверенно добивался того, чего хотел. Он покусывал губы Минхо, чуть разворачивая его лицо, чтобы было удобнее прихватывать и облизывать их то с одной, то с другой стороны, а потом по очереди стал забирать в рот то одну надутую губку, то другую и посасывать так откровенно и мокро, что Минхо почувствовал, как возбуждение жаркой волной начинает охватывать его тело. Он сделал ещё одну попытку вырваться — уже не такую рьяную, так как тело его внезапно со всей ясностью отказалось дёргаться, а омега внутри жёстко напомнил об утренних проблемах: он почувствовал, как стыдно и откровенно влажнеет у него сзади, что, конечно, Чан если не почуял, то сейчас...
— Тебе нравится, да, малыш? — шепнул ему проклятый альфа. — Я ведь чувствую, котёнок. Не сопротивляйся, мой маленький, ну же. — Он несколько раз звонко и мокро поцеловал его щёки и вдруг лизнул подбородок, а потом взял его в рот — и застонал от явного наслаждения.
Минхо вполне явственно ощутил, как от всех этих звуков, влаги на его лице, одуряющего запаха властного возбуждённого альфы — его, только его альфы! — у него всё послушно встало накрепко, а ещё внезапно стало слегка больно груди: напряжённые соски неприятно тёрлись о льняную рубаху. Чан между тем спустился с засасывающими поцелуями к шее и приотпустил его, перехватив только за талию и через спину.
Минхо по-прежнему сидел самым бесстыдным образом на его бёдрах почти на пороге собственного дома (хорошо хоть, что внутри, а не снаружи) — и не мог оторваться от Чана. Он уже и сам не понимал, кто из них громче стонет: он сам, чувствуя лёгкие и дико возбуждающие укусы у себя на шее, спускающиеся, как во сне, всё ниже, или Чан, который каждый укус сопровождал глухим рыком, полным наслаждения. А потом альфа начал откровенно вылизывать ему шею, ныряя языком в ямочки ключиц, он застонал и быстро запустил руку Минхо под рубаху, нащупывая чувствительную горошинку.
Недолго думая, он стал её пощипывать, вызвав у Минхо настоящую судорогу, из-за чего тот изогнулся и вскрикнул:
— Да! Да, альфа! Ещё-ё-ё...
Через мгновение Минхо уже несли куда-то, подхваченного в сильные руки под ярое рычание, а он, вместо того чтобы честно воспротивиться наглецу, поддался дикому животному порыву, вцепился зубами в сильную шею, к которой было прижато его лицо, и с наслаждением стал её терзать, чувствуя, как сжимаются на его заднице в ответ на это руки Чана.
Альфа повалил его на постель и быстро расстегнул две пуговки на рубахе, а потом стянул её с Минхо и замер над ним — восхищённо оглядывая тело под собой. Как заворожённый, он медленно провёл пальцами по шее омеги, через грудь к чуть округлённому животу и всей ладонью стал его оглаживать. Минхо, замерший вместе с ним вначале, всей кожей прочувствовал робость и сладость этой ласки, он не мог ей противиться, он слишком хотел, чтобы это тепло на самом нежном сейчас месте его тела не кончалось, никуда не уходило. И он застонал — тихо, но призывно, сладко, сжимая пальцами ткань покрывала под собой, зажмуривая глаза и невольно приподнимаясь, чтобы подставиться под пальцы альфы. Чан зарычал глухо и страстно и склонился над Минхо. Его горячий язык широко прошёлся по коже живота, он стал лизать его, попутно зацеловывая — так трепетно, так осторожно, так приятно, что Минхо невольно задышал тяжелее от растекающегося по венам наслаждения. Он был рядом — его альфа. И он только что признал своего ребёнка, укрывая собой, оберегая своим запахом.
— Минхо, — хрипло прошептал Чан, оторвавшись от тела омеги и заглядывая умоляюще в его глаза. — Минхо... Это ведь ты? Ты ведь не снишься мне?
— А ты мне? — так же хрипло спросил омега. — Снишься?
Глаза Чана опасно блеснули, он резко наклонился и прикусил грудь Минхо, лаская языком сосок. Омега вскрикнул, обхватил голову Чана и вжал в себя, не давая отстраниться. Безумие желания накатило с новой силой. Альфа вылизывал его жадно, мокро, страстно. Когда спустился к животу — снова везде прошёлся горячим языком, но грубее, жёстче, прикусывая, а потом опустился ниже, и Минхо закричал от восторга: ни в одном самом сладком сне не было ему так хорошо, как сейчас, когда Чан горячо и так бесстыдно ласкал его естество, позволяя дрожащими руками насаживать себя на него, толкаться — с криками, со стонами — и делать всё, что ему хотелось. Его внутренний омега яростно урчал и требовал: "Ещё! Ещё!"
— Ещё, Чан... О.. ах, ещё! Альфа! Мой альфа! — выстанывал Минхо, забывая себя, вслед за ним.
И Чан ласкал всё жарче, всё настойчивей, но кончить не дал, вырвался из рук, поднялся, попутно вылизывая всё подряд снова, к губам, крепко и жадно поцеловал их и заглянул в красное, залитое счастливыми слезами лицо Минхо.
— Я хочу тебя, омега, — пророкотал он властно и гулко. — Хочу сейчас и здесь. И возьму тебя, слышишь?
Минхо коротко простонал в ответ и тут же повернулся на живот и приподнял задницу — как приказал ему его внутренний омега. Сопротивляться, думать, решать что-то он был не в силах, собой он не владел: Минхо нужен был этот альфа, а значит, Чан получит его в любом случае — к чему сопротивляться? Как с него стянули штаны, он и не понял, зато почувствовал жар языка между половинок, услышал счастливое урчание дорвавшегося до смазки альфы — и утонул в ощущениях. Жарко. Мокро. Сладко-сладко-сладко... Омега урчит в ответ, он доволен, он заставляет выгнуть спину, чтобы почувствовать альфу глубоко, глубже, ещё.. и ещё...
Чан провёл языком по спине и оказался прямо над ухом:
— Минхо, я люблю тебя, слышишь? Слышишь меня, омега? Больше жизни люблю и больше никуда не отпущу!
Эти слова были лишними. Неправильными. Ненужными. Они были ложью. Минхо вздрогнул под горячим обнажённым телом альфы, который уже покрыл его собой, наваливаясь всё сильнее, готовясь проникнуть в нутро, чтобы насладиться присвоенным омегой — Минхо внезапно остро чувствовал это там, внизу.
— Нет... Нет... Нет... — судорожно зашептал он, пытаясь вырваться, охваченный страхом от того, что этот лжец сейчас полностью овладеет им — и пути назад не будет.
Но руки Чана кольцами из кованого железа опоясали его под животом и под грудью и вжали в мощное тело.
— Я люблю тебя, люблю, слышишь? Минхо, мой Минхо...
И он стал входить — медленно, тягуче, распирая жаркое, мокрое, жаждущее нутро омеги, а Минхо вцепился в его руки и снова почти крикнул:
— Нет! Ааа... Ммм... Не смей! Ча... Ча... Чан...
Альфа вошёл на всю длину и замер, мелко и жадно целуя ухо Минхо, заалевшее под его губами. Омега заскулил и снова сделал безуспешную попытку вырваться.
— Уйди... Нет... Ненавижу... я ненавижу тебя... — Он отчаянно, судорожно пытался собрать разбегающиеся мысли в кучу и придумать, что сказать, чтобы Чан перестал его пытать этой сладкой и такой неправильной пыткой. — Ты ... Ты бросил меня... ты меня... аххах! Ааа! Ахх! — Чан двинул бёдрами раз, другой и стал мягко и настойчиво толкаться в Минхо, невероятно приятно и горячо. Но омега упрямо впился ногтями в руки Чана, которые поддерживали его по-прежнему под живот и под грудью. — Выйди! Не смей... ты... насильник... о, даа!... насил... аххмааа... ненави... мм...
— Скажи, что любишь, — шептал ему Чан, продолжая нежно и сладко толкаться там, внутри, и целовать мелко и мокро шею и ухо. — Скажи, что нужен. Скажи, что простишь и дашь попробовать... ещё раз... завоевать тебя.
— Нет, нет, нет, — обиженно стонал Минхо, чувствуя, что сейчас кончит от того, как упоительно топил его в себе Чан. Рука альфы нашла его естество и стала поглаживать, сжимать, водить по нему всё увереннее.
— Скажи, что мой. Скажи, что попробуешь полюбить меня снова... Скажи, Минхо! Скажи мне...
— Н-не-ет.... не-е-е... ах.. ах...
— Мой... мой... ты мой... скажи это... — Чан явно не выдерживал больше плавных движений, он начал невольно ускоряться, медленно зверея от того, каким послушным было тело в его руках и как упрямо стонал своё "нет" омежка. А Минхо чувствовал, что отдаст всё, лишь бы эта сладкая пытка продолжалась, лишь бы ощущать на себе эти сильные руки, такие правильные губы у себя на щеках, такие правильные зубы у себя на шее...
На шее?
Нет!
Чан с упоением нализывал место для метки, всё ускоряя движения на естестве Минхо, но, теряя рассудок и способность возражать, Минхо всё же выстонал:
— Поставишь — никогда не прощу!... Ахх.. Аххх.. Да! Да! Да-а-а! — И излился, изогнувшись в руках Чана и сжав его внутри так сильно, что тот ахнул от неожиданности и забился в нём, яростно доводя себя до сладкого финала.
Но зубы его больше не касались шеи Минхо. И от этого омеге было и обидно, и приятно. Приятно, что он дал отпор альфе. Обидно — что это получилось сделать так легко и тот вовсе и не сражался за право пометить омегу, которого так бессовестно трахал — снова без всяких обещаний, без всяких обязательств. Если бы Чан хотел, если бы был готов... Наверно...
Мысли эти, правда, появились у него не сразу, а лишь когда он пришёл в себя. Первое, что он сделал, осознав себя, — попробовал схватиться за шею. Но там, с этой стороны, была голова Чана, который уткнулся в шею, дышал мирно, хотя и хрипло. Он прижимал омегу к себе, руками и ногами, обвив его тело, и, кажется, собирался спать прямо здесь, в постели с Минхо.
Омега осторожно стал выдираться из объятий. Чан беззлобно заурчал и сжал его сильнее. Минхо обиженно застонал и выговорил:
— Пусти! Пусти и уходи!
— Нет, — рыкнул в его ухо Чан и снова уткнулся в шею.
— Ты... Ты изнасиловал меня, — не очень уверенно, но тоном обвинения сказал Минхо. — Чего хотел — добился. Уходи.
— Неправда. И — нет, — снова вполне мирно рыкнул Чан, но в этот раз Минхо резче дёрнулся и смог оттолкнуть его голову и не дать ему снова прилечь на него.
— Ты не должен быть здесь! — сказал он решительнее, начиная отдирать от себя руки Чана — и, что удивительно, у него получилось, чему Чан явно изумился. Он хмыкнул, отпустил омегу, быстро перелез через него и улёгся у стены на спину.
— Уходи! — возмутился Минхо. — Чего тебе ещё от меня надо? Ты схватил меня, трахнул, хотя я не хотел...
— Ты всегда такой мокрый, когда не хочешь? — мягко спросил Чан. — Такой горячий? Такой жадный? Так целуешь в ответ? Так кусаешь? — И он выразительно провёл рукой по своей шее, на которой и впрямь даже в темноте были видны тёмные пятна — следы страсти Минхо.
Каждый его вопрос мурашками катился по коже омеги, и он всё сильнее заливался румянцем.
— Я не хотел, — упрямо прошипел он. — Это мой омега.
— А, — кивнул Чан. — Тогда это не я. Это мой альфа.
— Ах, альфа, — вскинулся Минхо. — Теперь, значит, альфа?! Ты признаёшь это?!
— Разве ты не чувствуешь мой божественный запах луговых трав?
Вопрос был задан с такой горечью в голосе, что Минхо, открывший было рот, чтобы позлорадствовать, невольно закрыл его.
А Чан продолжил, не поднимая головы от подушки, на которой лежал, закрыв глаза:
— Все теперь его чувствуют. А раньше только ты с Феликсом. А я только его и чувствую теперь. Мм... нет, вру, — он с откровенным наслаждением втянул воздух и продолжил: — ... теперь ещё я чувствую тебя. Как и всегда. Сирень божественна. И наш ребёнок — мой маленький сладкий чабрец — тоже.
— Наш? — снова взвился Минхо и изо всех сил ударил Чана в плечо. — Наш? Раньше, значит, я нагулял его, как шлюха, от каких-то там многочисленных альф, а теперь он — наш?!
— Всегда был нашим, — тихо сказал Чан. — Только его глупый отец это не сразу понял. А папа сбежал, не оставив и маленькой подсказочки, где его искать.
— На что же тебе твой нюх, альфа? Зачем тебе подсказочки? — обиженно фыркнул Минхо. — Хотел бы...
— Я ведь сказал, — перебил его Чан. — Я перестал чувствовать что бы то ни было, кроме своего запаха. И тебя первого почуял сегодня — впервые с того самого вечера, когда ты меня бросил.
— Ты меня выгнал!
— Нет! — Чан, очевидно, не выдержал, его голос был полон давно сдерживаемой злобы. — Ты врёшь! Врёшь! Я не выгонял! Я умолял остаться!
— Ну да, ну да, — не менее злобно ответил, ощетинившись, Минхо, — я же лжец! Так я им и был! Ты же меня в этом обвинил! И зачем припёрся сюда?! Я тебя не звал?!
— Но я ведь снился тебе, — обманчиво мягко спросил Чан, блеснув на него лезвием взгляда, — признайся! Ты хотел меня!
— Не я! А вот и не я! Это омега! Проклятый, постоянно на тебя текущий монстр во мне! — выкрикнул Минхо и замер, понимая, что, видимо, сказал много лишнего — судя по тому, как загорелись хищным огнём глаза Чана.
— Постоянно, говоришь? — вкрадчиво спросил он.
И если бы не беременность, Минхо, конечно, бы успел. Но он только дёрнулся, как его схватили за руку и ногу и ловко перевернули, и после небольшой, молчаливо-напряжённой борьбы он очутился в объятиях Чана, рядом с его шеей, заключённый в настоящую железную клетку из его рук, которая не давила и не сжималась, но и вырваться из которой не представлялось возможным.
Чан так пах... Источник его запаха был почти перед носом Минхо, и, вдохнув невольно, несколько раз — резко и жадно, так как попытался закричать — омега понял, что никуда не двинется отсюда. Потому что здесь было хорошо.
Чан не лапал, не кусал, не прикасался губами. Он просто лежал, замяв Минхо себе почти под бок, держа омегу в своих руках и подставив ему доверчиво и открыто свою шею. И всё. Минхо мог хоть сейчас впиться в неё зубами и растерзать от злобы или обиды, выместить свои слёзы, свою боль и страх: он чувствовал, что Чан не будет сопротивляться. Только Минхо не хотелось.
Всё было как-то давно и как-то неважно. И как-то даже — неправда. А правдой был альфа, который нежно прижимал его к себе, чуть поглаживая по плечам — осторожно, даже стыдливо, — дрожал прижмуренными ресницами над лицом Минхо и манил приоткрытыми губами. Но Минхо не стал целовать, нет, ещё чего. Он вдохнул ещё раз поглубже, уткнулся носом в эту сладкую притягательную шею и закрыл глаза.
Они лежали в тёмной комнате, где в окно мягко лился свет далёких и прекрасных звёзд, которые милосердно не освещали их друг для друга, скользя мимо, по краю постели и половицам, оставляя два прижатых друг к другу тела в благодатной тени. Возможно, чтобы двоим влюблённым и обиженным друг на друга и на себя людям во тьме было проще почувствовать, ощутить тепло того, кто рядом, прислушаться к себе и своим чувствам в этих тесных объятиях.
Минхо, дышавший глубоко и жадно, насытившись любимым ароматом ласкаемого дождём луга, затих, начал проваливаться в мирный и сладкий сон, когда услышал едва различимый шёпот:
— Я люблю тебя. Люблю. Не могу без тебя. Прости меня. Прими меня. Снова. Минхо... Мой Минхо... Мой котёнок... Мой омега... Сирень моя нежная...
"Хорошо, — подумал Минхо. — Так хорошо..."
***
Но утро, как всегда, всё изменило. Минхо проснулся один. Сам, от солнца, которое устроилось на его щеке сонным котёнком и забыло, что может обжечь, если будет ластиться слишком тесно. Он долго лежал и думал, приснилось ему всё, что было, или нет. Вернее, он пытался представить, что приснилось. Однако то, что он лежал обнажённый, лишь заботливо прикрытый покрывалом, а также некоторые неудобные и неприятные следы на животе и ягодицах красноречиво открывали правду. Вчера Чан поймал его и снова трахнул, да так, что Минхо и сейчас честно себе признавался, что это было лучшим, что он испытывал в своей жизни. От воспоминаний о некоторых моментах у него встал, и он должен был стыдливо жмуриться, стараясь перебороть это в себе. Да, сомнений не было: всё было на самом деле. Как и то, что Чана сейчас рядом не было. И Минхо терялся в догадках почему. Шептать вчера, что любит, можно было до всего — мало ли, захотелось снова поиметь бывшего, да ещё и в такой жаждущей поре, Минхо мог понять. Принять — нет, конечно, но понять... Вряд ли, конечно, стоило даже ради этого приезжать в Выселки и тем более — сидеть ждать его... И вообще... Как он здесь оказался — в его доме? Как узнал, что Минхо приедет сегодня? Как понял, что на самом деле — альфа?? Как стал чувствовать свой запах?! Вот, о чём надо было спросить альфу, прежде чем подставлять ему так бесстыдно свою задницу! Минхо схватился за голову и застонал. Что о нём подумал Чан? Боже, да ведь очевидно... Уверился в том, что был прав, когда выгонял!... "Я тебя не выгонял! Я умолял остаться!" — вспомнил Минхо оскорблённый крик альфы. "Ну, в этот раз ушёл сам, — с горечью подумал Минхо. — И чёрт с тобой. Хуже, чем сейчас, ничего ты со мной уже не сделаешь. — Он печально усмехнулся и нежно погладил свой животик. — Да, милый? Никто нам не нужен..." Однако не признать того, что давно не чувствовал себя так хорошо, спокойно и правильно, Минхо не мог. И это было обидно до слёз. Мысли о том, что произошло, его не отпускали весь день. Зайдя в купальню после того, как встал, он обнаружил, что воды у него два полных чана и один нагрет. Понятно, кто постарался, но всё равно в качестве благодарности за ночь как-то странно, так что мог бы и не утруждаться! Не очень-то Минхо и надо, сам справится! И завтрак мог не готовить! Подумаешь, оладьи! Минхо умеет не хуже. Прощальное "спасибо, сладкий, было неплохо" — не иначе! Минхо ел чёртовы оладьи и лил слёзы, делая мёд, в который они капали, странным на вкус — и с призвуком чабреца. "Всё хорошо, малыш, — думал он, снова поглаживая свой набитый этими вкуснейшими оладьями животик, — папка немного расклеился, но это ничего. Я сильный, я справлюсь. И не нужен мне никто, у меня есть ты, и папа есть, и Гохён есть, и я сам есть". Подумал — и заплакал сильнее, потому что совсем не был уверен — теперь особенно — что всего этого ему в жизни теперь хватит. "Зачем было? — тоскливо билось в голове. — Забыть не забыл, конечно, но и страдать почти перестал. Зачем было приходить и вот так..." И всё больше и больше вопросов рождалось в его беспокойной голове. Как он мог вот так сразу лечь под альфу, которого вообще здесь быть не то что не должно — не могло быть! Как Чан узнал? Как смог поймать Минхо? Как смог уговорить? Почему его предало его тело? И знал, конечно, знал он ответы на эти вопросы, ведь внимательно слушал Гохёна, который рассказывал ему о его положении, но не поверил тогда, что всё так плохо. И как так можно было вообще — поимел и исчез! Нет, не так! Не надо врать себе! Поимел, сказал, что любит, подставил горло — Минхо хоть метку мог ведь ставить! — и исчез! Придурок! Ненавижу! На какое-то мгновение им вдруг овладела мысль, что всё это ему всё же приснилось: и Чан, и его любовь, и тот разговор, что был потом. Это ведь всё как-то странно... невозможно. Может, это опять его беременность так шутит с ним? Или тот, один из его "мокрых" снов просто всё же стал таким ясным и сильным, что Минхо принял его за реальность? Испугавшись этой мысли, Минхо старательно отогнал её прочь. Он судорожно обихаживал дом, поубирался в саду, поприветствовал соседей, которые смотрели на него изумлённо и расспрашивали о том, куда исчез его папа, о бете, который у них был, о том, почему их так долго не было. Но Минхо лишь вежливо улыбался, старался близко не подходить, никого на двор не пригласил. Он убеждал всех любопытных, что всё хорошо, говорил, что гостят у родственников, что пока не знают, когда вернётся папа (о том, что он, скорее всего, и не вернётся, он, конечно, не стал никому говорить, обойдутся). Когда стемнело, он наскоро поужинал привезённой от Гохёна ветчиной с хлебом, засветил в кухне свечу и решил немного почистить печь. Раньше эта монотонная работа спасала его от тяжких размышлений, помогала отвлечься, очищала душу, выматывая тело. Он только-только начал, вычистив гарь из-за заслонки, когда почувствовал, как взметнувшийся ветерок принёс в полутёмную кухню, где свеча освещала только небольшой пятачок печки, струю ароматных луговых трав — напополам с запахом свежайшего хлеба, такого аппетитного, что у Минхо во рту появилась слюна. "Чан!" — крикнуло сердце. "Наш!" — проблеял радостно омега, на которого Минхо тут же замахнулся так, что тот испуганно затих в уголке своей клети. Юноша торопливо плеснул себе в лицо воды, хотя и понимал, что полдня плакал, так что следы всё равно останутся. Он отвернулся от входа в кухню и демонстративно встал у окна. Он любил это высокое окно, оно было удобным, на него можно было опереться локтями и смотреть на всех, чувствуя себя защищённым: оно скрывало фигуру выше пояса, но открывало отличный вид на улицу. Опираться на локти Минхо не стал, потому что тогда, честно говоря, слегка выпячивалась задница, что, как вы понимаете, совсем не соответствовало целям омеги. Как Чан подобрался к двери, если не вошёл через ворота — а тогда бы Минхо его точно увидел, ведь кухня выходила прямо на них, — омега не знал. Но шаги в сенях — лёгкие, стремительные, уверенные — отозвались в измученном сердце сладкой музыкой. Минхо почувствовал, как замер Чан в дверях кухни. — Зачем пришёл? — резко спросил Ли. Голос, конечно, мог бы быть и позлее, а то как-то жалобно получилось, но всё равно. Для начала неплохо. — К своему омеге пришёл, — негромко ответили ему. Мягкий, горячий, такой любимый голос... — Нет здесь твоего омеги! То, что ты тут вчера поимел кого-то слабого и никчёмного, кто за себя постоять не может, — это ничего не значит. — Вчера ... — Голос был явно ближе, чем раньше. — Вчера мой омега сделал меня самым счастливым на свете, не оттолкнув несчастного и провинившегося перед ним... Он дал мне надежду на то, что я могу жить дальше. Не говори о нём плохо. Свежесть трав окутала Минхо, словно тёплым одеялом в зимний день — уютно и правильно. — Не трогай меня, — пробормотал он, понимая, что Чану всё равно, что он скажет. В это время скрипнули ворота, и Минхо испуганным заметавшимся взглядом выхватил в подкравшейся темноте фигуру входящего в них соседа Ан Мунхёка. Не поворачиваясь, он прошипел: — Спрячься! Живо! Ещё не хватало, чтобы тебя здесь... Что? Что ты? Куда?! Чан, вместо того чтобы по-нормальному просто выйти из кухни, метнулся, нагнувшись, к окну и сел около ног Минхо, который стоял напротив окна и с ужасом смотрел на приближающегося соседа. Сейчас он войдёт в дом и увидит у незамужнего омеги красавчика-альфу, и тогда всё... И так слухи о нём ходили, а тут он, получается, приехал, чтобы их прямо подтвердить основательным примером. Но Мунхёк не стал входить в дом. Увидев фигуру Минхо в проёме окна, он приветливо махнул ему рукой и остановился напротив, видимо, спрашивая разрешение подойти ближе: всё-таки он альфа и пришёл без приглашения в дом омеги. "Вот, — ядовито подумал Минхо, — у кого-то есть представления о приличиях и вежливости, не то что..." — Добрый вечер, сосед! — приветливо заговорил Мунхёк. — Ты не против немного почесать языком со стариком? — Да, конечно, Мунхёк-ши, проходите в дом? Последняя фраза далась Минхо нелегко, но что он мог делать? Если бы он не пригласил мужчину (стариком он не был, но любил себя иногда так называть), это было бы не просто странно — это было бы вопиющим нарушением всех приличий. Однако это было опасно, и Минхо сразу понял почему: он почувствовал, как руки Чана, который сидел у его ног, мягко легли на его колени и принялись нежно их поглаживать — ужасно смущающе и невероятно приятно. Минхо испуганно и нетерпеливо переступил, пытаясь скинуть наглые руки, но они, естественно, не исчезли. А ведь Минхо и Мунхёка-то пригласил ещё и в тайной надежде, что мужчина напугает Чана и тот немедленно уйдёт, скроется из кухни. — Нет, нет, дорогой Минхо, мой Лиён снова беременный, учует на мне твою чудесную сирень, свернёт мне шею и оторвёт яйца, так что, если ты не против, я уж здесь постою, чтобы и тебя не смущать своим злым сейчас запахом, и от тебя не набраться. — О! — вежливо улыбнулся Минхо, пытаясь отвлечься от горячих рук, которые оглаживали его икры и кружили по коленям. — Конечно, Мунхёк-ши! Конечно! Прошу вас, передайте мои самые тёплые поздравления Лиёну-ши! И пусть бережёт своё здоровье! И кушает побольше яблок, это так полезно! Так говорил Минхо Гохён, так что он просто поделился этим с соседом, который всегда был с ним доброжелателен и вежлив с папой, помогал, когда дом совсем подводил их, а Ан Лиён был, наверно, единственным с их улицы, кто не поддерживал слухи о Минхо, говоря всем, что как соседи отец и сын Ли идеальны. — Яблоки? — удивился Мунхёк. — Хм... Ну, я передам, конечно, хотя откуда тебе, мой милый, знать, что нужно беременным? — Ну, да, — пробормотал, смутившись, Минхо и тут же резко втянул воздух, почувствовав, как Чан рывком стянул с него штаны. А через мгновение руки бесстыдника уже нырнули под широкую домашнюю рубаху Минхо снизу и стали нежно оглаживать живот, который тут же отозвался довольным урчанием, отчего Минхо страшно покраснел. Хорошо, что во тьме, настойчиво и всё сильнее окутывавшей сад, Мунхёк не мог его увидеть. А сосед как ни в чём не бывало продолжал: — У меня вообще-то к тебе серьёзное дело, но прежде чем сделать важные шаги, надо бы кое-что вот так между делом обсудить. Я очень рад, что ты приехал, мне бы, конечно, с папой твоим для начала перекинуться парой слов, но раз уж его нет... Кстати, рад, что папа твой жив-здоров, мы беспокоились за вас. Хотел спросить, так когда же вы хотите возвращаться сюда? И хотите ли? — Не хотим, — ляпнул Минхо, потому что соображать, когда наглые пальцы постоянно задевают твоё естество, гладя вроде как по животу, очень трудно, тем более, когда естество очень даже не против и скоро это поймёт и сам мерзавец, который пытал сейчас бедного омегу. На эти словах руки Чана замерли, и он внезапно повёл их назад и сжал половинки Минхо своими горячими ладонями, заставив омегу коротко всхлипнуть. — Не хотите, — озадаченно переспросил между тем сосед. — А что ж так? Или решили остаться у родственников? Или... может у тебя там кто появился? Последняя фраза была задана слишком с большим интересом, чтобы быть просто пустым любопытством — Минхо это понял. К сожалению, это понял и Чан, потому что он мгновенно придвинулся, заставив Минхо чуть отступить от окна. Теперь его макушка упиралась практически в нижнюю часть подоконника, а губы... Губы были прямо напротив паха Минхо. — Нет... Нет, нет у меня никого, — чуть придушенно и очень поспешно ответил Минхо. — Это у папы... Там папа встретил кое-кого. — А, того добродушного бету, который у вас гостил? — радостно закивал Мунхёк с явным облегчением. — Да, да. Да! Последнее "да" получилось излишне горячим, но разве можно иначе, когда проклятый Чан переместил свою руку прямо на естество Минхо и начал его нежно гладить и водить по нему — мерно и настойчиво. Минхо отчаянно уставился на Мунхёка, добродушно улыбавшегося ему: он боялся опустить глаза, чтобы снова не натолкнуться на горячий и жадный взгляд снизу вверх вроде того, что только что подарил ему Чан, когда Минхо попытался оттолкнуть его и на секунду опустил голову. "Эта похотливая скотина не остановится, — в смятении подумал Минхо. — Слава богу, что у Мунхёка нюх сейчас почти никакой... Ах, ах, что ж ... та-аха-хкое... " Мунхёк, помолчав немного, как будто в смущении, вдруг спросил мягко и вкрадчиво: — А скажи, Минхо, ты никогда не думал о замужестве? Минхо удивился так, что даже на секунду забыл о том безобразии, что сейчас творил Чан с его телом ниже пояса. Он широко раскрыл глаза и недоверчиво переспросил: — О замужестве? — Понимаешь, — охотно начал объяснять Мунхёк, — мой старший, Доён, весь день сегодня не сводит глаз с твоего дома. Начали спрашивать, а он и признался: говорит, что ты ему всегда нравился, но он всё не успевал тебя поймать. Только он решится подойти, а ты уже снова куда-то исчез. А он на тебя лет с шестнадцати твоих смотрит. Но ты ведь его знаешь, он у меня даром что лбина здоровый, а как сказать что... Эээ... Минхо? С тобой всё в порядке? Нет, с Минхо не было всё в порядке, потому что Чан, как услышал, зачем пришёл сосед, так зарычал, что Минхо пришлось руку быстро опустить — вроде как опереться под подоконником и зажать ему рот. Но только ведь это же Чан, так что он сейчас эту руку, ухватив её своей железной, чуть не полностью в рот засунул, страстно вылизывая ладонь, кисть, он посасывал и прикусывал пальцы, а его вторая рука между тем продолжала ласкать Минхо между ног. Между мокрых от смазки, с разъезжающимися от желания коленями ног. "Тварь! Ох-х... Какая же ты тварь! Что ж ты делаешь!" — думал Минхо, снова усилием воли выпрямляя спину. Он силой выдернул изо рта лешьего сына Чана руку, чтобы помочь себе стать ровно, и опёрся на край подоконника. — Нет, нет, Мунхёк-ши, простите! — дрожащим голосом сказал он. — Просто так неожиданно! Я немного растерялся. Я... Мне подумать надо. Снизу раздалось угрожающее урчание, негромкое, но такое грозное, что у Минхо по спине мурашки побежали — от того, насколько приятно было слышать это рычание. — Да, подумать, — нахально и уже более твёрдо сказал он. — В любом случае я благодарен и Вам, и Доёну-ши... Ахм!.. О-о... простите... — Укус во внутреннюю часть бедра, как оказалось, чуть болезненная, но до дрожи продирающая наслаждением вещь. — Я сегодня что-то нехорошо себя чувствую, Мунхёк-ши. Прошу... — Да, да, конечно, милый, — ласково сказал сосед, — спасибо, что выслушал и отнёсся по-доброму! Значит, моему сыну можно надеяться? Горячий язык прошёлся по бедру, а потом начал вылизывать то, что выше. Минхо чуть не закричал в голос от наслаждения, но всё же выдавил из себя улыбку и тихим напряжённым голосом сказал: — Доён-ши — прекрасный альфа! И даже если не со мной, он обязательно будет счастлив с прекрасным омегой! Да у нас тут любо-о-ох-ох-ой... Ммм... — У тебя что-то болит, Минхо? — тревожно спросил Мунхёк, делая шаг вперёд. — Нет, нет! — воскликнул Минхо, вытягивая в страхе руку. — Кажется близко моё недомогание... ну... вы понимаете... — Ах, малыш, — сочувственно покачал головой Мунхёк, поспешно отступая. — Я пойду, не буду тебя мучить! Отдыхай, кушай хорошо! Я передам Доёну, чтобы он, может, заглянул к тебе?.. — Он сделал многозначительную паузу, но Минхо так отчаянно замотал головой, чувствуя, что его сейчас сожрут там, внизу, если сосед ещё раз намекнёт на помощь своего сына. Мунхёк понимающе улыбнулся и кивнул. — Тогда он зайдёт дней через пять, да? — Да... да... о, да... — забормотал Минхо, опуская руку на голову Чану и сжимая его волосы. — Хорошо, спокойной ночи, Минхо, — ещё раз поклонился ему Мунхёк и наконец-то скрылся за воротами. — Спокойной ночи... С-су... спокойной... ночи... я ... тебя... уничтожу... тварь.... Он двигал бёдрами с таким наслаждением, так крепко прижимал к своему паху лицо несопротивляющегося Чана, что забыл обо всём: о том, что стоит у окна, что это окно просматривается из дома слева очень даже неплохо, что он не хотел ещё больше очернять и без того многострадальное своё имя. Был только он — и жаркий, готовый на всё, послушный рот его альфы, который впускал его, прижимался сам, сдавливая ладонями мокрые от обильной смазки половинки, а когда Минхо затрясся, забился в конце, заталкивая себе в рот кулак, чтобы не застонать в голос, Чан застонал тоже — и всего Минхо пробила дрожь чистого удовольствия. Кончив, он слегка потерялся, поэтому то, что теперь трахать будут его, понял не сразу. Только когда ему в ухо прошептали: — Ниже, сладкий... наклонись ниже и дай поближе свою сладкую попку. Он очнулся, встрепенулся, осознав, что по-прежнему стоит у подоконника, а Чан нависает сзади, не собирается никуда его уносить, и даже наоборот, пристраиваясь к его заднице. — Ты спятил? — закричал он шёпотом. — Не здесь! Нет! — Опять нет, да что ж ты будешь делать с этим упрямым омежкой, — пророкотал ему на ухо, горячо его опалив дыханием, Чан и вошёл в него пальцами, заставив высоко пискнуть. — Ммм... Какой громкий... И тут же на его рот легла рука, зажимая и не давая увернуться. Чан продолжал входить пальцами, пробуя его, по-хозяйски оглаживая, а у Минхо глаза закатывались от восторга. Хотя он и вцепился в руку, закрывающую ему рот, он был благодарен Чану, что в этот раз он не даёт ему перебудить всех своими стонами. А Чан между тем вынул пальцы и шепнул ему: — Тебе, кажется, надо принять решение по поводу соседского паренька, Минхо? Позволь тебе помочь, сладкий. И он вошёл с размаху на всю длину, заставив омегу впиться в его руку зубами — от того, какой волной жаркого наслаждения его пробило. Чан задвигался сразу, он прижимал голову Минхо к своему плечу, зажимая ему по-прежнему рот, а второй рукой помогал себе, поддерживая выгнувшегося Минхо под живот. И не умолкал: — Подумать, да? О, Минхо, малыш... думай хорошенько... Смотри, не прогадай. Соседский парень, Доён... я видел его. Красивый, сильный, туповатый, правда, как пробочка... Но разве... это... важно?! — Он сорвался на быстрый темп, а Минхо — на крик, заглушаемый только широкой ладонью альфы. Чуть замедлившись, Чан продолжил пытку жаром в ухо сходящему с ума от возбуждения и наслаждения Минхо. — Ты нарочно, да? Разозлил, чтобы я оттрахал тебя? Вот так?.. Так?.. Тебе нравится пожёстче? По-альфьи? Вот так, а? Вот так?! Малыш любит без жалости? Ммм... Кажется, теперь... я тоже... И всё яростней и яростней он вбивался в омегу, держа его почти на весу и нанизывая на себя. Кончил Минхо, даже ни разу не коснувшись себя, когда Чан прошептал ему: — Ты ведь уже готов, да? Кончай. Кончай, омега! Хочу, чтобы ты меня сжал в себе... Кончай! — И даже здесь он послушался проклятого альфу. Заснули они мгновенно оба. Хотя нет, Минхо заснул ещё тогда, когда Чан нёс его в спальню, потому что не помнил, как оказался в своей постели. А утром снова проснулся один.***
Неясный, мутный ужас стал охватывать его ближе к полудню. Неотступно, по пятам за ним, пытающимся сосредоточиться на домашних делах, следовала мысль, что Чан всё-таки его выдумка, что его на самом деле не было и нет рядом. Он появлялся под покровом ночи и исчезал к утру. Разве так может быть? Он приходил сюда, где его точно не могло быть, чтобы только поиметь несчастного омегу, сходящего с ума от желания из-за своих трудностей с четвёртым месяцем беременности. Нет... Чана на самом деле не было и нет... Это всё чудится омеге... И это значит — значит, что он сходит с ума. "Следы! — кричало ему сознание. — Посмотри, ты же был весь в нём!" "В нём ли? — шептало что-то серое и мутное внутри. — Ты и раньше просыпался весь в своих следах..." "Запах! Это ведь его запах!" — отчаянно стучало сердце. "Вот именно, — шипело серое, — откуда? Чан — который признал себя альфой? С запахом, от которого сбивает с ног? Ложь... Всё это ложь..." "Он нагрел тебе воду! Он приготовил оладьи! А сегодня — смотри, у тебя на тарели сделанные им с такой любовью творожники-сердечки! — пыталась вразумить душа. "Или это ты сам всё сделал? Просто не помнишь об этом? — тихо спрашивало серое. — Ты же в последнее время — помнишь? — был слегка рассеянным? Хочешь убедить себя, что он есть? Минхо... Откуда? И где он сейчас?" И сначала Минхо только тревожно посмеялся над этими странными измышлениями собственных страхов, но чем дальше, тем сильнее беспокойство овладевало им. Небо хмурилось. В саду шумели в предвестии грозы деревья. В доме было темно и — страшно. Впервые в этом доме Минхо почувствовал себя одиноким и ... безумным. — Чушь всё это! — громко сказал он, стукнув кулаком по столу, который только что скоблил ножом — и нож впился ему в ладонь. Минхо с ужасом смотрел на капающую кровь, и какая-то мутная, жуткая тоска стала овладевать им. "Бежать! — думал он, судорожно обматывая руку чистой ветошкой. — Срочно! Бежать отсюда! Что я вообще здесь делаю?! Один! А если что-то случится со мной? Кто поможет моему ребёнку? Чан? Призрак? Тот, кто появляется только ночью? Бежать!" И он начал судорожно собираться. Высушил ветошками мокрую посуду и прибрал её в кухонный шкап, запер накрепко все створки, сунул в суму остатки еды — и выбежал к сараю. Ветер стал сильнее, он гнал по небу мрачные облака, угрожающе шипел в ветвях, трепал одежду Минхо, хлестал его по лицу холодными струями воздуха, мешая дышать. Приближалась буря. Ехать было нельзя, никак нельзя, но Минхо не мог — просто не мог больше оставаться в этом доме, где всюду пахло проклятыми луговыми травами и где не было — не было никогда? — обладателя этого запаха. "Успею доехать до Усуриц, там переночую, а там до Стаца, авось и грозу не застану", — решил он, запряг и вывел Карего, кинул пожитки в повозку и повёл его за ворота, боясь одного: встретить по пути Ан Минхёка или кого-то из соседей, которые будут его расспрашивать о чём-то. Заперев ворота, он влез в повозку и поехал, удерживая себя от желания хлестнуть Карего крепче и пустить во всю прыть. На площади, между нескольких лавок, он невольно загляделся на витрину хлебной. Ветер вроде как немного утих, и Минхо решил, что хлеб в дороге очень даже будет кстати. Он привязал Карего у околышка и решительно вошёл в лавку. Проклятый запах напал на него и заставил, побледнев, зашататься от ужаса и нырнуть во тьму.***
— Минхо?! — испуганный голос Чана заставил его очнуться. — Чан, — помертвевшими губами прошептал омега. — Ты? Это и правда — ты?... — Я, конечно, я, мой глупенький омега... — Голос Чана был странно-надрывным. — Напугал... Что ты здесь делаешь? Минхо открыл глаза. Он лежал на лавке, а Чан рядом с ним стоял на коленях и омывал из плошки его лицо холодной водой. В это время кто-то заглянул в комнатку, где они были. Это был невысокий, очень миловидный омега с большими испуганными глазами. — Ну, что? — свистящим шёпотом спросил он, явно обращаясь к Чану. — Как он? — Всё в порядке, Чунмён, — ласково улыбнулся ему Чан. — Очнулся, всё хорошо. Не переживай! — Фух, напугали вы нас, — проворковал омега, глядя широко открытыми глазами на Минхо. — Прямо посреди лавки упали! Это всё буря, это она. — Да, наверно, — снова улыбнулся ему Чан, нетерпеливо приглаживая свои волосы. — Ты иди в лавку, Чунмён, а то там никого нет. — А ты? — внезапно игриво кинул на него взгляд омега. И вся симпатия, которая уже было родилась к нему в сердце Минхо, мгновенно исчезла, оставив лишь ядовитый дым неприязни и разочарования. — Сейчас помогу этому господину и сразу приду, — снова улыбнулся Чан. Понятно дело, что, когда он вернулся взглядом к Минхо, проводив нетерпеливыми глазами Чунмёна в дверь, в ответ на него смотрели два убийственно холодных куска чёрного льда. — Так вот, к кому ты уходишь каждое утро, — негромко сказал Минхо. — Странно, что он не замечает на тебе моего запаха. Или он у тебя неревнивый? Любит любым? Такого-то красавчика? — Минхо... — тихо выдохнул изумлённый Чан. — Ты что, ревнуешь? Ты? Ты ревнуешь меня? Зря он это сказал. Минхо взвился мгновенно. — Ах, простите, господин Бан Чан, — ядовито сказал он, поднимаясь с лавки, — и впрямь, как это я посмел... — Он покачнулся, и Чан было подхватил его, но Минхо так дёрнулся, что тот невольно отступил. — Не смей меня трогать! Я не смею ревновать, а ты не смей меня больше трогать! Иди, трогай тех, за кем признаёшь это право! — Минхо, подожди, — растерялся Чан, — я имел в виду, что ревновать меня тебе — глупо, ведь я... — А я глупый! — выкрикнул Минхо, и слёзы брызнули у него из глаз. — Глупый! Разве умный делает одну и ту же ошибку дважды?! — Какую ошибку? — тихо спросил Чан. — Ты! Ты моя ошибка! Ты снова пришёл, чтобы поиметь меня — и бросаешь утром! А здесь у тебя свои радости, да? Ко мне только ночью являешь, чтобы потрахаться?! Конечно, порченый товар! Шлюха! Зачем объяснять? Зачем разговаривать? Поимел — и смылся! Да? Сюда, к этому милому недомерку с блюдцами вместо глаз! — Минхо... — Чан прикрыл глаза и сжал челюсть, ему явно было трудно сдержаться, но он всё же попросил: — Не надо, пожалуйста. Я виноват, пусть. Но просто ты так сладко спишь утром — я не могу заставить себя... — Ложь! Всё ложь! — Минхо чувствовал, что умрёт, если не выплеснет сейчас свою обиду — на этого придурка альфу, что напугал его, исчезая, как призрак. На себя — что поверил себе, поддался совершенно тупой идее, что Чана не было рядом. На этого проклятого Чунмёна — что он здесь и так смеет смотреть на Чана. И снова на Чана — который стоит и не отрицает, что ему нравится этот Чунмён! Ведь не отрицает же! — Ты ведь раньше так ненавидел ложь, бета Бан Чан! Что же с тобой сделал твой альфа?! Ты приходил ко мне — и успевал меня иметь, но не успел хотя бы объяснить, откуда ты здесь! Что ты здесь делаешь! А теперь всё понятно: ты здесь, чтобы строить глазки омегам, да? Твоя лавка? Открыл — и нанял себе омежек посимпатичнее! Конечно, теперь есть запах! Конечно, теперь можно блядовать направо и налево! Раньше-то не все давали, только вот такие шлюхи, как я, — а теперь! Минхо остановился сам, заглянув в чёрные и полные страшного, смертельного гнева глаза Чана. Он попятился, но альфа не пустил его, в одно движение швырнул на лавку и склонился над ним, схватив за плечи. — Что ты несёшь?... — процедил он, угрожающе оглядывая мгновенно побледневшее лицо Минхо. — Что! Ты! Сука! Несёшь! Я работаю здесь! Это не моя лавка! Я ни с кем, кроме тебя, не был всё это время! Я... — Наплевать... — вдруг прошептал Минхо, съёживаясь под этим страшным взглядом. Он с трудом понимал, что говорит ему этот гневный властный альфа. У него шумело в голове, и он чувствовал, что его сейчас стошнит. — Отстань... Я уезжаю... пусти! Он рванулся, но Чан перехватил его и прижал к себе. — Нет! Не пущу! Ты мой! Никуда не пущу! И снова — зря. — Твой? — свистящим шёпотом отозвался Минхо и оттолкнулся от альфы так, что тот полетел в угол. Омега повернулся к нему, поднимающемуся на ноги и не сводящему с него страшного взгляда. — Я — твой? Это потому, что ты можешь приходить и трахать меня, когда тебе вздумается? О, нет, Чан. Я не твой! — Он вдруг злобно и страшно расхохотался и поднял руку. — Или ты видишь на руке кольцо? Или я твой муж, просто не помню об этом? Нет, нет! Второй раз сегодня ты меня с ума не сведёшь! Я не твой! И никогда... — А если будет кольцо? — резко перебил его Чан. — Если на этой руке будет моё кольцо? Ты признаешь себя моим? Ты будешь слушаться меня? — А, вон что тебе надо? — издевательски прищурился Минхо. — Что, я вчера был недостаточно послушным? Не так стонал под тобой? Посмел поговорить с соседом помимо твоей воли? — Если будет кольцо? — упрямо спросил Чан. — Ты будешь моим? — Никогда не надену я твоё чёртово кольцо! — крикнул Минхо. — Слышишь?! Сдохну один — но никогда не надену! И он выбежал из комнаты, чуть не сбив на ходу проклятого Чунмёна, явно подслушивавшего под дверью. Минхо выскочил на улицу, глотнул воздуха, чуть не упав от неожиданности: видимо, только что отбушевала гроза, которой они с Чаном в своих криках и не заметили. И сейчас отовсюду на него лилось ясное, чистое солнышко, сияющее ласково с умытых, светло-голубых небес. "Вот и славно, — горько подумал он. — Тем проще".***
Чан стоял посреди пустого дома и не мог поверить в то, что случилось. Он опять потерял его — своего омегу. Когда Минхо сказал, что уедет, он подумал, что тот имеет в виду домой, сюда... Но здесь всё говорило о том, что больше сюда этот ненормальный, такой ранимый, такой злой — и такой до боли, до скрипа зубовного, до воя во всё горло любимый омега не вернётся. Он снова бросил его. Снова сбежал. Надо было бежать за ним. Надо было хватать в охапку, вязать к себе и держать, держать, держать. Перебесился бы, это всё беременность! Чан ведь знал! У него на глазах папа дважды вот так же сходил с ума, вынашивая Джисона и Чанбина. Он был маленьким, но это было незабываемо. А сегодня... Сегодня он позволил своей серой тени снова забить сходящего с ума от жалости альфу в угол клети своим шипением: — Не ходи! Пусть перебесится! Такое тебе сказать! В таком обвинить! Да что он о себе возомнил! Да как он посмел! И он снова дал слабину — согласился. Присел на лавку и закрыл глаза. Трус... Какой же он трус! А вот теперь он стоял посреди пустого дома и бешено рычал, схватившись за волосы. Поздно. Он опоздал. Минхо уехал. И где его искать теперь — непонятно... Шатаясь, как пьяный, наплевав на всё, Чан вышел из дома и пошёл к воротам — напрямую. Пусть видят... Всё равно... Теперь всё равно... — Простите, скажите, пожалуйста, а хозяева дома? — Нет... не знаю... Нет.. — С вами всё в порядке, молодой человек? — Да... да... простите, вы что-то спросили? — Да, это ведь дом Ли Дохо? Меня зовут Мин Джихан, я местный зеленщик. Просто я немного знаю супруга Ли Дохо.... Ну, то есть, может, возлюбленного! Я приехал, а муж сказал, что кто-то из Ли приехали, я хотел попросил передать почтеннейшему лекарю Сон Гохёну моё глубокое уважение и вот — корзину свежайших груш из Нарки. Привёз от родных... — Вы... Кого.. кхмм... кого вы знаете? Кому передать? — Лекарь из Мори, Сон Гохён! В прошлый раз он был у меня со своим... с Ли Дохо. А вы... Кем вы им приходитесь?.. — Я?... Я... Я...
