Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

Омеги... Ох, уж эти омеги. Слёзы-слюни-сопли одни у них на уме — и только. Гохён, невольно улыбаясь, смотрел на крепко обнимающихся и ревущих в два голоса со счастливыми лицами Минхо и Дохо — и сердце беты таяло, как ледок под весенним солнышком. Это было так тепло, так мило, так хорошо! — Гохён-щи! Где вы были столько времени! — всхлипывая воскликнул Минхо, теснее прижимаясь к тёплой груди папы, но сверкая сердитыми глазами, в которых ещё не высохли счастливые слёзы, на бету. — Я так переживал! Я так переживал! Я собрался с утра идти искать вас! — Тебе нельзя вставать! Не забывай о своём положении! — возмутился Гохён и тут же прикусил язык, широко раскрыв глаза и отчаянно пытаясь понять, глядя в глаза замершему Минхо, насколько всё плохо. — Так я и знал, — мягко и нежно сказал Дохо. Не открывая глаз, он снова и снова зарывался носом в волосы Минхо и целовал его в висок и макушку. — Ребёнок... У тебя будет ребёнок, малыш? Из-за этого ты не пришёл ко мне со своим горем? — Не пришёл, — виновато прошептал Минхо, и на его веках снова закипели обиженные слёзы. — Хотел понять, как прийти к тебе с этим. И Гохён-ши, — он кинул выразительный взгляд, не предвещающий ничего хорошего, на бету, — обещал дать мне время. — Спасибо, Гохён-ши, — тут же отозвался Дохо. — Спасибо вам! Что не послушались моего упрямого мальчика, что привезли меня к нему, что... — Он замялся и всё же открыл глаза и глянул ими — светящимися, ясными, невероятно счастливыми — прямо в бешено заколотившееся сердце беты. — ...что поверили мне. Я безмерно благодарен вам. Гохён, ужасно смущённый и крайне довольный, пробормотал что-то невнятное и вышел, оставляя омег для сложного разговора. И они оба были ему за это сердцечно благодарны.

***

— Расскажи мне всё, Минхо, — мягко попросил Дохо. — И ничего не бойся. Ты ни в чём не виноват. Никогда, что бы ни произошло, — ты не будешь для меня виноватым настолько, чтобы я тебя не простил, не понял, не принял. Мне казалось, ты это знаешь, но... Моя вина, что ты не доверился мне. — Нет, нет, папа, нет! — страстно возразил Минхо и снова порывисто сжал худые плечи Дохо в своих руках. — Не то! Совсем не то! — Но ты ведь пришёл сюда. Почему, Минхо? Тебе было плохо? Что-то болело? От Казунца до Мори ближе, конечно, но всё... Внезапно он остановился и схватил лицо Минхо в ладони, с ужасом оглядывая его. Взгляд Минхо заметался, он попытался вырваться, но Дохо неожиданно сильно сжал пальцы, не отпуская и тихо сказал: — Посмотри мне в глаза Ли Минхо. Посмотри. Ты ведь... Ты пришёл, чтобы уби... чтобы... — Он остановился и прикусил губу, не в силах озвучить свою догадку. Но по мучительно побледневшему лицу сына, по горечи, отразившейся в его глазах он, видимо, всё понял и так. — Нет, боже... Нет, — прошептал он с болью. — Минхо... Мальчик мой, мой бедный мальчик! Как же тебе было больно, как страшно! Мой мальчик любимый. — И он порывисто сжал юношу в своих объятиях, отчаянно глотая слёзы и вышёптывая: — Малыш, мой малыш, мой хороший, всё будет хорошо, всё будет хорошо, я клянусь, я обещаю, я... малыш, мой малыш... Минхо плакал тихо, он прижимался к тревожно пахнущей сладкой сливой шее папы и чувствовал, как его отпускает боль. Боль, которая ещё недавно казалась вечной, бесконечной и неизлечимой. Ему становилось легче, потому что он чувствовал вокруг себя тонкие папины руки — они были для него надёжнее и крепче всех стен на свете, они ограждали от ненависти и презрения, которых в этом мире он познал с лихвой, они обещали покой и уверенность. Они были тем, что ему было нужно именно сейчас: обещанием, что у него всё получится и будет хорошо. Что он со всем справится. Что его любят, что его поддерживают, что его не бросят, не предадут, не оставят на растерзание теням в комнате. Они так и заснули в объятиях друг у друга, умостившись на неширокой кровати. Дохо, уставший после дороги, тихо засопел первым, и Минхо улёгся к нему на плечо и тоже быстро заснул.

***

Солнце уже вовсю заглядывало в невысокое окошко, приглашая начать дневные заботы, когда к ним заглянул Гохён. Не в силах сдержать порывистый вздох умиления от картины, открывшейся его взору, он осторожно подошёл к постели, где сладко спало истинное человеческое счастье, и замер, нежно оглаживая взглядом лицо старшего омеги. Во сне Дохо был ещё милее, чем обычно. Губы его чуть надулись, длинные ресницы покойно лежали, отбрасывая лёгкую тень на скулы. Лицо, наконец-то, было не бледным: на нём играл робкий румянец сладкого сна. — Красивый, да? Гохён ощутимо вздрогнул и встрепенулся взглядом. Минхо сонно улыбался ему. Он перевёл выразительный взгляд на Дохо и чуть насмешливо качнул головой. — Да, — серьёзно ответил бета, взяв себя в руки. — У тебя очень красивый папа, Минхо. Жаль, но надо его разбудить. Ему надо покушать, как и тебе. Чтобы не остыла шурпа. А потом у него разминка для пальцев и колен. Так что поднимайтесь, пора начинать этот день. Он повернулся, чтобы уйти, но его остановил голос Минхо, дрогнувший от волнения, но очень искренний и очень тёплый: — Спасибо вам, Гохён-ши. Пусть благословят вас боги и наградят звёзды за то, что вы так добры ко мне... к нам. Гохён смущённо улыбнулся и покраснел. Но он был к Минхо спиной, так что, слава богу, наивный, но, видимо, весьма проницательный юноша этого не увидел. Разговор всё равно должен был состояться. И хотя ни Минхо не жаждал его, ни Дохо вроде как не настаивал, он был неотвратим. Но прошло несколько суматошных, полных приятных и тревожных хлопот обустройства на новом месте, прежде чем они поговорили. Гохён старательно помогал Дохо, который уверял его, что беспокоиться о его удобстве отнюдь не стоит, что он уместится в комнате с Минхо, что он же вроде как здесь... не очень и надолго? На этом вопросе Гохён помрачнел и сжал губы. И Дохо тут же испуганно умолк и заморгал своими невероятными ресницами, безмолвно спрашивая, что не так. Гохён решил прояснить этот вопрос сразу, поражённый тем, как болезненно его сердце затрепетало при мысли, что этот омега уедет из его дома и увезёт с собой Минхо. А так и будет, это всем уже было ясно, хотя ни Минхо, ни Дохо об этом не говорили, но ясно было всем, что сын с папой больше не намерены были разлучаться. Неловким оставался вопрос о ребёнке, которого Минхо вроде как должен был оставить Гохёну, ведь за него он уже и пятьдесят монет получил, но даже и самому бете мысль о том, что Минхо теперь отдаст ему своего малыша, — в которую он и раньше, честно говоря, совсем не верил — сейчас вообще казалась нелепой какой-то. Но он не собирался их отпускать вообще — вот в чём было дело. Он уже для себя всё решил и со всем упрямством и уверенностью беты собрался добиваться исполнения своего желания. Поэтому он прямо посмотрел в растерянные глаза старшего омеги и твёрдо сказал: — Дохо-ши, я не имею, конечно, права настаивать, и вы, и Минхо — взрослые люди и сами должны решать, где вам быть, но я всё же прошу вас не торопиться увозить отсюда своего сына. Понимаете, он достаточно ослаблен своими переживаниями, и я по-настоящему беспокоюсь о его самочувствии, но особенно — о здоровье его... о здоровье вашего внука. На этих словах губы Дохо задрожали, а на глазах появились слёзы. — Внука, — прошептал он, как будто впервые осознавая, кем будет ему приходиться сын Минхо. — Моего внука! — Он взмахнул ресницами и преданно и умоляюще посмотрел на Гохёна: — Прошу! Прошу вас Гохён-ши! Позаботьтесь о моём Минхо! Возьмите меня к себе: я буду на вас работать, я возьму на себя все заботы по дому, я стану готовить, стирать, могу шить вам, прислуживать у вас в лекарской — только позаботьтесь о моём сыне! — Договорились, — торопливо и немного испуганно ответил Гохён, еле веря в своё счастье, и, не в силах справиться с собой, схватил руку Дохо, которую тот прижимал к своей груди. Чтобы оправдать как-то этот порывистый жест, он очень горячо добавил: — Клянусь, что с ним всё будет хорошо! Я сделаю всё для вас! Эээ... Для Минхо! Я всё сделаю для Минхо, он мне как... Он мне очень нравится, и я сочувствую ему. — Что случилось с моим мальчиком? — тихо спросил Дохо, и взгляд его стал несчастным. Руки он не отнимал, наоборот, видимо, неосознанно сжал пальца беты своими. — Пусть он сам вам расскажет, ладно? — мягко и ласково спросил бета. — Ему это нужно. Да и вам тоже. Поговорите об этом, Дохо-ши. Спросите у него. Он должен снова это сказать, чтобы понять, что ему надо делать дальше. Дохо растерянно покачал головой, видимо, не совсем понимая, что Гохён имеет в виду, но потом решительно ответил: — Да, да, конечно. Вы правы. — И смущённо добавил: — Как всегда. И это так тронуло и без того занеженное в искренних чувствах сердце Гохёна, что он не выдержал и прижал трепетную руку Дохо к губам и закрыл глаза, ожидая возмущения или даже гнева скромного омеги. Но Дохо стоял смирно и не двигался. А когда Гохён открыл глаза и с изумлением посмотрел на омегу, то тихое сияние его глаз окончательно забрало в плен сердце и душу рассудительного и спокойного обычно беты.

***

Они сидели в саду на качелях, которые когда-то Гохён сделал для Квона и себя. — Он спросил меня об этом, и я... просто не мог больше быть там, — мучительно сдерживая слёзы, договорил Минхо. Он остановился, глотая подступивший к горлу горький комок. — Мерзавец, — тихо сказал Дохо. Его пальцы были сжаты в кулаки, а глаза блистали тихой ненавистью. — Какой же мерзавец! — Ну, — немного опешил Минхо, тут же быстро утирая несколько слезинок со щёк, — он ведь думает, что он бета, пап... — Он думает, что ты мог так поступить, — неприязненно отозвался Дохо. — Он думает, что ты в ответ на его чувства можешь поступить как последний стыдной омега и изменить ему. Ты! Звёздочка моя, ты! — Он повернул лицо к вскинувшему брови домиком Минхо и страстно продолжил: — Он совсем не знает тебя, значит! Он совсем не понимает тебя! Да одного взгляда в твои ясные глазки достаточно, чтобы понять, что ты и сам ещё дитя! Нежное и невинное! — Пап... — Минхо смущённо потупился и сказал неуверенно: — Я ведь был какое-то время в одном доме с его братом. И я ведь тебе всё рассказал. Если бы не господин Хван, я бы... — А этот мерзавец тебя просто споил! — отчаянно воскликнул Дохо, он схватил лицо Минхо в свои ладони и заглянул в его глаза: — Скажи мне правду! Он ведь не тронул тебя? Этот Чан... Он ведь не посмел тебя ударить? Минхо растерялся. Мысль о том, что Чан мог бы именно так выразить свой гнев, ему никогда и в голову не приходила. Он вспомнил полные чёрного страдания глаза бе... альфы и отчаянно замотал головой: — Нет! Нет, что ты?! Как он мог! — О, дитя, — горько покачал головой Дохо, — альфы бьют и за меньшее, а этот мерзавец был уверен, что ты ему изменил, после того как он назвал тебя своим женихом прилюдно, показал свои намерения! Твой отец... — Дохо горько прикрыл глаза и закончил очень тихо: — ...бил меня смертным боем за пережаренную картошку. Говорил, что я позорю его перед семьёй. Поэтому скажи... — И он снова с отчаянной тревогой заглянул в глаза Минхо. — Он ведь ничего тебе не делал? Он не бил тебя? Не заставлял делать ничего стыдного? Ты был в течке, я понимаю, но альфы могут сделать больно и в это время! Он взял тебя не силой? — Последние слова явно дались ему с большим трудом, он побледнел и напряжённо впился взглядом в глаза Минхо. "Отец насиловал его! — дошло до Минхо. — Я... Он сделал ему ребёнка силой! О, боги..." — Папа! — всхлипнул он и со слезами кинулся в объятия Дохо, торопливо шепча: — Нет, нет, пап, нет, конечно, Чан другой, он добрый, он такой прекрасный. Он никогда не заставлял меня ничего делать, чего я не хотел бы! Он ласковый! Он никогда не бил меня, он даже не кричал на меня никогда! Пап, не волнуйся! Он хороший, поверь! Мне так хорошо было с ним! Они оба замерли, пытаясь осознать только что прозвучавшие в тишине напоенного ароматом зелени сада. Слова, которые отозвались тоской в одном сердце — от осознания потери, и облегчением — от появившейся надежды — в другом. — Ты сам решил уйти, — тихо напомнил Дохо. — Ты сказал, что он звал... — Я знаю, — нетерпеливо дёрнул плечом Минхо и нахмурился. — Он ошибся непростительно, он никогда не сможет мне понравиться, потому что я ему никогда не прощу твоих страданий и желания.... — Голос Дохо стал глуше. — ...избавиться от моего внука. Но если ты был с ним так счастлив... — И что? — обиженно дёрнулся из его рук Минхо. — Он живёт там себе спокойно! Прекрасно живёт! Он не пошёл за мной! Не остановил! И не надо говорить о том, что он кричал. Я знаю его: когда он хочет, ему невозможно противостоять! — Выкрикнув это в запальчивости, Минхо на секунду замер, покраснел, но упрямо добавил: — Да! Невозможно! А тут он только словами хотел? Нет, папа, я ему не нужен! Если бы был нужен, он бы уже был здесь и забрал бы меня — и своего ребёнка! Да! своего! Потому что я не гулял! Потому что он альфа! И наплевать, что он там о себе думает! А если альфа, то его ничего не остановило бы! — А он знал, что ты сюда пойдёшь? — тихо спросил Дохо, пытаясь остановить растревоженного сына лёгкими поглаживаниями по плечам. — Нет! — зло отрезал Минхо. — Только это всё равно ничего не значит! Он меня чует! знаешь, как чует? До капельки! Беременность мою раньше меня заметил! Хотел бы — мог бы найти меня по запаху! Я почти до утра выл в лесу, недалеко от города! Если бы он захотел! Если бы пошёл за мной — нашёл бы! Но я ему не нужен, ясно? И ребёнок наш, даже если бы ... Омега остановился. Слова, которые хотели сорваться с его губ, были ложью, и он и сам это сразу понял. Поэтому не произнёс их. Если бы Чан понял, почувствовал, что это его ребёнок, он никогда бы не отказался от него. Минхо опустил глаза и мягко погладил свой живот — плоский ещё, совсем невидный. — Но твой ребёнок нужен нам с тобой, да? — мягко, со слезами на глазах спросил Дохо — Я обещал, что отдам его Гохёну-ши, — мучительно краснея, прошептал Минхо и со страхом посмотрел на папу, ожидая возмущения или презрения. Но Дохо только мягко улыбнулся. — Хорошо, — кивнул он. — Пусть пока так. Минхо хотел спросить, что папа имеет в виду, но не стал. Ему страшно и как-то совестно было спрашивать. А Дохо между тем покрепче обнял своего омежку и ласково погладил по встрёпанным пушистым волосам. — Пойдём, я тебя подстригу. Совсем зарос — глазок не видно. — Ну, пап, — смутился Минхо. — Ничего я не зарос. Но в дом пошёл.

***

Два месяца этого лета были лучшими, наверно, в жизни Ли Минхо. То есть было, конечно, время с Чаном — горячее, нежное, сладкое, но такое короткое и переживательное, что, вспоминая о нём, Минхо испытывал дрожь по телу — приятную, будоражащую, но дрожь. А на смену ей всегда приходила горечь. Чан не искал его. Он не пришёл за ним. Не попросил вернуться, моля о прощении. Да, через какое-то время Минхо смог себе признаться: он этого ждал и очень хотел. Отойдя от горячки ссоры, решив вопрос с ребёнком (теперь он с ужасом думал о том, что, попади он в руки кого-то другого, у него бы сейчас уже могло не быть того тёплого комочка счастья, который он иногда — честно-пречестно — ощущал внутри) — обдумав всё много раз, Минхо смог себе сознаться: Чана он мог понять. Да, обидно, да, мог бы просто принять — раз так любил, как говорил, да, должен был понять, что Минхо не такой, ведь омега прямо сказал, что любит его — такого ломаного, такого ревнивого, такого... самого чудесного на свете... Но нет, Чан предпочёл напиться и устроить Минхо пытку допросом. Грубо, жестоко, как будто и не было ничего доброго и нежного между ними, как чужому, зло обидевшему человеку, не заслуживающему ни доверия, ни сострадания, ни... любви? Ещё и котика бросил. Лино. При мысли о том, как сжали Чановы пальцы котёнка, а потом швырнули игрушку во тьму, у Минхо выступали слёзы на глазах. "Лучше бы мне тогда швырнул — я бы забрал. Чтобы уже ничто обо мне ему не напоминало, если так меня ненавидит! — в злобной досаде думал Минхо, шмыгая носиком. — Не прощу! Никогда не прощу! И придёт — не прощу!" Думать-то думал, но чем ярче в полдень разгоралось над Морью летнее солнце, чем гуще зеленела листва и жарче становились дни и теплее ночи, тем всё более властно захватывала сердце Минхо тоска. Он тосковал по нему — по Чану. Чан снился ему — нежный, ласковый, трепетно гладящий его по животу (а ведь такого никогда не было). А иногда — и чем дальше, тем чаще — снились и их ночи, полные сладости, стонов и жара Чановой страсти. Как жадно целовал его Чан в этих снах. Как сжимал в объятиях, как нежил тело горячим языком, метил всего, зацеловывая! Минхо просыпался в мокрых от смазки и семени штанах и с ужасом думал, насколько же он испорчен и развратен, раз такие сны снятся ему о человеке, который и думать забыл о нём, считая его изменником. А Минхо не мог забыть, и это заставляло его тайно стыдиться себя и тосковать безмерно. Радовало его только то, что, кажется, его папа больше не будет один. За Дохо и Гохёном было забавно наблюдать. Как вился вокруг папы всегда спокойный и уверенный в себе бета, как краснел и бледнел от любого ласкового взгляда или доброго слова, как украдкой (от Минхо, конечно) пытался задержать подольше в своей руке тонкие и нежные папины пальцы. А как смотрел... Иногда Минхо становилось неудобно от этого взгляда — страстного, почти хищного, жаждущего — и он выдумывал себе дело и убегал, оставляя их одних. А папа как будто не замечал. То есть очень старательно делал вид, что не замечает и что ничего не происходит. Он стал домашним работником Гохёна — по договору. Но вообще-то их жизнь очень напоминала жизнь обычной семьи: бета, как отец, занимался делом, приносил в дом мошну или продукты, а омеги — папа и сын — работали по хозяйству. И вечером — горячие ужины и тёплые разговоры. И утром — вкусные завтраки и планы на день. Омеги привели за полтора месяца дом Гохёна в идеальный порядок: вычистили, вымели, освободили от лишнего мусора — от чердака до подвалов. Потом Дохо нахально сунулся в лекарскую, и хотя сначала Гохён погнал его оттуда шиканьем и маханием рук, но потом каким-то образом так случилось, что бета усмирённым тигром лишь порыкивал на них из большого тяжёлого кресла, а они с Минхо быстро — пока лекарь не передумал — носились по сеням лекарской пристройки, мыли окна в комнате, где Гохён помогал тяжёлым больным, перестирали все половики, перетёрли все стены и лари, помыли все кадушки и перебрали все травы и пряности. Только к готовым лекарствам и в комнату, где он занимался их готовкой, Гохён их не пустил, но они туда не особо и рвались. С какого момента Дохо стал помогать Гохёну в лекарском деле, они и не поняли. Просто омега часто оказывался именно там, где был бета. И тот потихоньку, со скрипом, но стал поручать ему какие-то простые вещи. Научил делать накладки из длинных чистых тряпок, чтобы спрятать раны от пыли и грязи, смазывать мазями ожоги и порезы, даже вправлять кости на лодыжке или пальцах. И робкий и нежный внешне Дохо оказался очень стойким и смелым: он не падал без чувств при виде крови, не боялся подойти к страшному на вид ожогу, всегда улыбался, и его мягкий и нежный голос действовал на многих как успокоительное. В лекарской он как будто преображался: на его лице появлялось такое вдохновение, такой небесной высотой сияли его глаза, что Гохён терялся и иногда забывал, как дышать. Особенно, когда он замечал на омеге чужие жадные взгляды альф. Дохо быстро завоевал любовь тех, кто приходил к Гохёну. На взгляд самого Гохёна — слишком быстро и слишком незачем. Но мысль о том, что можно отказать Дохо и прогнать его из лекарской, ни разу не пришла ему в голову. — Этот ваш омега — просто золото, и так пахнет, — умилительно говорили Гохёну. — Он как сказал, что ничего страшного, так я и успокоился. Поверил. Где вы такого нашли? Он ваш? И любопытный взгляд, и принюхивается подвижным носом, по которому так и хочется щёлкнуть посильнее: не твоя печаль! Где нашёл, там уже нет. Но Гохён вежливо улыбается и соглашается: да, омега невероятно хорош, нам всем с ним повезло. А об остальном — молчок. А для особо настойчивых — особый взгляд. Ни один после него ни о чём больше не спрашивал. Были у Гохёна чёрные дни, когда он терял своих больных. И обычно с этим бета справлялся просто: пил вечер в одиночестве и горько упрекал себя в том, что и как лекарь не состоялся. В середине июля он попытался повторить этот опыт, когда целая семья, в которой было два маленьких омежки, умерла в муках от отравления грибами, а он, лекарь Гохён, ничего не смог сделать, потому что это были бледные поганки, а от них не было спасения. Промучившись весь день в проклятом доме и проводив к богу смерти последним отца несчастного семейства, Гохён пришёл домой поздно, думая, что Минхо и Дохо уже спят. Достал из тайного ларя в кухне початую бутыль отличного местного самогона и жадно припал к горлышку, даже не присев. Он просто смотрел в окно и глотал благодатную горечь, пытаясь заглушить ею горечь в своей душе — обидное, жалкое, ненавистное бессилие. Завтра он будет в порядке. Завтра он найдёт в себе силы встать и начать свой день, утешая своих больных и радуясь своим омежкам. Завтра... Руки Дохо на своих плечах — лёгкие и пугливые — он даже не сразу заметил, так они были осторожны. А заметив, прикрыл глаза. От небольших ладоней шло тепло. Как и от робко прижавшейся к его широкой спине груди. — Я слышал о Танах, — шепнул ему куда-то в затылок омега и чуть сжал пальцы на уже покрытых мурашками от приятности плечах Гохёна. — Сумин приходил сказать, чтобы тебя не ждали. Хён... Так ведь бывает? Ты сделал всё, что мог. — Ничего то есть, — угрюмо сказал бета, прикрывая глаза. — Потому что нечем было помочь. И детей ведь накормили, проклятые, не пожалели. — Хён... Нет, не надо. Они ведь бедны, им грибы летом — большое подспорье. Хён... Прошу, не кори себя. Ты ни в чём не виноват. Ты прекрасный лекарь, все говорят. Но есть такое, что просто происходит. — Знаю, знаю я, — устало ответил Гохён и поднял было руку с бутылью ко рту, но передумал: почему-то пить при Дохо показалось совсем неправильным. А тот между тем мягко спустился руками вниз и обнял бету за пояс, уткнувшись носом ему между лопаток. Гохён прикрыл глаза. Боль не то чтобы отступила. Она стала глуше. Ничего не мог сделать. Ничего. Так бывает. Звёзды, боги — на всё их воля. И бог смерти снова свершил свою размеренную жатву. Только вот этим детишкам бы жить и жить. Нет, нет, думать об этом нельзя. Лучше думать о том, как хорошо и ладно смотрятся руки Дохо у него на поясе — так удобно, так уютно. Так бы и стоять — и чтобы не отпускал, не убегал, не... Нежный, едва ощутимый, лёгкий поцелуй на шее, сзади, под кромкой коротко подстриженных волос, был полной неожиданностью, и Гохён и сам услышал, как бешено забилось в упоении его сердце. Боясь, что понял неверно, что сейчас его отвергнут, он всё же, не мешкая, повернулся — и Дохо замер в его крепких объятиях, глядя чуть снизу, доверчиво и открыто. Гохён медленно, очень медленно, давая омеге все возможности отказаться, оттолкнуть, склонился к приоткрытым губам — и прикоснулся. Прикоснулся, чтобы отпрянуть, отпустить, вроде как поцелуй в благодарность — и не смог. Они были такими прохладными и сладкими — губы Дохо. И пах он травами и сладкой садовой малиной, которую они с Минхо сегодня собирали. И это так манило, так звало к себе, что бета отпустил себя. Он целовал настойчиво, но не грубо, пробовал желанные губы на вкус — и находил этот вкус невообразимо притягательным. Он водил руками по телу омеги, боясь показаться наглым, но не в силах отказаться от того, чтобы пробовать его ещё и так. И Дохо поддавался обаянию этих ласковых, но настойчивых движений. Дальше Гохён заходить побоялся, он остановился, когда понял, что уже почти невозможно скрыть от омеги, насколько он желает его. Впрочем — и это он тоже успел почувствовать — это было взаимно. Но он испугался. Дохо был доброжелательным, весёлым, он чувствовал себя гораздо лучше и поэтому шуршал по дому деловитым шмеликом, порой ворча то на Минхо, который, наоборот, в последнее время всё чаще застывал в каком-то горьком замешательстве, то на Гохёна, который то ходил не там, то свистел не так. Дохо и внешне как будто расцвёл: всё-таки хорошее питание, ласка и забота, а также мази и растирания Гохёна давали свои плоды. Всё это да, но... Но он по-прежнему был для беты очень желанным, но запретным плодом, потому что мог сорваться, обидеться и увезти с собой всё счастье из жизни Гохёна. А это был бы конец. Поэтому бета остановился. Он уткнулся носом в шею Дохо, чувствуя на своём затылке его пальцы, и прошептал: — Беги, омега... Быстро беги от меня. Иначе я за себя не отвечаю. И внезапно Дохо рассмеялся — лёгким серебряным колокольчиком. — Ох, Гохён-ши, к лицу ли нам в нашем возрасте такие страсти? — чуть задыхаясь, спросил он. Гохён молча опустил ладони на его задницу, ухватил и прижал пахом к своему паху. Дохо ахнул от неожиданности, а потом, торопливо прошептав "Ого! Ладно, понял...", толкнул, пытаясь вырваться, Гохёна, который сказать — сказал, показать — показал, но держал половинки омеги в своих ладонях, замирая от наслаждения, по-прежнему крепко. — Пусти, — придушенно пискнул Дохо. — Точно? — неожиданно даже для самого себя жалобным тоном спросил Гохён. Дохо снова прыснул и снова толкнул. — Точно. Вот как наберёшься храбрости — поговорим. Гохён вытаращил глаза, но было поздно: Дохо уже ушуршал к себе. "Не надо было пить, — с запоздалым сожалением подумал Гохён. — Ох, не надо..."

***

Минхо, конечно, этой сцены не видел: он крепко спал. И ему снилось, как Чан медленно спускается поцелуями по его шее на грудь, потом ниже... ниже... А потом так хорошо, так невозможно приятно, что наслаждение топит Минхо, он выстанывает имя альфы, шарит руками по своему телу в поисках его рук, но не находит ничего, кроме снова мокрых насквозь летних брюк. Опять надо будет тайно стирать их, пока папа будет помогать Гохёну в лекарской. — Да что же со мной? — в тоске шепнул он. — Почему так? Отпусти ты меня, проклятый. Отпусти! Он закрыл глаза, вздохнул, подумав, что заснуть не сможет после такого, что будет опять вертеться до рассвета, как уже бы... Додумать не успел: заснул. А утром его позвал к себе в лекарскую Гохён. На осмотр. Минхо с прошлого раза помнил своё дикое смущение, поэтому попытался спрятаться за папину спину, пискнув: "Не надо!" Но папа так посмотрел, что Минхо в изумлении раскрыл глаза и обиженно надул губы. Никогда у папы раньше не было такого недовольного и властного взгляда. — Сговорились, — буркнул он, зло окидывая взглядом довольного Гохёна и невозмутимого Дохо. — Спелись, — поправил его бета. — И сплясались, — кивнул Дохо. — Ведёшь себя, как маленький, а ведь скоро сам будешь папой. — И буду, — вредно сощурился Минхо. — И всегда буду своего сына поддерживать, а не... кого-то другого. — Ох-хо-хо, — хохотнул Гохён. — Все так говорят. И куда потом что девается. Пошли, раньше войдёшь — раньше выйдешь. В лекарской он осторожно ощупал живот Минхо, а потом приказал полностью оголиться. Минхо отчаянно покраснел, но бета так шикнул на него, что он, обиженно глотая слёзы, стянул с себя кое-как одежду и лёг на живот на покрытую чистой серой простынёй лавку. Гохён трогал крайне аккуратно, но Минхо всё равно вздрагивал и морщился: ему было не то чтобы неприятно или больно — стыдно и как-то слишком остро. Гохён хмыкнул и внезапно спросил: — Минхо, как часто ты в последнее время течёшь и кончаешь во сне? Минхо сначала подумал, что ему послышалось. Ну, пожалуйста. Но нет. Подумав, что омега не расслышал, Гохён спокойно повторил вопрос. Минхо был таким красным, что чувствовал на обнажённых руках жар своих щёк. Он пробормотал, что не понимает, зачем такой вопрос. — Слушай, хорош, а? — нетерпеливо ответил ему Гохён, осторожно исследуя пальцами его поясницу и постукивая по бокам. — Так не больно? Ну, так что? Я лекарь, Минхо. — Тут он кинул взгляд на лицо омеги и шёпотом выругался. — Одевайся, — быстро сказал он. — Одевайся и садись сюда. — Он кивнул на соседнюю лавку. — Слушай, — начал он, когда алый Минхо, пытаясь снять жар щёк руками, неожиданно холодными и дрожащими, неловко уселся радом. — То, что с тобой происходит, — это правильно. Ты на третьем месяце, и твоему организму в ближайшие полтора месяца нужен будет альфа. Очень нужен. Тихо, тихо, не сползай. В этом ничего такого нет, Минхо, через это все проходят. У беременных есть свои возможности, свои печали и свои маленькие радости. Вот, например, твой нюх сейчас крайне обострён, поэтому мы тебя и не пускаем в лекарскую, где много народу. Ты вспыльчив, можешь поступить необдуманно, сейчас тобой правят чувства — только они для тебя главное. Но зато сейчас ты как никогда силён и можешь победить даже достаточно сильного альфу, если он посмеет на тебя напасть. Правда, скоро это тоже сойдёт на нет. На пятом месяце, например, ближе к концу, всё прекратится и ты станешь самым спокойным и милым существом в мире, но пока — тебе отчаянно нужен альфа и его семя. — Да что ж такое, — чуть не плача, пролепетал Минхо, снова окаченный волной жуткого жара. — Как вы такое говорить можете? И так спокойно? — Я лекарь, — холодно ответил Гохён. — Ещё и не такое могу сказать. Напомнить, зачем ты изначально ко мне пришёл в этот раз? Так вот. У тебя альфы в ближайшее время не будет, так что тебе будет очень сложно, ведь на самом деле твоему омеге нужен именно тот альфа, от которого у тебя ребёнок, а он... Ну, ты понял. Никого иного он не примет, а вот если бы был он... Отказать ему ты не смог бы — настолько сильно сейчас ваше взаимное влечение. Так что, чтобы ты не страдал, я буду давать тебе кое-какие отвары, они немного облегчат твоё желание, но помни: если тебе будет хотеться, то ты не должен сдерживаться, удовлетворяй себя так, как это делают все одинокие омеги в течку. Тихо, я сказал! Сидеть! У тебя ведь... Чёрт. Но всё равно, ты же делал это? Все это делают. Эй, ты меня слышишь? Подними глазки, омега. Я не сказал ничего, о чём бы ты не знал, не так ли? Ты умеешь, ведь так? — Я... умею, — еле выдавил из себя полумёртвый от смущения Минхо. — Хорошо, — ободряюще улыбнулся Гохён. — Обычно это время все называют вторым послесвадебьем... — Он осёкся и виновато прикусил губу. Но Минхо никак не ответил на эту явно неприятную для него тему. Он думал о том, что, значит, напрасно считал себя испорченным и развратным, раз это нормально. И понятно, почему ему снился именно Чан: только его он и знал. И только он был нужен его проклятому вечно текущему омеге. Значит, у него всё хорошо? Он выдохнул с таким облегчением и так искренне расплылся в счастливой улыбке, что Гохён, пытавшийся как раз его успокоить, прервался на полуслове и удивлённо на него воззрился, а потом покачал головой: ох, уж эти беременные омежки, вот уже право слово.

***

Тревога накрыла его на следующий день, как только он проснулся. Он попытался сходу понять, что не так, но не смог. Странное. Неправильное. Новое — и беспокоящее. А когда он вышел в кухоньку, где уже крутился, напевая, папа, готовящий какую-то сложную запеканку, всё встало на свои места — пусть и жутковатые, но всё же. Запах сливового варенья, обычно пленительно-ненавязчивый, здесь был вязким и обволакивающим. Течка. У папы скоро будет течка. Странно, что он был таким спокойным. Вообще Минхо папу в течке видел только раз: когда-то в детстве, а так тот всегда заблаговременно к этому готовился и всё делал, чтобы не тревожить Минхо. А потом вообще Минхо и дома-то не было. Так что он растерялся. — Пап, — настороженно сказал он, — ты как себя чувствуешь? — О, котёночек мой встал! — радостно повернулся к нему Дохо и, подбежав, нежно сжал в объятиях. — Так вкусно пахнешь! Этот твой чабрец так тебе идёт, милый! Просто прелесть! — И он снова сжал Минхо, нежно целуя в шею. Он всегда был ласковым, однако сейчас эти объятия были уж очень восторженными. Но Дохо уже снова крутился около печи, пританцовывая и ловко управляясь с выкладыванием овощей в глиняную форму. — Пап... А у тебя когда течка? — смущаясь, всё же спросил Минхо. — О, чёрт его знает, — легкомысленно почти пропел Дохо. — У меня давно нет такого, как было, когда у меня был альфа. — Он секунду растерянно смотрел на Минхо, но тот успокаивающе кивнул, и Дохо, светло улыбнувшись, продолжил: — Давно нет. Так, иногда. Немножко поболит — и отпускает. Так что не волнуйся за меня! И он снова обнял Минхо и нежно прижал его голову к своей груди, и снова продержал его так чуть дольше, чем это было обычно. Минхо, честно говоря, слегка запаниковал. Гохён не был альфой, но был лекарем, так что наверняка течку у омеги отличит от обычного недомогания, и тогда... " А что, собственно, тогда? — вдруг подумалось Минхо. — Вот что — тогда? Гохёну не девятнадцать, да и папе не шестнадцать. И давно у них всё к этому идёт. И если Природа поможет, что же. Хватит им по углам зажиматься вроде как случайно. А целовались они вчера за сараем очень даже убедительно, нам с бедным Карим головы некуда спрятать было. Так что... Вот только мне-то что делать? Я ведь им помешать могу..." И память тут же услужливо подкинула ему воспоминания о том, как Чан раскладывал его прямо там, где ловил в эти дни, они весь дом ведь пометили. А потом ещё и Феликс... От этого воспоминания Минхо залился краской и досадливо цокнул. Дохо между тем поставил форму в печь и, крикнув, чтобы Минхо за ней последил, унёсся в лекарскую, куда, видимо, с утра уже успел уйти Гохён. Когда через какое-то время они собрались за столом, Минхо, разрезая румяную запеканку, сказал: — Я хочу съездить на Выселки. — Нет, — тут же хором ответили Дохо и Гохён. — Мне надо, — упрямо сказал младший. — Я ненадолго. — Он язвительно посмотрел на Дохо. — Дней на пять. Не думаю, что дольше. Поверьте! — Он хотел сказать "Вы мне ещё спасибо скажете", но удержался, чтобы не спугнуть этих старших, которые ещё боги их знают, как воспримут знания Минхо и то, что им предстоит. Поэтому он постарался говорить как можно более убедительно: — Со мной всё будет в порядке. Я буду осторожен. Выйду наутре, переночую в Стаце, ночью не пойду, послезавтра к ночи уже буду у нас в доме. — Да зачем тебе! — испуганно затряс руками Дохо. — Вот зачем? — Я соскучился, — не нашел ничего лучше сказать Минхо. — Я люблю тот дом. И меня туда тянет. Я же беременный! Может, мне так надо?! Гохён даже головой потряс от неожиданности такого удара его же оружием. Но он сурово свёл брови и решительно ответил: — Не пойдёшь. — А на мгновенно появившиеся на глазах Минхо слёзы цокнул. — Поедешь. Возьмёшь Карего. Выедешь сегодня к вечеру, к полуночи будешь в Стаце. Завтра к вечеру прибудешь. — Хорошо! Спасибо! — радостно заулыбался Минхо, а Дохо беспомощно захлопал ресницами, но ничего не сказал. Куда ему против их двоих. Гохён долго и нудно проверял упряжь Карего, колёса повозки, укладывал одеяла и сено для коня, давал нудные наставления по возничему делу, по характеру лошадки, по тому, чтобы не вздумал экономить и взял дорогой номер в Стаце и обязательно сходил в купальню, но не в горячую воду, в тёплую — чтобы расслабить мышцы, уставшие от тряски. Минхо терпеливо всё это выслушал, обнял папу и подошёл, чтобы обнять Гохёна. Тот осторожно прижал его к себе и шепнул на ухо: — Спасибо, сынок. А то я не знал, что делать. Спасибо. Минхо поражённо посмотрел на него и понял по его лицу, что тот всё о папе знает и благодарит за время и место. От мысли об этом омега невольно смутился и опустил глаза. — Пожалуйста, будьте с ним поосторожнее, — еле слышно попросил он. — Я лекарь, сынок, — мягко улыбнулся Гохён. — Я по-другому и не умею.