кладбище взрослых травм

      Одиночка плюс одиночка — двое одиночек.

А еще десять — это уже целое море одиночества.

«Дом, в котором…»

Мариам Петросян

      Бан Чан был здесь, сколько себя помнит; иной раз казалось, что не он вырос в этом месте, а место — выросло вокруг него. Ощетинилось прутьями забора, затрещало деревянными досками, застучало створками старых окон, придавило крышей с ржавым дымоходом. Навалилось своим бытием. Бан Чан помнил каждого, с первого дня и до самого последнего, пропустил через себя, словно он и есть — олицетворение этого места, где живут такие, как они: брошенные, разбитые и забытые. Совсем как сломанные игрушки в сарае на заднем дворе. О них не вспоминают, с ними не играют. Их даже выбросить никто не рвется — так и гниют под протекающей крышей и выцветают. Никому не нужные или нужные не тем.              Выцветал и Бан Чан. Он не помнил, как сюда попал, просто один раз открыл утром глаза, а вместо привычного светлого потолка над головой — верхняя полка от постели. На второй и на третий раз перед глазами ничего не поменялось. В последующие несколько дней — тоже.              Так прошла первая зима, за постоянными попытками «проснуться» снова под своим потолком, в своей постели. А потом и вовсе не выходило уснуть, лишь перебиваться минутами сна между делом. Тогда и не нужно было пытаться очнуться от кошмара, ведь ничего больше и не снилось.              Воспоминания о светлом потолке в комнате вскоре покрылись пылью, местами стерлись и были отправлены на свалку в сарай на заднем дворе. Туда дорога всему. Туда дорога каждому, когда придет свое время, и шестеренки в теле начнут надрывно и неисправно клацать друг об друга. Своеобразное кладбище.              Бан Чан снова открыл глаза.              Светлый потолок.              Болезненно белый, как труп, и неестественно блестящий, точно натертый мастикой. И кому только в голову придет идея натирать потолок мастикой? Лазарет никогда не внушал доверия. Сюда отправляли по двум причинам: либо в твоей медкнижке все слишком плохо, либо тебя готовят к переезду к потенциальным родителям, а для этого сначала нужно пройти медосмотр (и непонятно, какой из вариантов хуже). Больных никто не любит. Странно только, зачем приходят именно сюда: тут болен каждый первый, не телом, так сердцем или тем, что от него осталось.              Для первого Бан Чан был слишком здоров (если не считать разыгравшейся ангины), о втором не мог даже и мечтать. Соседняя кровать натужно заскрипела, и по ногам обдало сквозняком. Бан Чан нахмурился: в палате он лежал один, чтобы никого не заразить. Тело еще подламывало от температуры, и попытки повернуть голову отзывались ощущением вбиваемых в виски гвоздей. Нарушителем спокойствия и, как оказалось, порядка, был мелкий парень, наверное, года на три младше Чана. Сидел на коленях и выглядывал из настежь открытого окна, пальцами хватался за подоконник. То ли пытался не свалиться, то ли удерживал себя из последних сил, чтобы не взлететь. Волосы торчали в разные стороны, словно его минутами ранее знатно шарахнуло током.              Он уверенно раскачивался взад-вперед на подоконнике, с каждым разом все больше ослабляя хватку.              — Если ты хочешь выпрыгнуть, давай, пожалуйста, не здесь. Не хочу, чтобы твой призрак по ночам доставал меня до конца жизни.              — Так закрыл бы глаза, — ответил пацан, не оборачиваясь, еще с минуту поглядел из окна вниз, а потом захлопнул створки. Этаж был четвертый. Он оттолкнулся руками от подоконника и свалился спиной на кровать, голова свисала, и на лбу красовалась замазанная зеленкой царапина. Бан Чан так и лежал, повернув в его сторону только голову. — Че?              — Почему ты тут, а не в своем отделении? — он вроде как старался звучать мягко и не предвзято, но головная боль волнами била по вискам, что он едва ли слышал себя.              — В своем — это в каком? — встрепенулся он, резко перевернулся на живот и сверкнул недоверчивым оценивающим взглядом на старшего.              — Для, — замялся он на секунду, оглядел парня как смог. — Особенных, видимо, — добавил тише в надежде, что его полушепот съест разделяющее их пространство.              — Для сумасшедших фриков, ты хотел сказать? — новый вынужденный сосед по палате зарылся в одеяло, только густые брови да зеленая полоска на лбу выглядывали сверху.              — Нет, не хотел, — Бан Чан отвернулся к потолку, снова начал считать трещины, проглядывающие из-под навесных ламп. — Захотел бы, сказал.              Они обоюдно молчали минут пятнадцать: новый вынужденный сосед-суицидник выковыривал из-под ногтей засохшую кровь и сразу же расчесывал костяшки пальцев; Бан Чан неосознанно провалился в дрему, пригретый в одеяле, точно как овсяное печенье в разогретом молоке. Вечером должны такое принести, после него и засыпается легче.              — Меня выгнали, — спустя время отшутился парень, и голос его снова поморозил Бан Чана, как сквозняк по ногам, выдернул из неги сна.              — Чего?              — Погнали, говорю, — снова с улыбкой, но в ней от правды кот наплакал. — Сказали, что я слишком проблематичный, — он покарябал царапину на лбу, обслюнявил палец и провел по ней. Звучал так, будто ждал уточняющий вопрос в ответ.              — А ты проблематичный? — Бан Чан не стал лишать его этой возможности, только на бок повернулся и поудобней закутался в одеяло. От температуры еще слегка потряхивало, но в целом было уже легче, чем несколько дней назад.              — Спрашиваешь, — засветился пацан, резко выпрямился и щелкнул пальцами, сложенными в замок. — Четыре побега, один из которых удачный, но я решил вернуться, когда понял, что для еды и жилья нужны деньги, — перечислял он, поочередно загибая пальцы, все в погрызенных заусенцах. — Из-за меня в спальне поменяли лампы, кстати, прикинь, — отсмеялся он, пока глаза то загорались от гордости, то тускнели от осознания. — Много еще чего было на самом деле, — он почесал затылок и пробежался взглядом по комнате. — Тебя как звать-то?              — Бан Чан.              — Я Джисон, Джи, Хан, J.One с третьего.              — Так это из-за тебя все прошлое лето бассейн не работал. Тоже мне, умудрился разбить окно посреди ночи.              — Откуда я знал, что там дежурные будут. Они обычно спят у себя в подсобке, — вскинул Джисон, всплеснув руками. — Да и вообще, у меня бы получилось, если бы я не зацепился футболкой за забор. Всю спину себе тогда разодрал.              Бан Чан промолчал. Он тогда не был свидетелем отчаянного побега безбашенного ребенка, но от каждого второго слышал эту историю. Местами даже с приукрашиванием. Джисон выглядел довольным и гордым собой, хотя нотка разочарования за неудачу пробежалась по его лицу. Бассейн тогда и правда закрыли до конца лета, хоть окно поменяли в первую неделю. Чисто в профилактических целях, чтобы не повадно было. Бан Чан, врать не станет, очень хотел узнать, что тогда Джисону сделали за разбитое окно и попытку побега. Наверное, влепили в медкарту отметку об аморальном поведении, отправили в комнату «отдыха» и назначили долгие и нудные беседы со специалистом. В общем, интересно было, но Бан Чан допытывать не стал: если бы Джисон захотел, он бы сам поделился.              А он и поделился. Иной раз казалось, что он всем содеянным в жизни гордится, ничего скрывать не собирается. Свои безбашенные поступки приравнивает чуть ли не к подвигам и рассказывает о них самые настоящие баллады. Бан Чан тушуется. Джисон кажется очень одиноким, хотя сам себе в этом не признается.              С другой стороны, а кто здесь не одинок? Другое дело быть чужим и одиноким по отношению к самому себе.              Быть, но кем?              Хан сбежал с палаты к вечеру, сначала спрятавшись под кроватью, чтобы медсестра не застукала, а потом обокрал Бан Чана на обед. Попутно рассказывал про свои удивительные здешние приключения. Успел даже невзначай узнать, что Бан Чан на самом деле на три года старше и вот только перевелся в старшее крыло, в свою отдельную комнату. «Нихрена себе. Ой, то есть, вот это да, хен. Мне же тебя теперь хеном называть надо, да? Вот это ты зачетный хен, конечно!»              Джисон сбежал тихо, без обещаний вернуться. Да и на предложение Бан Чана поговорить с дежурным и переселить Хана в его комнату отреагировал неоднозначно. Будто бы и хотел, но просто попросить и предложить — не достаточно. А чем его завлечь, Бан Чан не знал.              «Если захочешь, приходи в любое время дня и ночи. Только без этих твоих сюрпризов, хорошо? Я не буду лезть тебе под кожу и наседать, но спокойно дожить хочется. Устал уже».              Джисон только губы поджал, головой помотал и исчез в ночном коридоре, будто никогда здесь и не был. Чан не слышал о нем весь последующий месяц, ни одной новости о побеге, о попытке сигануть с окна. Было тихо, как если бы Хан оказался галлюцинацией, воображением больной температурной башки. И Чан занялся своими привычными делами, будто той встречи в палате лазарета никогда и не случалось. Не стоит утаивать, Бан Чана любили многие: кто-то за доброту и простоту, кто-то за чувство долга, младшие восхищались его чистосердечием и желанием помочь, старшие — умением держать слово и отвечать за свои поступки.              Чан петляет по этажам тенью этого места, никем не замеченный вживую, но отзывающийся спокойствием в душе у каждого. Если бы у места мог быть ангел-хранитель, Бан Чан без сомнения им бы стал. Вот только одно «но», этот дом вряд ли можно спасти, как ни пытайся, ведь дом — это они. Отбившиеся от жизни, застрявшие где-то между попытками вести себя как обычные здоровые люди и принятием того, что они не нужны даже самим себе. Вынужденное одиночество, настолько привычное, что рука об руку петляет позади каждого, гремит кандалами и стучит по прутьям коек.              Целое море одиночества.              Чан любит это место странной, отрешенной любовью, скорее всего из-за того, что ему просто больше нечего и любить.              Себя что ли?              Он попал сюда волей судьбы. И остался. Будто ждал чего-то. Или кого-то. Бан Чан не горел этим местом, но оно помогало ему не дотлеть. Дом не из лучших, далеко не из лучших, но и здесь можно было найти что-то хорошее, если очень постараться. И Чан находил, старательно выискивал то, за что можно уцепиться, чтобы не потерять себя.              Еще через неделю он «выселяется» из лазарета, полностью исцелившись от прописанной в его медкарте ангины. Снаружи во всю распоясалась весна, подавая пример взбалмошным детям. Младшим никто не указ: ни воспитатели, ни, о, удивительно, старшие. Они (дети) будто просыпаются после зимней спячки и пытаются вобрать в себя весь мир, уместить галактику в крохотных ладонях и восполнить все упущенное время. Весна — время младших. Они усыпают задний двор, смеются и плещутся под водой из шланга, запускают воздушных змеев и играют со старыми и спущенными мячами. Весной будто весь мир вокруг дома перестает существовать, и сама атмосфера внутри меняется, точно наступает перемирие. Так всегда после холодной и серой зимы, новое рождение, для кого-то попытка начать жизнь тут с чистого листа, для кого-то — возможность реабилитироваться после затяжной зимней депрессии. Каждый год весна по-матерински щадит детей, забытых всеми и брошенных самими собой, дает шанс на спасение и новое начало. Подталкивает ладонями в спину. Заботливо тащит к обрыву.              Двор тонет в радостных криках младших и по-доброму напыщенном и недовольном бурчании старших. Воспитатели существуют здесь только тенью, наблюдают из окон своего этажа, только некоторые присутствуют физически, сидят в беседке и обедают.              Бан Чан выходит на задний двор не спеша, ладонью закрывает лицо от кипящего солнца. Весна в этом году слишком сильно и рано заигралась с детьми, совсем не подумала щадить старших и воспитателей. Чан сбрасывает расшнурованные кеды у крыльца и ступает по густой траве босиком. Щекотно, и кажется, будто травинки вымазывают ступни зеленой гуашью. Идет по округе, смотрит на скопление детей, беспорядочные узелки из рук, слушает топот и взвизгивание. Трава мокрая от полива. Дети — тоже. Чуть поодаль от здания стоит беседка, в ней — три женщины чуть за тридцать. Две воспитательницы младшей группы и одна — дорабатывает последние дни перед тем, как уволиться с должности врача. Они подмечают Бан Чана еще на крыльце и зазывают к себе легким движением руки. Наверное, таким же весна зазывает в свои теплые объятия, как мать.              — Здравствуй, Чан. Выглядишь намного лучше, — они чуть двигаются и освобождают ему раскладной стул. Он приветственно кланяется.              — День добрый. Я и чувствую себя также, — улыбается он, они — в ответ, по-сестрински сверкают зубами. То, что Бан Чана любят здесь каждый второй — правда. По крайней мере, это точно относится к рабочему персоналу. Из всех детей он для них — как отдушина, искупление за все грехи, и свои, и грехи своих подопечных. У Чана, можно сказать, есть некоторые привилегии в приюте, от того его и недолюбливают особо завистливые. Взять хотя бы свободное посещение рабочего этажа и периодические приглашения на обед от управляющих. Лишь немногие знают, что это попытка воспитателей отдать должное за помощь с детьми. Не тем рабочим методом, который доступен лишь персоналу, но своим особенным, успокаивающим, поддерживающим и неповторимым. В присутствии Чана будто время замирает, а вместе с ним и тревога, страхи уходят на задний план. Как-то само выходит. Бан Чан точно был ангелом-хранителем, рано потерявшим свои крылья и неспособным взлететь.              Ангелом, который подарил свои крылья другим.              — Ты представляешь, только я собралась уходить, как этот мелкий остепенился походу. Вот как так можно?              — Уверена, что остепенился? Может опять планирует себе на уме что-нибудь. То ты его не знаешь.              Бан Чан поочередно переводит взгляд с одной говорящей на другую. Они думают, что ему льстит такое «доверие» с их стороны, свободное обсуждение (или осуждение) других детей. Он знает, что это лишь уловка, попытка надавить на жалость, вызвать интерес, а потом спихнуть на него работу и заставить порешать что-то с непутевым ребенком. Отработанная схема, игра, в которую они добровольно вступили. Нет, они, конечно, воспитатели хорошие, но не для здешних детей. Они и сами это знают. Им (воспитателям) никогда не понять кого-то из них. И никогда одним из них не стать.              Бан Чан же будто был всеми сразу,              У здешних детей свой мир, и вход сюда не просто воспрещен. Он просто не существует. Ты словно рождаешься здесь, среди остальных таких же прокаженных. По крайней мере, так помнил все это Чан. У него когда-то была семья? Наверное. Только ему в единорога поверить проще, чем в эту возможность.              — У меня волосы вон уже седые все из-за него, — воспитательница, который чуть за тридцать, показывает на свои абсолютно черные волосы, крашенные самой дешевой краской. У нее и без краски седых волос нет, просто любит все преувеличивать.              — Извините, а вы о ком? — Чан встревает совсем тихо, будто прощупывает почву, хотя и знает, что ему и без этого все — точно раскрытая книга. Женщины по очереди переглядываются.              — Да есть тут один, из младших который. Хан Джисон зовется. Та еще непослушная оторва. То в столовой устроит погром, то выбросит любимый цветок директора в окно, прямо на его глазах. Один раз довел воспитателя до инфаркта своими… неординарными особенностями, — женщина, та, что была его прошлым врачом, многозначительно потерла свои запястья шершавыми руками, пробежавшись пальцами по выпирающим венкам. — В общем, довольно известная и запоминающаяся личность.              «Запоминающаяся» слабо сказано, Чан это и сам понял. Еще до непосредственного знакомства с парнем. Наслышан был о его приключениях, удачных и не очень (по большей степени).              Больше Чан их не слушал, да и им это было не нужно. Ни сейчас, ни с самого начала. Он досидел с ними из вежливости, пока всех младших не начали загонять в дом на обед, и после решил отыскать Джисона, так, присмотреть за ним. Да и узнать захотелось, вдруг правда остепенился.              Вот только Бан Чан не смог найти Джисона ни во время обеда, ни после. Ни даже вечером, привычно прогулявшись по этажам перед сном. Кого ни спроси, все отвечали, мол, ходит где-то здесь, наверное, лично не видели. О том, что Хан все-таки сбежал, и речи быть не могло. Сделай это кто-то другой, менее экстраординарный и запоминающийся, никто бы и ухом не повел. В случае с Ханом дом стоял бы на ушах, то ли на радостях, то ли в панике, но новость бы эта перепрыгивала от одного к другому, пока не начала сочиться из каждой щели точно патока. Вот такой Джисон был запоминающийся.              Единственный в своей роде, кричала его футболка в день их первой встречи в лазарете. Спорить с этим было бесполезно. Оставалось только смириться и поддерживать в нем этот нездоровый огонек и страсть к выражению собственной уникальности.              Бан Чан спустился на первый этаж, не мог спокойно уснуть, не проверив. В рекреационной зоне хорошо было прятаться ото всех, особенно от воспитателей, хотя те и знали об этом тайном месте. Просто закрывали на это глаза. У окна покоцанный диван, со всех сторон закрытый горшками с высокими цветами и комнатным деревьями. Их сюда стащили на зиму, чтобы не отмерзли около крыльца, а вынести обратно никто так и не взялся. Так и стоят в хаотичном порядке, то низкие, то высокие, закрывают весь обзор и проход к окну. Не приглядишься даже при сильном желании.              Только тонкая струйка дыма, плывущая к потолку, выдает ночного странника. Бан Чан не уверен, насколько он уместен в данной ситуации. Но мысль о том, что он уже здесь, делает его причастным к этому всему. Так, по крайней мере, он себя утешает, пока вышаркивает к дивану в гуще листьев. Идет специально громко, будто предупреждает о себе. В том, что там сидит Хан, у Бан Чана нет никаких сомнений. В том, что Джисон его ждет — тем более. И даже прощения попросить хочется за то, что так долго заставил себя ждать.              Джисон встречает его невидящим взглядом и на грани панической атаки: все дергает ногой и расчесывает костяшки пальцев до крови. Сам у себя вызывает отвращение.              — Привет, хен, — начинает он и даже не дает старшему оправиться. — Я честно пытался. Ну, ты понимаешь, — он надавливает на свои запястья и прячет руки под ляжками. — Справиться со всем этим, как ты мне говорил. Честно пытался. Но мне сложно.              — Я знаю, что ты пытался. Я видел, — Чан смотрит в окно, Хан — на него, молящим и непонимающим взглядом. — И слышал. Ты молодец, — слова, точно рука хозяина, по голове гладит и слух ласкает. Остается хвостом завилять и радостно затявкать. Но Джисон только и делает, что сидит понурый и забитый собственноручно. Ладони вспотели, и он вытирает их о карманы. Пачка дешевых сигарет врезается в ладонь.              — Какой я молодец, я же не смог. И не оправдал твои ожидания.              — Но ты ведь попытался.              Хан коротко кивает, вертит в руках целую сигарету и легким движением руки переламывает ее посередине. Чувствует, будто ломается сам.              — Переезжай ко мне в комнату, — напевно говорит Чан, и Хан — отмирает. Смотрит долго и широко распахнув глаза. — Я тебя не заставляю, но так я бы смог за тобой приглядывать. И мы бы что-нибудь придумали по поводу твоего, — он оглядывает Джисона с головы до пят и выдыхает. — Что-нибудь бы придумали.              — А за тобой кто присмотрит, хен? Я же ведь тот еще проблематик, сам знаешь, — Хана уговаривать дважды не нужно, его и первый раз не надо было уговаривать. Просто совесть слегка погрызла корку сознания. А потом как-то неловко было напрашиваться спустя несколько дней. Потому Джисон и гулял по этажам, только от Бан Чана, прятался в библиотеке — там же и успел прочитать пару книг, — потом передвинул горшки с растениями в рекреационной зоне так, чтобы к нему было не подступиться. В общем и целом, начал бегать от помощи, в этот раз настоящей. Страшно стало.              А вдруг он нормальным снова станет.              — Ты и присмотришь. Я за тобой, ты — за мной. По рукам? — Бан Чан оказывается ближе, чем оно казалось. Он будто поселился внутри, затлел маленьким огоньком, распустился той самой весной, что распускается у младших в сердце. Появился и подарил надежду.              Появился и подарил крылья.              Крылья, который Джисон во что бы то ни стало решился вернуть обратно.              — Приходи домой, как решишься, — Чан махнул рукой и оставил Джисона со своими мыслями.              Хан растоптал сломанную сигарету ботинком. Улыбнулся.              Его еще никогда раньше не звали домой.