кладбище взрослых травм

Когда ты мал, взрослые кажутся безупречными,

довольно обидно со временем узнавать, что это не так.

«Дом, в котором…»

Мариам Петросян

N дней после побега

      Чанбин проснулся, как ему казалось, раньше всех. Ветер скромно приветствовал его в окно. На улице было еще темно, словно кто-то спрятал солнце за плотным одеялом сизого цвета в звездную крапинку. Таким же, каким Со накрыл спящего рядом Феликса (хотя, кажется, это была скатерть с одного из столов). Он свернулся в клубок, лбом уткнулся в колени и иногда сжимал края своей толстовки. Перебрался ночью со своего углового диванчика под бок к старшему и уткнулся ему в плечо. Чанбин потрепал его по выжженным светлым волосам и направился к выходу. Дверь поскрипывала, из-под нее поддувало вчерашним сырым и морозным воздухом.              Со потянулся, протяжно зевнул и залез рукой в карман, достал помятую пачку сигарет. Крыльцо скрипело от каждого шага, пока Чанбин спустился и сел на нижнюю ступеньку. Чистота спортивных штанов волновала его в последнюю очередь. Зажигалка натужно щелкнула дважды, но так и не загорелась. Это бесило и вгоняло в тоску. А может, в тоску вгоняло не начинающееся утро, будто ночь упорно пыталась завладеть временем, украсть то, что им и так не принадлежало. То, что они пытались украсть у других и у мира, а по итогу растеряли совсем. Чанбин и до этого не был романтиком, не грезил мечтами о лучшем мире и лучшей жизни, не давал себе ложных надежд о том, что все со временем образумится и придет в норму. Он знал: жизнь делится на полное и беспросветное дерьмо, и на то, с которым ты в силах справиться. Они не в сказке родились, никакой принц на белом коне не отвезет их в замок, не подарит целое состояние. Единственная карета, доступная им — это карета прямиком в психологический диспансер, и «похвастаться» они могут только похеренным ментальным состоянием. Каким-никаким все же.              Чанбин замахивается и вышвыривает зажигалку куда-то на дорогу.              — Тоже не спится? — доносится из-за угла, и Чанбин краем глаза смотрит на своего собеседника. Хенджин сидит на старой лавочке, спиной упирается в холодную и, вероятно, неприятно шершавую деревянную панель на стене. Вытянул ноги и руками вцепился за края лавочки. Всем видом пытается показать невозмутимость и спокойствие, но только сильней себя выдает. Ребята с ним не первый год и уже выучили его повадки и привычки. Выучили друг друга. Хотя, если честно, сказать так будет неправильно. Они будто всегда знали друг друга, все страхи и надежды, все тайны, правды и неправды. Знали друг друга так, как не знали сами себя.              Хван роется в кармане и вытаскивает оттуда коробок спичек, слегка пожеванный и с оторванным с одной стороны ребром. Кидает, не глядя, и Чанбин ловит, кивает. Наконец подкуривает дешевые сигареты и мысленно плюется. Черт бы побрал того старика, думает Со, курит всякий мусор.              — Отвратительные, — сигарета кончается в несколько затяжек и безжалостно втаптывается в сырую землю. Хенджин смотрит сочувственно, думает.              — Скажи спасибо, что она тебе бесплатно досталась, — подмечает младший и начинает шаркать подошвой по влажному асфальту. Безболезненно действует на нервы.              — По шее хочешь? — Чанбин крутит в руках краденную пачку и морщит нос. Да уж, мог бы и постараться в этот раз и стащить что-то более качественное, нежели дешевый крепкий табак. В прочем, выбирать ему не приходится. Да и курить, если честно, тоже как-то не хочется. Просто привычка. И нервы. А еще он лучше скурит все сам, нежели младшие начнут шариться по карманам его мастерки и втихую таскать сигареты, по одной на двоих, а то и троих. Уже пройденный этап. По рукам они тогда получили знатно, больше за вранье и воровство у своих, нежели за сами сигареты. В семье, среди своих, так не положено, пригрозил тогда Чанбин, вам понятно. Лучше он настучит им за то, что они шарятся по углам и курят дешевые и стремные сигареты, чем поймает их на краже. — Ты сам чего по углам трешься? Ни свет, ни заря, — вторая сигарета скуривается медленней. И только потому, что Хенджин присаживается рядом и аккуратно вынимает сигарету у Чанбина изо рта. Сам не курит, просто сидит и крутит ее меж тонких и длинных пальцев, думает, что мог бы наставить себе горящих отметин на коже, да при старшем не стоит. Со его поток мыслей ловит, сигарету выбивает из пальцев, и они оба смотрят, как она тушится и тонет в небольшой луже. Даже и ругать не хочется за расторопность, все равно сигареты так себе.              — Да так, — тянет Хенджин, вытягивая перед собой руки, рассматривает пальцы и кусает губы. — Предчувствие плохое, — снова тянет он, а Чанбин лишь устало потирает переносицу. И что сказать — не знает. Они в таком дерьме, что тут у каждого первого предчувствие оставляет желать лучшего. И все-таки Хван и правда выглядит каким-то крайне взволнованным. Со не знает, что сказать — в плане словесной поддержки он полный ноль. — Забей, — Хенджин понимает его мысли и кладет свою руку ему на плечо. — Все в норме, просто поспать надо. Тебе тоже, хен. Чан-хен сказал, что мы отправимся на рассвете, так что отдохни, — Чанбин в ответ кивает и провожает скрывшийся за дверью силуэт взглядом искоса.              До утра не засыпает ни один, ни второй. Хенджин лежит, ногтем царапая обивку на спинке углового диванчика. Чанбин лежит на полу, укрытый своей мастеркой — забирать у Феликса подобие одеяла он не стал. У того и так губы от холода синюшные, не хватало, чтобы он затемпературил.              С утра Бан Чан аккуратно будит каждого, легко дергая за плечо. «Я не сплю» слышит он от Чанбина и Хенджина, кивает, возвращается к остальным. Можно сказать, что им не привыкать ночевать во всяких богом забытых местах, сбиваться в кучку и изламывать свое тело, чтобы поместиться на небольшом участке такой толпой. Им к такому и правда не привыкать, тем не менее, удержаться от комментариев по поводу жесткости спального места или копошащихся в мусорке крыс они не могут. Своего рода ритуал, пошел еще со времен приюта.              — И куда мы теперь? — Джисон едва сдерживает зевок и тянется, разминая свои застоявшиеся кости. Пока Бан Чан роется в рюкзаке, остальные снова копошатся в шкафчиках, надеясь найти там еще хоть что-то съедобное. Думается, что даже труп крысы подойдет.              — Пойдем по трассе, куда приведет, — кидает Чан из-за плеча, а потом достает из рюкзака карту. Ей лет пятнадцать, если не больше, и все же хочется верить, что в ней есть доля достоверности. — Куда-то же она приведет, — говорит он больше себе, нежели остальным.              Общий настрой гаснет также быстро, как и настольная лампа прошлого века. Они идут по трассе вразвалку, разбившись по парам или пребывая в гордом одиночестве. Молчат большую часть времени, если не считать коллективного урчания желудка и после — комментариев по этому поводу. Отвлекаются и отвлекают друг друга неуместными шутками или напеванием. К обеду сил не остается даже у самых выносливых.              — Давайте чуть передохнем, — предлагает Сынмин, потуже запахивая свою ветровку. На улице не так холодно, но почему-то изнутри подмораживает.              — Прямо на дороге? Может, хоть дойдем до какого-нибудь здания? — Хан смотрит поочередно то на Минхо, то на Бан Чана в поисках поддержки, но встречается с рассерженным взглядом Хенджина. — Что?              — Йенни весь бледный, не дойдет. Еда нужна. И вода, — тот идет позади всех, замедляясь с каждой секундой, но стоит Чонину услышать, как его обсуждают, он сразу начинает размахивать перед собой руками.              — Я в норме, просто ноги устали, в гору все-таки поднимаемся, — отшучивается он, но слышно, как скрипит его голос, и сердце эхом отдается по округе. — Вы идите, я посижу чуть и догоню вас.              Бан Чан взволнованно осматривает младшего и пытается найти решение, которого, к сожалению, в его голове сейчас нет. Оставить кого-то из ребят на дороге, а самим отправиться на поиски еды и воды — идея, конечно, может, и дельная, но кто знает, как далеко они уйдут. А если по близости не будет никаких жилых зданий. Вдруг они потеряются по пути обратно или, о, не дай бог, их украдут и распродадут на органы. Не, им категорически нельзя разделяться. Бан Чан говорит взглядом, и Ли старший прекрасно его понимает:              — Успокойся уже, сейчас мозг вскипит. Никто никого не оставляет, — Минхо подходит к макнэ и усаживается к нему спиной. — Залезай. И только без возражений, нет на это времени, — Чонин кивает и неуклюже пытается ухватиться за спину хена, пока Хенджин помогает ему залезть. Неприятное ощущение не покидает его с ночи. И передается через атомы остальным. Первым доходит до Чанбина.              — Давайте ускоримся, — предлагает он, будто вычитывая мольбу вперемешку со страхом во взгляде Хвана.              — Держись покрепче, Йенни, — Хенджин треплет его по вьющимся темным волосам и идет чуть позади Минхо, так, на всякий случай. Чонин щекой укладывается на плечо хена и закрывает глаза. Пальцы холодеют и перестают так явно чувствоваться. Йенни засыпает раньше, чем успевает это понять.              Просыпается он, когда его слегка подбрасывают, чтобы покрепче ухватить под коленями. Тело ватное, и глаза разлипаются с трудом. Младший чуть поддается назад и чувствует, как с плеч спадает чья-то мастерка, как позже выясняется, Хенджина. Тот стоит в одной белой футболке и зачесывает назад волосы, надевает кепку и куда-то указывает пальцем. В глазах все мыльно-пенное, точно морские волны. Даже щиплет так же. Голоса вокруг глухие, и смысл слов не сразу доходит до его больной головы. Все кружится, даже больше, чем хотелось бы. Если Минхо-хен сейчас поставит его на землю, Йенни пластом упадет вниз без какой-либо возможности подняться. Чонин пытается разлепить глаза, хочет узнать, чему там улыбаются Хенджин с Феликсом, почему Чан отбивает пятерню Чанбину. Но Минхо только покрепче сжимает под коленями, не позволяя тому свалиться из-за любопытства.              — Лежи. Там впереди частник. Минут пятнадцать идти. Десять, если быстрым шагом. Хан уже пошел на разведку, — Чонин бессвязно мычит в ответ, наверное, что-то радостное. Так, по крайней мере, Минхо это интерпретирует.              Весь путь до частника Чонин проводит в предобморочном состоянии, силы покидают его со стремительной скоростью, что приходится даже завязать рукава его толстовки на шее у Минхо — точно упадет.              — Ребят… скорей… совсем плохо… сейчас… — доносится до него обрывками, такими же обрывками он пребывает в сознании. Голос Хвана звучит как старая пластинка, та самая, которая вот-вот треснет от давящей на нее иглы. Отрезвляет скрип двери и ударивший в нос запах затхлости.              — Извините, есть, кто дома? — завывает во все горло Хан, и его подхватывают остальные.              — Эй, есть кто? Простите, что так внезапно!              — Эй, малыш, посиди тут, пока мы поищем хозяев, ладно? — Минхо подходит к пыльному дивану и стаскивает на него Чонина, поправляет жесткую подушку и натягивает угол покрывала по пояс. Морщится от неприятного запаха, гуляющего по всему дому. — Я скоро ввернусь с чем-нибудь, — Ли треплет его челку и уходит спиной вперед, чтобы младший не волновался.              Чонин пытается отогреться с помощью этого жалкого лоскута ткани, не стиранного, наверное, целую вечность. Шаги ребят отдаются эхом по стенам и доносятся до Йенни глухим стуком. Хотя, может, это и не шаги вовсе, но проверять макнэ все равно не рвется. Чонину даже кажется, что он наконец-то проваливается в нормальный и по-своему полноценный сон на чем-то мягче диванчика из закусочной, укрытый одеялом, а не чужой мастеркой. Чонин теряет связь с реальности почти моментально. За внезапной отдышкой следует хрипящее-булькающий звук, исходящий откуда-то из груди. Тело несколько раз прошибает током и судорогой, пока макнэ полностью не теряет чувствительность. В попытке облегчить дыхательный процесс, Чонин валится с дивана.              Если бы он был в здравом сознании, он бы увидел, как в проходе пролетает Хенджин, за ним — Минхо и Чанбин. Хван хватает младшего, переворачивая набок, дрожащими руками пытается развязать узелок от толстовки. Психует и нервничает, когда ни на второй, ни на третий раз ничего не выходит.              — Блять! — ругается он, пытаясь отгрызть шнурки зубами, и чувствует, как его пихают в бок.              — Успокойся, твою мать! — рявкает Чанбин, хотя и сам он в состоянии не лучше. Только в руки себя брать умеет. Со отрезает шнурок карманным ножиком и растягивает воротник. Хенджин лезет под руки, пытаясь ухватиться за Йенни, как если это его последняя возможность. Удар локтем под ребра отрезвляет. — Да отойди ты, ему и так воздуха не хватает!              — Хорошо, извини, — шепчет одними губами Хван, отползая, а потом оттягивает себя за волосы, отрезвляя. — Извини, — Чонин лежит весь бледный, с закатанными глазами, но подающий признаки жизни в виде сбитого дыхания и периодически дергающихся частей тела. Дыхание Хвана учащается, к горлу подступает истерика. Он поворачивается к Минхо. тело рефлекторно действует быстрей, чем проясняется сознание.              Минхо даже не успевает увернуться, подмечает направленный в его сторону кулак уже в последнюю секунду: морщится от боли, сгибается. На грязную обувь из носа льется кровь, кажись, разбил.              — Почему ты оставил его одного? Ты же видел, в каком он состоянии! — Ли ладонью растирает кровь по подбородку. — А если бы мы не услышали, как он свалился! Ты хоть пони…              Договорить Хенджин не успел, Минхо одним резким движением повалил его на пол и уселся поверх, рассыпался в кулачных ударах. В глазах горело осознание содеянного, быстро тонущее в обиде. Хван выкрикивал невпопад, пытаясь укусить Ли за запястье. На шум сбежались остальные.              — Блять, вы че?! — Джисон попытался оттащить Минхо от Хенджина, точно знал, не останови он хена, от Хвана и живого места не останется. И Хану почти удается стащить Минхо с младшего, но Ли старший отпихивает парня назад и снова тянется к отползающему Хенджину. Руки в крови и ссадинах, из носа льет вместе с соплями, а в глазах — животный страх и неверие. Бан Чан хватает Минхо под руками и стискивает так, что еще немного и кости затрещат.              — Пусти! Пусти меня! Я выбью из него всю дурь! — Минхо плюется кровью на пол перед забитым Хенджином и пытается вырваться.              — Возьми себя в руки, Минхо! — голос Чана отрезвляет горящей оплеухой.              — Хен, пожалуйста! — Феликс возникает между ними (Минхо и Хенджином) также внезапно, как и силы покидают тело старшего. Сидит на коленях перед Хваном и придерживает того за шею, рукавом вытирает льющуюся из носа кровь. Липко и горячо, благо свитер черный.              — Успокоился? — уточняет Бан Чан, когда Минхо в его тисках совсем обмякает, а тело расслабляется от бессилия. В ответ он лишь мычит.              Сынмин помогает Чанбину привести Йенни в чувство, оборачивается и спрашивает гробовым и спокойным голосом:              — Где его сумка с лекарствами?              Хенджин откашливается и принимает более устойчивое сидячее положение, не без помощи Феликса.              — Да какие лекарства? На какие деньги их взять? Мы не в приюте, где их бесплатно ему выдавали, — Хван сбрасывает руку Феликса от своего лица и обнимает себя за колени. Минхо уже сидит где-то в углу, поодаль ото всех, и только Хан взолнованно, хоть и обиженно, смотрит на него искоса. Подойти не решается. От давления Йенни тошнит на пол.              Они молчат несколько минут, под восстановившееся и мерное дыхание макнэ, только легче не становится никому.              — У него же вроде как браслет есть, не? — выдает Чанбин, сидит на диване, опершись локтями в колени. Сынмин приносит пыльный стакан с водой и протягивает старшему. Садится рядом.              — Он был так рад, что снял его, — Хенджин не менял позу с тех пор, как обнял себя за колени. Только краем глаза подсмотрел за свернувшимся в клубок Йенни. — Когда мы сбежали, это было первое, что он сделал. Сказал, что наконец здоровым и полноценным себя почувствовал.              — Ему нужен этот браслет, — Бан Чан стоит у окна, руки на груди сложил. Поочередно смотрит то на макнэ, то на Хенджина.              — Он его выкинул, — отвечает Хван и прячет лицо в коленях. Бан Чан знает, что браслет у него. Из всех Хенджин привязан к младшему какой-то невидимой нитью. Он для Чонина точно колыбельная после кошмара, материнские руки, дарящие заботу, опора, которой Йенни не хватало в детстве. Когда Хенджин попал в группу к Бан Чану, Йенни уже был там. Только ни с кем почти не разговаривал, сидел все время в углу своей кровати, а то и под ней. Открылся Йенни только Хвану. И не потому, что Хенджин пекся о нем, как остальные. Скорее, наоборот. Чонин был эпилептиком, и каждый считал своим долгом беречь его как зеницу ока и демонстративно это показывать. Не с целью обидеть, а, скорее, из страха, что у макнэ случится приступ. А Хенджин… Он был не таким. Он заботился о нем, но своим способом. Втихую ото всех водил на крышу посмотреть на облака и посчитать звезды, таскал его с собой по всем этажам, хотя Чонину это было противопоказано. После обеда таскал ему всякие вкусности. И никогда, никогда даже не упоминал при нем его болезнь.              «Ты просто особенный» говорил ему Хенджин, в то время, как остальные в доме показывали пальцем и звали его больным и дерганным. У Чонина даже приступы стали проявляться реже, когда хен был рядом.              Йенни проснулся через минут двадцать, окончательно пришедший в себя. Только голод и жажда так и не отступили, еще и тело ватным было. Он приподнялся и оглядел ребят: все были поникшими, сидели по углам, точно выстроили стенки меж друг другом. На полу подсыхали капли крови. Макнэ посмотрел на Минхо, рукавом стирающего засохшую кровь с подбородка, и Хенджина, который специально прятал покалеченную часть лица за коленями.              — Вы чего? — проскрипел Чонин, и старшие сразу бросились к нему, помогая подняться.              — Ты как?              — Что-нибудь болит?              — Не тошнит?              Не унимались по очереди хены, а Йенни лишь растолкал их и похромал к Хвану, неуклюже увалился рядом. Хенджин поплотнее спрятал лицо и лишь потрепал свободной рукой Йенни по слипшимся волосам. Ли старший закатил глаза и усмехнулся.              — Ладно, давайте найдем уже что-нибудь поесть. Вряд ли тут кто-то живет, иначе бы давно уже сбежались на наши крики, — Минхо попытался встать, но тело подломило от боли. Джисон подлетел сразу, подхватывая его под руку.              — Мы сходим на второй этаж, — добавил Хан и помог Минхо выйти, больше заботясь о его моральном состоянии, нежели физическом. Казалось, еще секунда в той напряженной атмосфере, и Ли начнет лезть на стену или на всех — с кулаками. Нервы были у всех ни к черту.              Расходятся ребята не надолго: Бан Чан и Сынмин петляют по первому этажу в районе гостиной, соединенной со столовой, переставляют всякие пыльные фигурки и чихают; Феликс и Чанбин роются в холодильнике в поисках чего-то съедобного и не просроченного, успевают нахвататься всяких мелочей по типу сушек и крекеров — из рук пачки валятся на пол, и Феликс недовольно мычит, вскидывая брови; Хенджин и Йенни нашли ванную, но воды в кране нет, как бы они не пытались. Есть только трехлитровка с застоявшейся водой, но для того, чтобы отмыть лицо от запекшейся крови, большего и не надо. Хенджин все морщится и холодными пальцами водит по ссадинам и синякам. Благо нос не разбит, чего нельзя сказать о Минхо. Йенни сидит на бортике и взволнованно смотрит на хена. Хенджин поднимает голову и встречается с ним взглядом, снисходительно улыбается.              — Ну чего ты? — Хенджин поворачивается к макнэ и видит, как предательски блестят его глаза от выступающих слез. — Эй, эй, все хорошо, не плачь, — Хван аккуратно обнимает его и успокаивающе гладит по затылку, пока Чонин утыкается носом в плечо и сдавленно поскуливает.              — Прости, я вас так перепугал, прости. Вы еще и поругались с Минхо-хеном, — Хенджин возле уха издает тихое «чш-ш» и берет его лицо в ладони, холодные и немного грязные от не смытой крови.              — Послушай, все хорошо. Ты не виноват ни в чем. То, что произошло между Минхо-хеном и мной, произошло не по твоей вине. Не забивай себе голову, хорошо? Пойдем, надо тебя накормить. Ты и так много сил потерял, — Хенджин не успевает вывести его из ванной комнаты, как со второго этажа доносится испуганный голос Джисона:              — Ребята, поглядите! — он не то мечется в страхе, не то в неверии. На второй этаж все взлетают по очереди, и Хенджин успевает стащить у Феликса крекер, всучив его Йенни.              Джисон и Минхо стоят по обе стороны от кровати, закрыв лицо руками: вонь стоит ужасная, даже тошнить начинает.              — Фу, какой кошмар, — морщится Хенджин и отодвигает Чонина от прохода, чтобы тот не смотрел на почти что разложившийся труп. — Не смотри.              — Пиздец, — шепотом выдает Чанбин, проходя чуть ближе. — Сколько он тут уже лежит.              «Он» — это труп старика, вероятно уже пенсионного возраста. Разобрать не выходит, тело потеряло свой приглядный вид, местами проступали кости. Минхо дернулся и глянул на тумбочку: по всей поверхности разбросаны разные таблетки, на полу — тоже. Мужик, вероятно, пытался покончить с собой, а потом пожалел, передумал, но дотянуться до стакана с водой и вызвать у себя рвоту — сил уже не было. Так и скрючился на кровати в попытках ухватиться за ускользающую жизнь.              — Он, наверное, сильно измучился, пока не умер, — выдает Феликс, выглядывая из-за плеча Бан Чана, стискивает край его толстовки. Вроде и не хочет смотреть на это, а вроде и не может отвести взгляд: так и смотрит из-под опущенных ресниц.              — Давайте хоть похороним его по-нормальному, — предлагает Джисон, и все смотрят на него в оба глаза. — Че?              Лопата застревает в сырой земле, обувь тонет в лужах и пожухлой траве. В яме — старик, завернутый в одеяло, только костлявая рука выглядывает, и Хан ногой на нее давит, ломает, придавливая.              — Ты с ума сошел? — взвизгивает Хенджин, закрывая глаза и уши с перепугу.              — Да какая ему уже разница? — вторит Джисон и снова загребает землю.              — Хватит трепаться, работай уже, — Минхо подгребает ногами и утаптывает холмик. Справляются с могилой они через минут пятнадцать, стоят над наспех сооруженным памятником из булыжника и палки. Выдерживают минуту молчания, вперив взгляды в безымянную могилу.              — Пошли уже, — заходится Минхо и первым отходит, ребята согласно плетутся следом. В развороченном сарае стоит старый пикап, больше похожий на какой-то мини автобус, собранный из деталей разных машин. Кроме него там еще огородные инструменты, охотничье ружье и целая цистерна с бензином — так Сынмин сказал, когда открутил крышку и зажмурился от вони.              — Как думаете, на ней вариант вообще уехать будет? — Феликс усаживается на капот и ногами постукивает по машине.              — Сейчас узнаем. Ищите ключи.              — Вот эти? — Сынмин вытаскивает связку ключей из какой-то потрепанной сумки, нажимает на кнопку, и машина под Феликсом дважды пищит.              — Они самые, — Чанбин треплет Ким Сынмина по волосам и выхватывает ключи, запрыгивает на переднее и заводит. Не с первого раза, даже не со второго, но все-таки заводит. Руль из старого заменителя кожи холодит ладони, под ногами подрявкивает мотор. — Ехать будет. По крайней мере, пока бензин есть.              — Надо перелить из той бочки по канистрам. И набрать из еды с собой что-нибудь. Феликс, Хенджин, Сынмин.              — Есть, — отвечают хором они, даже не нуждаясь в разъяснениях.              Следующие часа два ребята заняты сборами: Чанбин и Бан Чан проверяют машину, подкручивают болты и заправляют бак, Минхо разливает бензин по канистрам. Хенджин, Феликс и Сынмин собирают теплые одеяла, одежду, в узелки прячут пакеты с закусками, бегают до сарая и скидывают все вещи на задние сиденья.              Чонин стоит у самодельной могилы и смотрит на пустой камень. Хенджин замечает его во время очередной перебежки до сарая, подходит и кладет руку плечо.              — О чем задумался?              — Я ведь мог оказаться в этой могиле сегодня, — спокойно отвечает он, спокойней, чем оно хотелось бы. Но каждый из них рука об руку со смертью по жизни идет, ведет разговоры как с худшим другом (или лучшим врагом). Хенджин стягивает к себе Чонина и целует в макушку.              — Если мы и окажемся в могиле, то будем все вместе. Как и всегда.              — Даже Минхо-хен и ты?              — Даже Минхо-хен и я, — отсмеивается Хенджин.              — Хен, отдай мне браслет. Мне нужны… лекарства, — Хван понимающе кивает, лезет во внутренний карман и вытаскивает черный браслет с металлической вставкой, на ней — красный крестик. Такие выдавали им (детям с особыми проблемами со здоровьем) при поступлении в дом, а по этим браслетам уже и выписывали лекарства. Кожа на запястье снова привычно обтягивается резиновым ремешком.              Ребята заканчивают со всеми делами к вечеру, тушат костер, на котором жарили хлеб и заваривали чай, доедают тушеный картофель, найденный закопанным в теплице. Не хватает мяса, но найденный в размороженном холодильнике кусок уже покрыт плесенью, так что рисковать они не хотят.              Перед уездом снова собираются у могилы и по очереди выказывают уважение: кланяются и благодарят (заодно и просят прощения) за то, что пользуются (и воруют) его вещами. Уезжают в ночь, с непривычки наевшись и засыпая на сиденьях под одеялами. В голове отшучивается, что в доме такой роскоши не было.              Минхо и Хенджин сидят в самом конце, по разные стороны, напыщенно отвернувшись друг от друга. За окном полная темнота, даже одинокий фонарь не встречается на пути. Ли вздыхает первым.              — Я сожалею, — почти что шепотом, но Хенджин поджимает губы. — Мне стоило быть внимательней, — на этих словах Минхо переводит взгляд на спящего Чонина: он даже выглядит здоровей, к щекам вернулся румянец, дышит спокойно. — И за лицо прости, — в этот раз он смотрит уже на Хенджина. У того пластырь на подбородке и щеке, у Минхо — на носу, густо пропитанный зеленкой, губа разбита. Выглядят оба как поцапавшиеся коты со двора.              — Мне тоже жаль, хен, — Хенджин тянет по сиденью руку и соприкасается с холодными пальцами Ли старшего. — Правда. Я просто очень за него испугался.              — Я знаю, — кивает Минхо. Сжимает пальцы Хвана и убирает руку. — Мир.              — Мир, — лыбится Хван. Где-то вдалеке тускло загорается фонарь.              И кажется, что весь мир теперь у них на ладонях.