Кровавый Демон

С того времени, как Осаму отдал приказ лорду Варису отыскать Мелисандру прошло более восьми месяцев, но её так и не нашли. Это было довольно странно, ведь от Паука ещё никому не удавалось скрыться. Однако вскоре Дазай понял почему шпионы Вариса так и не отыскали эту женщину. Мастеру над шептунами удалось узнать о ней кое-что интересное. Оказывается, Мелисандра являлась Красной Жрицей Владыки Света и обладала Силой. Каждый раз, когда пташкам Вариса удавалось узнать о ней какую-то информацию, и Осаму отправлял за ней своих людей, она таинственным образом исчезала. Но императора напрягал один момент: его мать не являлась ведьмой, по крайней мере ему об этом ничего известно не было. И зачем ей понадобилось убивать Чую, он так и не смог понять. «Неужели это не она, не моя мать? — порой думал Дазай. — Не может быть! Ведь шпионы Вариса опознали её по портрету. Они были уверены, что это она. Но откуда у моей матери такая Сила? Стоп, а у меня откуда? Мне ведь дар рассеивания передался от кого-то по наследству? Но от кого? У отца его точно не было. Ода проверял своей способностью, ведь на мне она не работала, а на отце он мог её использовать. Ничего не понимаю. Кто же эта таинственная красноволосая женщина? И как уберечь от неё Чую, ведь он так далеко? Чуя...» Когда мысли Дазая переключались на возлюбленного, по его лицу пробегала какая-то тень, и ему становилось грустно. Потому что Накахара уехал, как и хотел, Осаму не стал его удерживать, хотя была мысль приказать стражникам притащить его во дворец силой и вновь запретить покидать ему Красный Замок. Но он не сделал этого, если бы Дазай только знал, что очень скоро пожалеет об этом. Варис держал Осаму в курсе того, где находится Чуя, его шпионы не спускали с него глаз, а поблизости всегда находился человек, готовый защитить его в случае чего. Осаму было очень тяжело после его отъезда, особенно поначалу. Он безумно скучал и тосковал по возлюбленному. Тот отсутствовал в Вестеросе почти четыре месяца, и за это время Осаму ни разу ни с кем ему не изменил, надеясь на то, что Чуя простит его и вернётся, да и не мог он ни на кого смотреть в этом смысле, так как все его мысли занимал Накахара. Порой Осаму впадал в странное состояние (мейстеры называли его меланхолией), когда ему ничего не хотелось, ничего не радовало и появлялось желание умереть. Он лежал на кровати сутками, уставившись в потолок и всё думал о Чуе, вспоминал его прикосновения и поцелуи, нежный взгляд прекрасных голубых глаз. Пару раз он возвращался к старым привычкам и резал себе запястья, надеясь умереть. Когда это произошло впервые после отъезда Чуи, Дазая спас Акутагава. В последнее время он был частым гостем в королевских покоях, можно сказать, стал фаворитом Его Величества. Осаму нуждался в таком человеке, с которым можно было поговорить по-дружески, излить душу по пьяни или доверить какое-то тайное поручение. Акутагава стал для Дазая не просто приближённым, а, скорее, другом. Он знал о том, что происходит с Осаму, ведь понял, что у них с Чуей отношения ещё тогда, когда Дазай ходил к Накахаре вместе с ним в трущобы, а поскольку у Рюноске был прекрасный слух, он так же знал и о причине разрыва. Акутагава понимал Осаму и всячески пытался поддержать его, часто говорил, что Чуя вернётся. Но порой все его старания ни к чему не приводили, и Дазай серьёзно задумывался о смерти, пытаясь приблизиться к ней хоть на шаг. Как-то раз, когда Дазай заперся в своих покоях и не выходил оттуда несколько дней. Рюноске заподозрил неладное и, воспользовавшись способностью, проник в опочивальню императора, так как тот не открывал, сколько бы Акутагава не стучал в дверь. Осаму стоял у окна, глядя куда-то вдаль и даже не обернулся на звук, когда Рюноске вошёл в его покои и застыл на некоторое время на пороге. — Дазай, — позвал Акутагава, но тот не ответил и не обернулся, а потом Рюноске увидел на полу несколько лужиц крови, он бросился к Осаму, думая, что тот ранен, а когда подбежал ближе, заметил в его руке окровавленный кинжал. — Что ты делаешь? Акутагава схватил Осаму за руку, тот продолжал молча стоять у окна и никак не отреагировал на своего ученика. Левый рукав его белой батистовой рубашки очень быстро пропитывался кровью. Акутагава попытался забрать у него кинжал, но тот держал крепко. — Дазай, — тихо произнёс Рюноске, — отдай его мне. Осаму будто только сейчас заметил Акутагаву и поднял на него безразличный взгляд, затем проронил: — Оставь меня. — Нет. Дазай, ну что ты творишь? Ты не можешь умереть, когда сам говорил много раз, что всех нас скоро ожидают тяжёлые времена. Только ты знаешь, что делать в такой ситуации. Как же мы без тебя? Подумай о своих подданных. — Мне всё равно, — последовал безэмоциональный ответ, и Осаму вновь устремил взгляд куда-то в вдаль. — Ну, а как же Чуя? Что будет с ним, если ты умрёшь? — Чуя? — переспросил Осаму. — Ну да, Чуя. Помнишь его ещё? — Чуя не вернётся. — Вернётся, обязательно вернётся. Перебесится и приедет, никуда он не денется. Ведь он любит тебя. — Любит... — тихо проговорил Осаму. — Вряд ли, иначе он бы не уехал. — Тебе ведь известно какой у него сложный характер, Дазай. Но я точно знаю, что Чуя вернётся. И что он увидит? Осаму вновь посмотрел на Рюноске, затем сказал: — Я не хочу, чтобы он меня таким видел. — Так возьми себя в руки! Отдай мне кинжал и пойдём, нужно перевязать твою руку. Акутагава, наконец, забрал холодное оружие из ладони Осаму и увлёк его к кровати, а когда тот на неё сел, наложил на рану повязку; Дазай не сопротивлялся, а позволил ему это сделать, хотя взгляд его по-прежнему оставался безразличным. Дазай довольно часто впадал в меланхолию, но, к счастью, резался он не каждый раз. Позже им была предпринята ещё одна попытка покончить с собой, но после прошлого раза Акутагава присматривал за Дазаем и вновь помешал ему, когда тот решил порезать вены во второй раз. Состояние Дазая пугало Рюноске, он боялся, что когда-нибудь не успеет, и Осаму удастся свести счёты с жизнью. Акутагава решил разыскать Чую и поговорить с ним, попытаться донести до него, что Дазай его любит и убедить вернуться. Рюноске знал, что Накахара находится на континенте Соторос со слов Дазая, но всё же поговорил прежде с Варисом и выяснил у него точное местонахождение Накахары. Однако сложность состояла в том, чтобы отправиться туда, ведь путь был неблизкий, ему следовало придумать какую-то причину, чтобы Дазай отпустил его так надолго, но Акутагава понятия не имел, что сказать императору. Когда зашёл разговор об его отъезде, Дазай догадался, что Рюноске хочет поехать к Чуе, так как у того не было родственников, и ему некуда было уезжать. — Нет, — озвучил своё решение император. — Ты никуда не поедешь. Я мог бы отправить кого-нибудь за ним, но не хочу его к чему-либо принуждать. Это было его решение и желание, если он захочет вернуться, то вернётся, но по своей воле. — Дазай, я не собирался принуждать его возвращаться, лишь хотел поговорить с ним, — привёл свои доводы Акутагава. — Убедить его в том, что ты его любишь. — Не нужно. — Но ты же совсем извёл себя. Мне больно на тебя смотреть. После его отъезда ты ходишь словно тень, совсем исхудал, не ешь ничего по нескольку дней, я уж не говорю о твоих попытках умереть. — Они и раньше случались. Ты просто не знал. — Возможно, но ведь когда здесь был Чуя, не повторялись. Я имею ввиду с тех пор, как у вас начались отношения. Я волнуюсь за тебя и хочу помочь. Разговор Рюноске и Осаму происходил в покоях императора, тот сидел на кровати, и Акутагава присел рядом с ним, взяв его руки в свои и гладя ему в глаза. — Всё в порядке. Меланхолия отступила. Не переживай, со мной всё хорошо, — Осаму улыбнулся, желая убедить Акутагаву в своих словах, но тот с сомнением посмотрел на на него, так как не верил ему. И оказался прав, потому что через неделю Дазай вновь попытался покончить с собой, чуть не выбросившись из окна своих покоев, но снова Рюноске помешал ему. — Да оставь ты меня уже в покое наконец! — выкрикнул Дазай. — Достал, честное слово. Если я хочу умереть, то это мой выбор. Почему ты всё время лезешь? — Потому что я не хочу, чтобы ты умер. Ты единственный близкий для меня человек, и ты очень дорог мне. Послушай, — Акутагава взял Осаму за руку. — Я сегодня же отправлюсь на Соторос и притащу твоего Чую волоком, если понадобится. Я не могу больше смотреть на то, как ты себя изводишь. — Не смей! Слышишь? Не смей этого делать, я запрещаю тебе ехать на Соторос. Если ослушаешься, пожалеешь. — И что ты сделаешь? Прикажешь меня казнить? — Если понадобится. — Ты не сделаешь этого. — Ещё как сделаю, если уедешь.

***

Что касается Чуи, то он отправился на Соторос не случайно, так как слышал, что туда уехала его мать. Накахара очень скучал по Осаму, но поиски матери отвлекали его от тяжёлых мыслей и тоски по возлюбленному. А спустя полтора месяца Чуе удалось её отыскать. — Чуя, я так рада тебя видеть, — сказала она при встрече, обнимая сына. — Я так скучала по тебе. — Я тоже, мама, — произнёс Накахара, сжимая рыжеволосую женщину в объятьях. — Он и тебя изгнал из Вестероса? — Нет, я сам уехал. Он не возражал. Я хотел найти тебя, поэтому приплыл на Саторос. Женщина предложила Чуе выпить чаю, а потом взялась за приготовление ужина. В этот вечер сын и мать долго разговаривали, они многое обсуждали и вспоминали прошлое, так как давно не виделись, а вспомнить им было что. Чуя хотел казаться беззаботным, однако Фуко заметила, что её сына что-то гложет, однако он не сказал, что именно, сколько Фуко его не расспрашивала. Шло время, Чуя по-прежнему скучал по возлюбленному, не проходило и дня, чтобы он его не вспоминал. Когда ему было грустно, он подходил к Стару, которого взял с собой на Саторос, и гладил его по морде, тот довольно храпел и прядал ушами, глядя на Чую умными глазами. Стар был единственным напоминанием об Осаму, и когда Чуя собирался на Саторос, то хотел оставить коня в Вестеросе, но не смог найти в себе силы расстаться с ним, так как очень сильно его любил. Поглаживая Стара, Накахара вспоминал о возлюбленном, и от этих воспоминаний становилось очень больно. — Лучше бы я не брал тебя с собой, Стар, — произнёс Чуя. — Ты напоминаешь мне о нём, и мне очень грустно. Если бы ты только знал, что я чувствую. Мне так хочется увидеть его, обнять, но я не могу... не могу простить предательство и забыть его не могу. Скажи, Стар, что мне делать? — конечно, конь не отвечал Чуе, продолжая похрапывать и глядя на него будто с сочувствуем. — Чуя, — услышал Накахара за спиной голос матери. — Пойдём ужинать. — Сейчас иду, — проговорил тот, а затем, обернувшись к Фуко, спросил: — Скажи мама, можно ли простить человека, если он предал тебя и сделал очень больно? — Так вот в чём дело! — произнесла Фуко, подходя к Чуе и приобнимая его за плечи. — Я видела, что ты страдаешь, замечала, как тебе плохо. Ты влюбился? — Да, мама. И я не могу вырвать любовь из своего сердца и забыть этого человека. — Она тебе изменила? — Да, — ответил Чуя. — Поэтому я уехал из Вестероса, чтобы забыть. Но я не могу, я всё время думаю о ней, — Накахара решил не говорить матери о том, что влюблён в мужчину, да ещё и что этим мужчиной является Дазай. — В жизни бывают разные ситуации, милый, — произнесла мать. — Возможно, в том, что произошло была и твоя вина. Я не знаю, ведь мне неизвестно, что между вами случилось. Но я вижу, как тебе тяжело. Если тебе без неё так плохо, может, простишь её? — Да, мне её очень не хватает. Я постоянно думаю о ней, не могу её забыть. Она говорит, что сделала это ради меня. Там такая ситуация была, мне сложно объяснить тебе, мама, но она утверждает, что хотела меня спасти таким образом. — А что за ситуация? Может быть, это правда? — Я не могу сказать, прости. — Ладно, не хочешь, не говори. Но подумай, если она говорит правду, и если любит тебя, может быть, стоит простить и попытаться начать всё с начала? — Может ты и права, — произнёс Чуя. — Я, наверное... — Накахара не закончил фразу, так как его прервали. — Чуя Накахара? — открыв калитку и пройдя во двор, спросил светловолосый парень. — Да, это я. А кто вы? Я вас не знаю. — У меня для вас письмо. Мужчина подошёл к Чуе и передал ему запечатанный конверт. Накахара тут же распечатал его и прочёл текст, после чего побледнел. — Что случилось? — поинтересовалась обеспокоенная Фуко. — Дурные вести? — Нет, мам, — ответил Чуя, пряча письмо в карман камзола. Накахара протянул посланнику несколько монет, а когда тот ушёл, обратился к матери: — Пойдём ужинать. — Пошли. Поужинав, Чуя отправился в свою комнату и вновь решил перечитать письмо. «Ты нужен ему. Возвращайся, иначе он умрёт». — Кто же написал это письмо? — вслух произнёс Накахара. — Кому стало известно о нас, интересно? Почерк не Осаму, это точно. Значит, он рассказал о нас кому-то? Зачем? Или кто-то сам узнал? Письмо и текст в нём обеспокоили Чую. Он вспомнил руки Дазая и множественные шрамы, покрывавшие их. Накахара знал, что возлюбленный пытался покончить с собой множество раз когда-то, и ему стало страшно, что Осаму вернётся к старым привычкам, а что если ему удастся это сделать, и он умрёт? — Нет, только не это, — вслух произнёс Чуя, его сердце сжалось от боли и тревоги за любимого человека. — Если он погибнет, я никогда не смогу себя простить. Ведь, как бы там ни было, я по-прежнему его очень люблю. Чуя практически не спал целую ночь, раздумывая над ситуацией, а утром решил вернуться в Вестерос.

***

На Осаму в очередной раз накатило уныние, снова пропал аппетит и ничего не хотелось. Сегодня он подписал несколько приказов о казни. Порой, некоторые заключённые, осуждённые на смерть, подавали прошения о помиловании, но когда император находился в таком состоянии, он даже их не читал, а подписывал приказы о казни не глядя. День прошёл, и наступила ночь, Осаму отправился в свои покои и лёг в постель, но ему никак не удавалось уснуть, на душе было как-то тревожно. Дурное предчувствие одолевало Дазая, и он не сомневался, что оно связано с Чуей, ведь когда он думал о нём, его сердце разрывалось от боли. Пролежав в постели несколько часов, Осаму уснул, и ему приснился Чуя, он обнимал его и поглаживал по голове, шептал что любит, а потом поцеловал. Осаму улыбнулся во сне, а затем открыл глаза. Чуи, конечно, рядом не было, а потом в дверь настойчиво постучали, за окном было уже светло. — Ваше Величество, — послышался голос Вариса. — Откройте, это очень важно. Нехотя, Осаму поднялся с постели и пошёл открывать. Варис никогда не тревожил его по пустякам, и Дазай подумал, что что-то случилось. На пороге стоял мастер над шептунами, и выглядел он очень взволнованным. — Что произошло? — спросил император. — Ваш брат, он вернулся в Вестерос вчера ночью. — Что? Чуя в Королевской Гавани? — Да, но произошло нечто плохое. — Что случилось? — Варис замялся, и Осаму схватил его за грудки и встряхнул. — Отвечай! — Едва он сошёл с корабля, как его схватили Воины Света. Они арестовали его по обвинению в мужеложестве. — Что?! — вскричал Осаму. — Почему не доложили, что Чуя сел на корабль до Вестероса? — Простите, Ваше Величество, — оправдывался Варис. — Но те, кто тайно наблюдал за вашим братом были убиты в ночь перед его отплытием с Сотороса, выжил лишь один шпион, и он оказался тяжело ранен, поэтому мне не доложили вовремя о произошедшем. Решение вашего брата вернуться в Вестерос было спонтанным. Он никуда не собирался, а потом ему доставили письмо, и он уже на следующий день сел на корабль. Мне только что сообщили о том, что ваш брат вернулся в Вестерос и сразу же был схвачен. — Письмо? Что за письмо? — Неизвестно. — Найдите Акутагаву и скажите ему подойти к Башне Белого Меча. Отыскав капитана королевских гвардейцев Фукудзаву Юкичи, Осаму отдал приказ: — Немедленно готовьте войско к выступлению и ждите моего письменного распоряжения. — Что случилось? — спросил Рюноске, которому Варис передал распоряжение императора, и он тут же отправился к резиденции королевских гвардейцев. — Чуя арестован, — ответил Осаму. — Ты едешь со мной. Взяв с собой Акутагаву и сотню бойцов из императорской гвардии, Дазай отправился в септу к Его Воробейшеству. Войдя в зал, который служил столовой для служителей септы и, прервав трапезу верховного септона, император приказал грозным голосом: — Немедленно отпусти моего брата! — Простите, Ваше императорское Величество, но я не могу отдать приказ отпустить этого грешника, — бесстрашно взглянув в глаза Дазаю, заявил Его Воробейшество, откладывая вилку в сторону и поднимаясь со своего места. — Суд Семерых уже состоялся, и ваш брат был приговорён к казни за мужеложество. — Прекрати этот фарс! — Осаму подошёл к септону и прижал остриё меча к его горлу. — Ты не имеешь права казнить и миловать людей за грехи, ты не Бог. В зале находилось человек двадцать из личной охраны верховного септона, они тут же сделали несколько шагов вперёд, обнажив мечи. Охрана императора также обнажила мечи, выступив навстречу воробьям, Акутагава стал рядом с Дазаем и приготовился атаковать в случае чего. — Скажите спасибо, что Вас, Ваше Величество, не осудили вместе с Вашим, так называемым, братом, — нагло глядя на императора, заявил септон. — Ведь грех у вас один на двоих. Но я готов помиловать этого грешника и отменить казнь, если Вы женитесь на той девушке, на которую я вам укажу. — Что? — Дазай даже немного опешил от наглости верховного септона. Он вёл себя слишком уж самоуверенно, так, будто на его стороне была сейчас сила, способная превзойти по своей мощи императорскую армию. В зал вбежали человек двести в обмундировании святого воинства с мечами наголо. — Бедняжка леди Шарра пала жертвой Ваших интриг, Ваше Величество. Но на исповеди она мне всё рассказала: и о Вас с ней, и о Вас с Вашим сводным братом, хотя и до её рассказа, мне уже было известно о ваших отношениях. Я просто ждал удобного случая, чтобы арестовать Вашего любовника. К сожалению, он уехал, но я выяснил, где он находится и нашёл способ вернуть его в Вестерос, чтобы призвать к ответу за грехи. Теперь только от Вас зависит, Ваше Величество, казнят Вашего брата или помилуют. — Вы сошли с ума, Ваше Святейшество, если думаете, что я позволю вам собой манипулировать. — Вам не кажется, что Вы сейчас не в очень выгодном положении? — спросил септон. — Вы и Ваши люди в меньшинстве. Дазай усмехнулся и подал сигнал Акутагаве, который активировал способность и угрожающе выступил вперёд. — Он один способен перебить сотни твоих людей за считанные секунды, — произнёс Дазай и надавил на меч, его остриё упёрлось в горло септона сильнее, отчего по лезвию потекла струйка крови. — Я знал, что он колдун, — как ни в чём не бывало заявил Его Воробейшество. И уже громче продолжил: — Его императорское Величество обвиняется в мужеложестве и пособничестве нечистой силе и приговаривается к смертной казни! — провозгласил септон, а Дазай подумал о том, что Его Воробейшество, скорее всего, лишился рассудка. — Ты можешь убить меня, я не боюсь смерти и готов умереть за свою веру, но знай, что на моё место придёт другой. А твоего любовника уже повели на казнь. Не говоря больше ни слова, Осаму убрал меч от горла верховного септона и, отведя руку в сторону, нанёс резкий, рубящий удар. Голова Воробейшества покатилась по полу. В зале послышался гул и лязг мечей. Воинство света вступило в бой с королевской гвардией и Акутагавой. Через пару минут с Воробьями было покончено, и император вместе со своими стражниками и Рюноске покинули септу, убивая всех, кто встречался на их пути. — Скачи во дворец и передай капитану мой приказ, — сказал одному из своих гвардейцев император, вкладывая в его руку сложенный вдвое лист пергамента (он написал приказ ещё будучи в септе, после того как со святым воинством было покончено), на котором Дазай отдавал письменное распоряжение о том, чтобы капитан немедленно выступал со всеми доступными силами к городской площади. «Всё святое воинство подлежит немедленному уничтожению», также гласил приказ. Вскочив на коней, император и его гвардия направились к городской площади. Там собрались тысячи людей, яблоку негде было упасть. Помимо простых горожан, на площади были и Воины Света, которые оцепили свободное пространство в центре, не позволяя людям подходить ближе. Их было не менее пятиста человек, а с запада к площади и святому воинству неслось подкрепление на лошадях. Наверняка септонам уже было известно об убийстве Его Воробейшества, и они отправили все доступные силы к месту казни. Войско неприятеля оказалось огромным и конца и края ему было не видно. Пытаясь пробиться к центру площади, королевская гвардия топтала людей лошадьми, расчищая себе проход мечами, а Акутагава работал Расёмоном. Наконец, прорвавшись к центру, император провозгласил: — Немедленно остановить казнь! Приказ императора! — однако Воины Света, находившиеся в центре и не думали подчиняться, вместо этого, они вступили в бой с императорской гвардией. Акутагава, не прибегая к помощи меча, резал Расёмоном святое воинство, которое падало под его ударами на площадь десятками, поливая её кровью. Рубя врага направо и налево, Осаму прорывался к Чуе, а со стороны дворца на конях уже неслось несколько тысяч его воинов, которых капитан оперативно собрал и сразу же выступил с ними к городской площади, это было, не всё войско, лишь те, кого удалось собрать за столь короткий срок. Наконец, прорвавшись к Чуе, который был привязан к столбу на постаменте, Осаму соскочил с коня и перерубил путы, связывающие возлюбленного. Несколько десятков его гвардейцев окружили их, взяв в кольцо и защищая от Воинов Света и разъярённой толпы. Из сотни гвардейцев, которых взял с собой Осаму, осталось едва ли больше тридцати человек, их было слишком мало для того, чтобы выстоять против нескольких сотен врагов и тысячной толпы. — Акутагава, в центр! — прокричал Дазай, и Рюноске метнулся к нему, рубя святое воинство своей способностью направо и налево. Гвардия, которая подоспела на подмогу императору не могла пробиться к центру из-за толпы, хотя они расчищали себе путь мечами, однако многотысячная армия Воинов Света не позволяла этого сделать, так же вступив с ними в сражение. Чуя вооружился мечом, который он взял у одного из убитых и тоже вступил в бой вместе с Осаму, Акутагавой и кучкой гвардейцев в центре, которых становилось всё меньше. Наконец, капитан императорской гвардии, с частью гвардейцев прорвался в центр площади и вскоре, от Воинов Света, сражавшихся против императора и его помощников, остались только трупы. — Дазай! — крикнул Чуя и бросился к Осаму, отталкивая его в сторону и принимая колющий удар мечом от одного из противников на себя. Дазай, взмахнув рукой, в которой был зажат окровавленный меч, срубил голову с плеч септону, который нанёс этот удар, подхватывая падающего Чую на руки. — Нет, нет, нет! — будто в бреду шептал он, когда вместе с возлюбленным опустился на землю, зажимая страшную рану на его груди руками. — Только не умирай. — Осаму оторвал кусок ткани от своей исподней рубашки и, перевязал рану Чуи. Тот зашёлся в приступе кашля, так как у него было проколото лёгкое, и из уголка его рта потекла струйка крови. — Я люблю тебя, — прошептал Чуя, проводя, рукой по лицу Осаму, затем снова закашлялся. — Молчи, тебе нельзя говорить, — произнёс Дазай, вытирая рукой кровь с губ возлюбленного, глаза Чуи закрылись, и он потерял сознание. Осаму подал знак одному из гвардейцев и вскочил на коня; тот поднял Чую на руки и передал его Дазаю, который понёсся в сторону дворца. По приказу капитана, с императором отправились три сотни гвардейцев, остальные остались сражаться со святым воинством. Прижимая к себе любовника, Осаму скакал во весь опор, чувствуя, как дыхание парня слабеет. Завидев издалека императора, стражники открыли ему ворота. Проскакав через них и через всю площадь, которая вела ко дворцу, Осаму дёрнул поводья и, передав Чую одному из гвардейцев, соскочил с коня, крикнув: — Врача! Снова взяв на руки возлюбленного, Дазай вошёл с ним во дворец.