The Confrontation

      — О Всевышний! Когда ты позвал меня сеголня вечером к себе на ужин, я и помыслить не могла, что ты поведаешь такое… Сулейман, это правда?       Актерский талант никогда не подводил Хюррем-султан, и сегодняшний вечер не был исключением. От изумления она приподняла брови, приоткрыла губы и даже отложила недоеденный кусочек перепелки обратно в свою тарелку. Сулейман, который сидел на противоположной стороне стола, тяжело вздохнул.       — Похоже на то, Хюррем. Мои люди всё тщательно проверили, были в том доме. Я видел тот самый рисунок, это точно тот негодяй, а если не он, то человек, как две капли воды похожий. Если слуги не соврали, то Ташлыджалы прав. Наша дочь пострадала из-за родной моей сестры Шах-Хубан.       Видно было, как тяжко султану давались эти слова, и в этот момент хасеки даже стало его жалко. Несмотря на то, что последние годы его любовь к жене то засыпала, то просыпалась вновь, что невольно приглушило и её чувства, в глубине души она всё ещё любила того самого мужчину, которого повстречала, будучи рабыней. Тот Сулейман был всегда добр к ней, ласков, защищал от нападок, даже если это были нападки его собственной матери, и она знала, что он всё ещё живет внутри того сурового властителя мира, который сидел сейчас напротив.       Хюррем накрыла своей ладонью руку султана, лежащую на столе.       — Это ужасно, Сулейман, — искренне посочувствовала она.       — А что ещё ужаснее, так это то, что этому отродью уже снесли голову. Если бы его не казнили, возможно, сейчас удалось бы раздобыть новые сведения…       — Но ты долго не сдавался! Этот мужчина не раскололся даже под самыми ужасающими пытками. Тебе известно, что именно он твердил без остановки, — тут её тон стал особенно холоден, ведь речь зашла о том, что Соколиный Глаз неустанно называл Хюррем своей хозяйкой, пытаясь скрыть истинную.       — Да, однако теперь нам известна его семья, известно, где находится его дом! Угроза их жизням помогла бы его разговорить…       Пальцами свободной руки Сулейман прикрыл глаза, и хасеки оценила то, что властелин мира не убрал её ладони со своей. Женщина, в которой от воспоминаний вновь начала закипать ненависть и злоба к Шах, поняла, что настал момент подлить масла в огонь.       — Не кори себя, мой дорогой. Раз так произошло, значит, так было предначертано Всевышним. Но погоди… этот так называемый Соколиный Глаз без устали твердил, что истинная злодейка я, а он лишь исполнял мой приказ… Сам бы он до этого вряд ли додумался, да и не осмелился бы, получается… получается, эту ложь навязала Шах-Хубан…       Эти слова подействовали на мужчину. Сперва он замер, потом спрятал лицо уже в обоих ладонях; потёр виски, поднял полные шока глаза на хасеки и вдруг стал двигаться к ней вокруг накрытого стола. Оказавшись рядом, он прижал Хюррем к себе, обхватил её голову руками и поцеловал в лоб. После этого их взгляды пересеклись:       — Хюррем, моя Хюррем… как она могла? Я ведь даже… я ведь даже на долю мгновения подумал, что… — с ужасом в голосе и глазах, едва не трясясь зашептал Сулейман. — Прости меня, Хюррем, прости…       Потом он вновь прижал её к себе и очень долго не отпускал.       Если уж султан извинялся, значит, произошло что-то действительно плачевное, Хюррем это было известно. Поэтому женщина смиренно сидела, поглаживая мужа по спине в попытке успокоить, и вдыхала такой знакомый, но такой в последнее время далеки естественный аромат мужского тела, у каждого свой, который так манил её в молодости.       На секунду, на долю секунды в её голове промелькнула запретная мысль о другом мужчине. Забавно, но именно он в отличие от Сулеймана оказывался так близко к ней совсем недавно. Однако тот самый диалог в коридоре, запретный и непристойный, с тем самым мужчиной, Ибрагимом-пашой, всё ещё раздражал Хюррем, и она тут же отогнала от своего разума все мысли о несносном Ибрагиме.       Для того, чтобы это лучше получалось, она решила наконец переходить к делу.       Хюррем-султан узнала о вероятной виновности Шах ещё раньше Сулеймана, из диалога с Ташлыджалы, о котором повелитель не ведал. И когда она узнала, что султан зовёт её на ужин, предположила, о чём зайдёт речь, и подготовилась. Даже если бы муж не счел нужным обсуждать с ней такие вещи сразу, она все равно нашла бы способ официально разузнать правду как можно скорее. И хасеки, разумеется, подготовилась.       Женщина мягко отстранилась от повелителя и с не менее мягкой, доброй улыбкой посмотрела в его глаза.       — Не кори себя, — повторила она вновь в этот вечер, — я всё понимаю. Но я также понимаю и то, что нам необходимо проверить Шах. Следует получить её признание, чтобы быть уверенными в её виновности.       — Разумеется, — вздохнул мужчина, — вероятно, завтра вызову к себе…       — Можно и так, — кивнула Хюррем, — но мне кажется, что пугать её не стоит. Думаю, следует поступить немного иначе…       И она поведала ему о содержании своего хитроумного плана.

***

День спустя

      Денек стоял просто замечательный. Утром из окна своих покоев Шах-Хубан удалось наблюдать потрясающей красоты рассвет. Утренняя молитва шла невероятно легко. Служанки особенно красиво уложили её волосы, и платье она решила выбрать своё самое любимое — глубокого сапфирового цвета.       Свежеиспеченная выпечка, которую подавали на завтрак, была очень вкусна, а сыр так свеж, что Шах-Хубан даже показалось, что она никогда прежде не ела такого чудного лакомства.       После завтрака она вышла прогуляться в сад, где вовсю цвели розы, и поразилась их совершенству. Ей показалось, что она часами способна разглядывать их, каждую по-своему уникальную. Женщина медленно выхаживала по живописным аллеям и глубоко вдыхала аромат свежести, стремясь к тому, чтобы он заполнил её легкие.       Султанская сестра не знала, сколько ещё пробудет здесь, в гостях у брата; однако ей совершенно не хотелось возвращаться домой. Дочь была рядом, а до мужа ей последние годы не было никакого дела… А жизнь все-таки одна, и если получится провести побольше её денечков во дворце Топкапы, Шах будет только рада.       После отменного обеда в гареме проходили танцы. Девушки очень хорошо управлялись со своими телами, и хотя Шах-Хубан частенько бывала категорична, это зрелище ей понравилось. И даже присутствие в гареме Хюррем не стало раздражать брюнетку. Она сама этому страшно удивилась.       Ужин Шах-Хубан как и обычно собиралась провести с дочерью. Они сидели в покоях женщины в ожидании еды и тихо беседовали.       — Мама, а что там с.? — робко спросила Эсмахан, когда в их прежнем диалоге наступила пауза.       Улыбка Шах-Хубан несколько померкла. Эта тема не давала ей покоя, ровно как и Эсмахан, причём настолько, что женщина уже успела пожалеть о том, что рассказала о своих планах дочери. И сейчас, в этот отличный вечер, ей совсем не хотелось обсуждать эту тему ещё раз.       — С твоим замужеством? Если я обещала поговорить с повелителем, значит, я с ним поговорю, — холодеющим тоном ответила Шах. — И сама сообща тебе об итогах нашей беседы, незачем каждый раз спрашивать меня об этом.       — Мама, Вы же понимаете, почему я так беспокоюсь…       — Беспокоиться тебе не о чем, — султанская сестра резко повернула голову на девушку, — за кого скажут, за того и пойдешь.       Эсмахан поникла. В голове её промелькнул образ Мехмета, причины её многолетних воздыханий, и она в очередной раз подумала, что у неё нет и малейшего шанса стать женой того, кто ей действительно мил. А ещё она вновь напомнила себе, что он вообще-то её двоюродный брат.       Печаль дочери не скрылась от Шах-Хубан, но жалеть её женщина не собиралась.       — Что нос повесила, а, Эсмахан? Неужто у тебя как и у Михримах есть тайный поклонник? Умоляю, дорогая, не опускайся до подобного. Когда уже принесут еду?!       Желание султанши поскорее отужинать точно исполнил какой-нибудь джин, ведь в следующий миг после её вопроса раздался стук, Шах-Хубан разрешила войти, двери покоев распахнулись, и рабыни внесли пищу. Серебряный поднос приземлился перед матерью и дочерью, и Шах окинула его взглядом. Выглядело всё просто великолепно. Особенно женщину привлекала до ужаса аппетитная пахлава, из которой так и сочился мёд…       Через пару минут главным вопросом в жизни женщины был: а что же попробовать первым? И день вновь казался ей до умопомрачения чудесным. Когда Шах уже хотела отправить в рот кусочек, она заметила, как Эсмахан пытается зачем-то приподнять блюдо с рыбой.       — Что ты делаешь?       — Мне кажется, под ним что-то лежит. Посмотри, мама.       Девушке наконец удалось поднять тарелку, и Шах действительно увидела под ним сложенный вдвое небольшой кусочек бумаги. Женщина нахмурилась и осторожно взяла его в руки. Развернув его, она поняла, что это письмо.

Ш.-Х. С,

      Мне известно всё о Вашем деянии. Я знаю, что Вы чужими руками выпустили стрелу, и мне известно, в кого она угодила. Вы должны сейчас же явиться в сад и встретить меня для обсуждения этой проблемы в тени деревьев, на скамейке, увитой лозой. Наша беседа способна спасти Вам жизнь. Надеюсь, нам с Вами это удастся. Если Вы не придете, завтра утром я расскажу всё Повелителю и представлю ему доказательства. И тогда придется нам вместе гадать, доживете ли Вы до следующего рассвета.       Женская рука упала на колени, клочок бумаги выпал из разжатых пальцев и медленно скользнул на пол.       — Что там, мама? — спросила Эсмахан, заметив, как побелело женское лицо.       Но Шах-Хубан не в состоянии была сейчас говорить. Это письмо высосало весь воздух из её груди, вырвало из неё дар речи и так ударило по всему телу разом, что она готова была тотчас свалиться наземь.       Кто?! Кто мог?! Кто посмел?! Подписи у письма, ожидаемо, не было, поэтому об отправителе оставалось только гадать. Но каким же смелым он должен быть, если отправил столь прямые угрозы сестре султана? Даже если это сестра действительно виновна в том преступлении, о котором пишет отправитель…       — Эсмахан, иди к себе, — быстро проговорила женщина, — отнесите этот поднос в покои моей дочери, у меня пропал аппетит…       — Мама, но что?..       — Делай, как я говорю, — отрезала госпожа, а потом добавила уже более спокойно, — всё хорошо, дорогая, у меня просто заболела голова.       Эсмахан не нужно было повторять дважды, когда она видела мать в подобном настроении, поэтому девушка быстро поднялась и вышла несмотря на то, что ей до жути было интересно, что же такое было в том письме, раз у после него у Шах заболела голова.       Вслед за ней покинули покои и все служанки, оставив женщину совсем одну. Она вскочила с места и судорожно принялась сновать туда-сюда по помещению, шурша сапфировой тканью своего платья, окутанная ужасом и настоящим страхом.       Как это письмо оказалось на подносе? Отправитель подкупил служанок, и они подсунули его туда? Или повара, и это сделал он? Или отправитель — это какая-нибудь служанка или повар? А если еда отравлена? Нет, это будет слишком легкая смерть, неизвестный собирается разделаться с ней по-особенному…       Кто мог обо всём узнать? Она тщательно замела следы. Даже слуга, через которого она общалась с Соколиным Глазом, уже неделю как «случайно убит уличными разбойниками», подосланными Шах-Хубан. Она следила, она очень тщательно за всем следила…       Женщина замерла. Её действительно разболевшуюся голову поразила мысль. Шах тщательно скрывала свои дела от чужих глаз, но был человек, которому она рассказала всё сама, добровольно. И не то, чтобы он остался от этих новостей в восторге.       Страх внутри женщины сменился на гнев. Ну конечно, конечно! В этой стрессовой ситуации ей отчего-то подумалось, что она взяла, да и разгадала этого неизвестного, видимо, так работала в сей трудный миг психика.       — Я убью тебя, Ибрагим-паша, задушу собственными руками в этом саду, и будет твое тело тлеть всю ночь среди дивных роз, запах которых перебьет запах твоего разложения…       Давненько они с ним не разговаривали, не виделись. Похоже, он готовился к своему плану, собирал какие-то там доказательства… Если её выдал кто-то ещё, подслушала служанка или какой-нибудь евнух — не проблема, она расправится со всеми.       Госпожа вызвала к себе пару рабынь, накинула плащ и отправилась с девушками в темноту ночи. Женщине плевать было на запреты, на вопросы, которые возникнут у всех, кто их увидит, её буквально распирали изнутри страх и злость, а как известно, в моменты стресса у человека буквально может снести голову. И раз уж ей прямо написали, что не приди она в сад — наутро повелитель всё узнает, рискнуть и выйти ночью на улицу, вероятно, стоило. К тому же, по пути они встретили лишь стражников, занимающих посты, а они-то точно не имели права задавать госпоже вопросы. В общем, выбралась она наружу без проблем, на удивление легко.       А если это уловка, и никого там не будет? И ей скажут: раз ты пришла, значит, заволновалась, значит, виновна. Но ничего, на этот случай она придумает какую-нибудь отговорку. Всё-таки с красноречием у женщины никогда не было проблем.       Да уж, давненько такого не было, чтобы славившаяся своей холодностью и расчетливостью Шах-Хубан была так взвинчена.       Добравшись до нужного поворота, она приказала рабыням ждать её здесь. В конце-концов, не могли же султанскую сестру взять и прикончить ночью в султанском саду… наверное. А предстоящий диалог явно не был предназначен для лишних ушей.       Уверенная в собственной правоте, Шах-Хубан шагала к той самой упомянутой в письме скамейке и представляла, как набросится на Ибрагима, набравшегося смелости пойти против неё.       Её действительно ждали. И когда Шах уже открыла рот, чтобы окликнуть пашу, человек в плаще, стоявший около скамейки в профиль, видимо, услышал её шаги и повернулся на женщину лицом.       Темные глаза её распахнулись, и она охнула. Положила руку на грудь от изумления и с трудом выдавила:       — Яхья… бей?..