The Confrontation

      — Яхья… бей?..       Поэтишка…. мальчишка… так это он написал это письмо с угрозами?!       Воин скинул капюшон своего плаща, и лунный свет залил его лицо. Да, это точно был Ташлыджалы. Собственной персоной. Стоял рядом с той самой увитой лозой скамейкой и смотрел на султанскую сестру, чуть ли не впервые не опуская глаз.       Это выглядело настолько абсурдно, что Шах-Хубан даже подумала: может, он просто случайно тут оказался, гулял в ночи, проходил мимо и забрел в этот закуток?       Но нет, мужчина поклонился женщине и учтиво произнёс: «Госпожа», всем своим видом показывая, что ожидал женщину.       Та чуть не задохнулась от возмущения. Инстинктивно сделала пару шагов назад, но вовремя остановилась. Она чувствовала, как на щеках разгорается алый румянец — отражение закипающей у неё внутри злобы.       — Так это ты… автор письма?       — Всё так, госпожа, — последовал совершенно спокойный ответ.       Яхья держался настолько ровно, что султанша захотела соответствовать и обуять бурлящие эмоции. Она дала себе время успокоиться и, выливая гнев в сжатые до боли кулаки, стараясь казаться как можно более холодной произнесла с едва заметной дрожью в голосе:       — Называешь меня госпожой? Помнится мне, в письме ты был не столь вежлив.       — Я очень хорошо помню содержание того текста, ведь моя рука вывела его на бумаге совсем недавно. Поверьте мне, мои манеры никогда не покидают меня, так уж обучен человек, воспитанный для служения.       Шах злорадно усмехнулась, уперев руки в бока:       — А так нагло шантажировать членов семьи Повелителя тебя тоже учили?       — Что Вы, совсем нет, госпожа. Я сам пришел к этому, когда узнал, что Вы сделали.       Слова эти стерли усмешку с красивого, но мрачного женского лица. Шах стиснула зубы.       — Не понимаю, о чем ты.       — Но отчего же вы тогда сюда пришли?       Вопрос был весьма резонный, и Шах не сразу нашлась с ответом.       — Неизвестный присылает мне письмо с угрозой жизни! Как по-твоему мне нужно было реагировать?!       — Если бы вы не имели отношения к упомянутому в письме злодеянию, то сочли бы это злой шуткой или смелой нападкой, отнесли бы письмо Повелителю, но никак не побежали темной ночью в сад к автору письма. Я думаю, что так.       Шах готова была зарычать от гнева. Она буквально ощущала, как вечно крепкие доспехи из её уверенности и величества трескаются и валятся наземь по кусочкам, превращая властную госпожу в тщетно пытающуюся оправдаться девчонку.       — И что же я по-твоему сделала?       — Если вам страшно произносить это вслух, госпожа, то это сделаю я. Вы, Шах-Хубан султан, наняли лучника, который ранил Михримах-султан во время конной прогулки. Но смею предположить, что сердце у вас всё же есть, потому что на той прогулке был ещё и я, и вероятнее всего целился ваш лучник не в султанскую дочь, а в меня. Но лучник промахнулся.       Она старалась держать подбородок высоко поднятым, но с каждым новым словом мальчишки делать это было всё сложнее и сложнее.       — Россказни! Сплетни! Разве не называл тот лучник имени своей хозяйки, будучи в темнице?       — Да, называл, точно пел заученную песню. Но сказать он мог всё, что угодно… всё, что ему велели истинные хозяева.       — Как я понимаю, это намек на сестру султана, которая души не чает в своей племяннице и желает ей лишь добра? — женщина скрестила руки на груди.       Яхья посмотрел на неё каким-то необычным взглядом, в котором впервые помимо спокойствия читалось что-то вроде… презрения?       — А мать, которая души не чает в дочери и жалеет ей лишь добра, пошла бы на такое? Как я уже сказал, госпожа, целью была не Михримах-султан.       Женщина злостно прищурилась. Голова её судорожно работала, пытаясь найти безопасный выход из сложившейся ситуации, но ничего путного никак не выходило. Шах вцепилась в единственную ниточку:       — И на каком же основании ты сделал вывод о моей причастности к этим преступлениям?       — Известно вам или нет, но наш Повелитель велел мне провести собственное расследование. Первое, что пришло мне в голову, так это съездить на городскую площадь и расспросить о знаменитых наемных лучниках, готовых послужить за щедрое вознаграждение. И, представьте, удача мне улыбнулась. Лучника, которого вы наняли, прозвали Соколиный Глаз за меткость. Я отыскал его семью. Всевышний осчастливил одного из её членов даром живописи, поэтому я лично видел портрет человека, именуемого Соколиным Глазом, отца семейства. Это был он, точно он. Тот, кого бросили в темницу.       Разумеется, женщине становилось не по себе, к тому же она стала куда лучше ощущать окутывающий всё и вся ночной холод, прежде не столь заметный из-за стресса. Этот пёс хорошенько всё разнюхал… Но и она сдаваться не собиралась.       — Искренне поздравляю за проделанную работу! — женщина похлопала в ладоши. — А какое это отношение имеет ко мне?!       — Дар живописи позволил мне увидеть не только лучника, но и того, кто его нанял.       Яхья запустил руку под плащ в области пояса, отчего Шах-Хубан, испугавшись, что он сейчас достанет кинжал, попятилась назад и выставила вперед руки в защитном жесте. Однако она ошиблась. Ташлыджалы изъял из своих одежд свёрток, который поспешил развернуть. Это был рисунок.       — Узнаёте?       Султанская сестра прищурилась, чтобы лучше разглядеть в темноте. Сердце её кольнула тревога… хотя, какая уж там тревога, настоящий страх.       — Понятия не имею, кто этот человек.       — Странно, ведь дворцовые слуги видели его рядом с вами. Этот портрет нарисовала дочь Соколиного Глаза. Она поведала, что этот человек приходил к ним в дом, и отец ушел вместе с ним, после чего уже никогда не возвратился.       Она вскипела, она готова была рвать и метать, она хотела разорвать поэтишку на куски, она молила, чтобы Всевышний прекратил эту пытку…       — Зачем ты всё это мне говоришь?!       — Для того, чтобы вы убедились, госпожа: завтра я повторю этот рассказ в покоях у Повелителя, и к него будут основания мне поверить.       — И что? По-твоему он поверит показаниям каких-то слуг, а не своей сестре?       — Я упомянул только слуг? Простите мне мою забывчивость. Я могу сказать, что Хюррем-Султан также готова поручится за это, её евнух общался с человеком с рисунка и знает, что он появился во дворце в то время, когда появились и вы.       — Хюррем… Хюррем, Хюррем… — зашептала Шах-Хубан, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а собственный рассудок начинает её покидать, — эта ведьма, эта славянка… ведьма, ведьма!       — Но погодите, госпожа, — попросил Яхья, — самое главное — это Эсмахан-Султан. Она подтвердила, что это ваш человек. Она подтвердила, что все мои обвинения верны.       Тёмные изящные брови Шах-Хубан взлетели вверх, вслед за ними отправились и веки. Страх и ужас сменились праведным гневом, и она, точно пантера, готова была в прямом смысле наброситься на несчастного Ташлыджалы. Что есть мочи женщина завопила:       — Это сущая ложь, попробуй упомянуть Эсмахан! Она ничего не знает, я ничего ей не говорила!       — Не знает что? — быстро спросил Яхья.       — Не знает, что я сделала!       — Но что вы сделали, госпожа? О чём вы не сказали дочери?       — О том, что это я наняла лучника!       Слова женщины повисли в воздухе, воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием Шах-Хубан. Она ещё не осознавала до конца, что Яхья пошел на хитрость, солгав про причастность Эсмахан, чтобы разговорить мать.       — Доволен? — всплеснула сестра султана руками. — Говори, чего ты хочешь. Золота? Я дам, сколько потребуешь. Я сделаю всё, только не трогай Эсмахан. Она и впрямь ни в чём не виновата. Какой же ты… ядовитый паук! А ведь я хотела, чтобы ты женился на Михримах, в отличие от Хюррем… Надеюсь, Повелитель не отдаст свою дочь такому ужасному человеку, как ты!       — Считаешь, что он и впрямь так ужасен?..       В этот момент по спине Шах-Хубан пробежал холодок. Она взмолилась о том, чтобы ей послышалось. Сзади неё под чьими-то шагами зашуршала трава, но женщина боялась оборачиваться…       — Считаешь, что он ужаснее той, кто причинил вред дочери султана?! Моей дочери!       Ошибки быть не могло. Женщина задрожала всем телом. Звук шагов совсем приблизился, и уже через пару мгновений из-за кусков справа от неё вышел султан Сулейман. На нём также был плащ. Испепеляя сестру взглядом, он откинул капюшон. Густые лесные брови его, уже тронутые сединой, были сведены у переносицы. Очевидно было одно: мужчина достигает пика своего гнева.       Шокированная, Шах даже не сразу сообразила, что нужно поклониться. Только заметив, что это сделал Яхья, она тут же присела и склонила голову.       — Повелитель… я…       — Молчи, сестра! Ты уже всё сказала… Хотя как мне после этого тебя назвать?! Разве смогла бы так поступить моя сестра?..       По его лицу пробежало отвращение. Но видно также было и то, что за маской гнева скрывается толика… сожаления. Наверняка Сулейман не мог до конца поверить в то, что только что услышал.       — Как хватило наглости… как хватило ума?! Я считал тебя разумной женщиной!       Шах-Хубан, всхлипывая, свалилась в ногти брату. Ей было уже все равно на то, что она решила проявить такую слабость, она лишь хотела всё исправить…       Сулейман вырвал подол своего плаща из рук сестры.       — Уйди! Не смей меня касаться! Благодари Всевышнего за то, что твоя племянница осталась жива, иначе я своими руками задушил бы тебя прямо здесь и сейчас! Молись о милости, женщина! И да будет тебе известно, что всё это придумала та самая женщина, которую ты посмела наречь ведьмой! Хасеки Хюррем-Султан, моя законная жена! Это она продиктовала Яхье письмо и посоветовала мне выйти в сад, чтобы послушать вашу беседу. Я до последнего не верил в твоё предательство… Но то, что я услышал, окончательно разбило мне сердце.       Слёзы заливали лицо Шах-Хубан, ещё час назад — величественной султанской сестры, а теперь — никчемной предательницы. Она уткнула лицо в землю и что-то без устали бормотала о прощении. Через мгновение послышались ещё шаги, а потом она ощутила, как кто-то хватает её под руки и пытается поставить на ноги.       Стражники.       — Нет! Прошу тебя, Сулейман! Прошу, умоляю, брат!.. — завопила она.       — Не брат я тебе больше.       Повелитель и Яхья-бей вместе смотрели на то, как заплаканную женщину с растрепанной прической, в испачканном землей сапфировом платье, отражающим только что окончательно упущенное ею богатство, куда-то во мрак уводит стража.       — Мне жаль, повелитель, — тихо произнёс Ташлыджалы.       Султан подошел ближе и положил руку воину на плечо.       — И мне. Но такова воля Всевышнего, Яхья.