Порфирия

      Я умираю.       В час по чайной ложке, по капле в каждое мгновение. Циферблат настенных часов кажется спиралью, по которой, набирая скорость, взбирается моя жизнь вместе с секундной стрелкой. Ещё двадцать тысяч сто шестьдесят кругов, и она сорвётся, как альпинист с отвесной скалы.       Двадцать тысяч сто шестьдесят минут. Я лежал и думал: на что я потратил последние двадцать семь лет (примерно четырнадцать миллионов сто девяносто одна тысяча двести минут)? Куда они утекли? Чем они обернулись? Я умираю, мама. Случилось то, чего ты так боялась: я умираю молодым, и я не оставлю после себя ничего, кроме тела, догорающего в печи крематория вместе с другими людьми, которых некому хоронить.       Меня берегли от такого конца всеми силами. Бывают диагнозы-ситуации, диагнозы-периоды, диагнозы-клеймо, а бывают диагнозы-приговоры. Очень долго мне казалось, что быть ВИЧ-позитивным – клеймо, но только сейчас, лёжа в холодном поту на стареньком скрипучем диване, я понимаю, что это всё-таки приговор. Особенно в США с затасканным видом на жительство без намёка на гражданство. Это наследство, доставшееся мне от родителей, невесомо в первые десять лет жизни – таблетки по часам? Излишняя осторожность? Горло, укутанное в два шарфа? Навесной замок на двери в эпидемию гриппа? «Умри, но будь дома в семь!»? Разве не все так живут?       Потом-то уже хватает мозгов сообразить: вот Энди из квартиры напротив – что зимой, что летом скачет сайгаком в одной и той же лёгкой задрипанной куртке, Дэни пьёт воду прямо из-под крана, Майк на спор лижет асфальт, запивая подножную пыль лужей, даже Энни – прекрасная нежная Энни в платье, похожем на кукольное, с атласной ленточкой в тугой рыжей косе – первая мчится в своих очаровательных жёлтых резиновых сапогах (как будто они смогут её уберечь) под косой беспросветный ливень. Тут-то и появляется «мама, что за таблетки я пью?».       Почему им можно, а мне нельзя? Почему нельзя ждать ни минуты, припоздниться с лекарствами хотя бы на полчаса? Почему я должен отказывать себе во всех удовольствиях, доступных человеческому детёнышу?       – За что ты меня ненавидишь? – спрашивал я, задыхаясь от слёз, и мама, едва живая от горя, дарила в ответ пощёчину с непреклонным, монументальным, как древний горный хребет:       – Я люблю тебя больше своей собственной жизни. Но никакая любовь не могла уберечь её от своего невежества. Она отвечала на вопросы скомкано и быстро, как будто опаздывала на работу.       – Мама, что за таблетки я пью?       – Это… они берегут тебя от болячек.       – Тогда почему ни Энди, ни Майк такие не пьют? Если есть таблетки, которые берегут от болезней, их пили бы все.       – У тебя особенная проблема.       – Я знаю, что ты мне врёшь! – рявкнул я, словно это она была моей дочерью. – Почему все живут, как им хочется, пока я торчу в четырёх стенах? Почему пропускаю школу, когда здоров? Почему обязан быть дома в семь, пока другие носятся допоздна?!       – Потому что если «другие» заболеют, то смогут поправиться, Тоби. А ты – нет.       – Почему?       Я видел, как в её глазах плещется злость, переливается через край слезами, кипящими на щеках.       – Потому что я была беспечной дурой, когда решила довериться твоему грёбаному папаше. Потому что он наградил меня ужасной болезнью, а я заразила ею тебя.       – Зачем?..       – Думаешь, я нарочно?! – её вскрик был похож на визжание скрипки в неумелых руках. – Я бы всё отдала, чтобы быть умнее в свои чёртовы двадцать лет.       Она с фанатичным упорством избегала взгляда глаза-в-глаза, но я услышал в голосе этой всесильной, несломимой женщины слёзы, и мне стало страшно, и я тоже заплакал – мне было десять; в десять лет мама – идол, мама – Господь-Бог, всезнающий и справедливый.       – Тоби, моё солнышко, мой милый мальчик, – сказала она едва слышно, взяв меня за руку. Меня трясло от страха и слёз. Тогда мама впервые, как умела, рассказала мне, что такое ВИЧ. – Ты болен. Мы с тобой вместе больны. Этот наш вирус, он как магнит для всех остальных болезней. Он притягивает их и не отпускает. Даже простуда может… кончиться очень плохо.       – Если я буду пить таблетки, я поправлюсь?       Не знаю, зачем я спрашивал, если мог прочитать ответ на любой свой вопрос по материнскому лицу.       Нет, я не поправлюсь. Нет, я не проживу без таблеток долго. Нет, мне нельзя терять бдительность ни на секунду. Нет, настоящего лекарства пока не придумали, но чем дольше я проживу, тем больше вероятность, что рождение средства от ВИЧ случится на моём веку.       Как мало правды моя мать знала о вирусе, а потому стыдилась его. И я тоже начал стыдиться. Нарыв за нарывом – вскрывались постыдные подробности моего заболевания, а ответственность за них медленно перекочевала на мои плечи. В жалкие десять лет я стал одним из всадников Смерти, Мором в теле ребёнка, в моих руках оказалась сила, способная погубить, а я так отчаянно боялся оказаться отвергнутым, что не смог никому рассказать о своём грязном козыре в рукаве.       Только теперь, спустя целых семнадцать лет, я понимаю, что мог покорить себе весь школьный двор. О, Дьявол, я мог запугать даже долбаных старшеклассников, если б был достаточно убедителен – переносчик болезни, которая рано или поздно (но непременно) убьёт тебя, подходи, кто смелый, если не веришь – проверь. В моём страдании крылась немыслимая власть.       Три недели назад два подонка докопались до меня в подворотне – хотели стрельнуть последние деньги. Буду честным, теперь деньги не слишком-то мне нужны, но в тот момент, не чуя в себе даже остатков сил, я прорычал:       – У меня СПИД, ублюдки, и если вы подойдёте хоть на шаг ближе, я харкну вам прямо в глаза.       В средней школе весь детский мир мог лечь пластом к моим ногам – карманные деньги, сделанная ботаниками домашка, редкие в те времена игровые приставки, свидание с Энни, неприкосновенность. Чахоточный император нашего двора.       Жаль, тогда я не понимал, что жизнь – особенно моя – действительно коротка и при любом раскладе закончится в одиночестве. Я думал, что если сохраню свою тайну, маленький народец человеческих отпрысков не оставит меня. А ещё думал, что меня уничтожат, если я кого-нибудь заражу. Потому-то, пока сверстники неловко целовались на скрипучих качелях, на пустырях, засеянных сорной травой, на порогах домов и квартир, зовущих вовнутрь жёлтым уютным светом, под изогнутым хребтом детской горки, об которую вдребезги разбивался дождь, я прятал потные ладони в карманы, словно носил в себе бубонную чуму, сифилис, лепру, туберкулёз. Я до трясучки боялся стать изгоем, а потому сделал себя изгоем сам.       Медицинское просветительство добралось до моей семьи слишком поздно. Мать уже год как лежала в могиле, когда в журналах начали сообщать: ВИЧ-положительные не прокажённые. В своём подростничестве никто знать не знал о тысячах медицинских статей, которые гарантировали здоровье моему окружению, никто не знал, что нежное касание кожа-к-коже не опаснее, чем среди здоровых, и я могу – мог бы – звать Энни на голубятню или кормить уток в пруду пшеницей (она очень любила птиц). С раннего детства таблетки, на которых я жил, удерживали вирусную нагрузку в моей крови на смехотворно низком уровне, а мне довелось узнать об этом лишь на втором курсе мед. колледжа. Жизнь прошла мимо, подумал я. Ребята из соседних квартир собирались на ночёвки с ужастиками и пиццей в программе, пока я тряс головой и нервно причитал, что мама не отпускает. Энни и Майк держались за руки под сладко пахнущими ветвями черёмухи прямо напротив моего окна, и я видел, как он гладит её белую ногу, едва облачённую в подол платья. Дворовый щенок Элвис гонял с пацанами в футбол, до хрипа заливаясь восторгом. А я, потерянный в весёлом визге разыгравшейся кругом жизни, думал, что скоро умру. Напрасно думал. С таблетками – точно напрасно. О, как зол, рад, счастлив и несчастлив я был. Мою жизнь наполнял лишь страх, который оказался пустым. Моя жизнь оказалась пустой. Меня разрывало на части – так подавлен и воодушевлён я ещё никогда не был.       Помню, как пришёл на могилу матери со стопкой своих конспектов, и тыкал ими в надгробие, словно бы ей в лицо.       – Какого чёрта? Почему ты вбила мне в голову всю эту чушь? Видишь, что здесь написано? Я ни для кого не опасен. Видишь ты или нет?! – от злости не получалось разжать челюсти, и я шипел сквозь гудящие зубы. Скромная надпись «Василика Агеластос, любимая мать, преданная дочь» отвечала холодным молчанием. Я злился на маму, стыдился своей злости – видит Бог, она дала мне всё возможное и невозможное, как можно быть таким неблагодарным? – а потому истязал сам себя, таскал за волосы, рычал и плевался, неспособный достучаться до Рая.       В тот день я отправился в бар прямо с кладбища. Все доказательные статьи о подконтрольности ВИЧ-а при антиретровирусной терапии тряслись в моём рюкзаке. По пути я зашёл в аптеку, дрожащим голосом попросил продать мне презервативы и бальзам для губ – с моих вот-вот должен был посыпаться песок, до того они пересохли.       От мысли, что сегодня у меня будет первый в жизни секс, сводило живот. Шёл двадцать второй год моей жизни, а я ещё даже не целовался. В голове ворочались сомнения, стоит ли говорить будущей партнёрше, что я болен – отказ отбросил бы меня на десять лет назад, в изгои на окраинах жизни. Но всё-таки я сказал.       Её звали Маделин. У неё были длинные рыжие волосы, уложенные в мелкие кудри, тонкие запястья, на которых, как фужеры за ужином, звенели браслеты, и широчайшая улыбка в пухлой рамке алых губ. Я не видел цвета глаз Маделин, вместо глаз я смотрел на её голый животик, подтягивающийся в такт беззвучному смеху, и видел, как в полутьме он словно светится очаровательным нежным пушком, задерживая на себе непрямые лучи просаленных ламп. Что за ведьма, думалось мне, я влюбился в неё за секунду, упаковка презервативов горела в руке синим пламенем.       Вот она, моя богиня, вышедшая из пены виски и рома, облачённая в укороченный топ и шорты с высокой талией. На её алтарь я нёс свою бестолковую неопытность, самое малостоящее и ценное, что у меня было.       Маделин пила за мой счёт без всякого стеснения, охотно рассказывала о себе и так же охотно задавала вопросы. Я видел, что понравился ей, и она считает меня симпатичным, её подруга оставила нас, бросив напоследок какую-то их женскую ритуальную ерунду, мол, мне пора, дорогая, трахни этого щенка как следует.       Мы ушли из бара «Ракушка» за полночь. Когда её точёная нога переступала порог, она заклинательно, со своей звонкой широкой улыбкой произнесла:       – Будь со мной честным, молодой-медбрат-Тобиас-Агеластос, есть ли что-то такое, о чём мне следует знать?       – Да. – Покаялся я. – У меня ВИЧ. Так что я…       – Ого, – улыбка слетела с её губ в мгновение ока. Она обняла себя за плечи, словно ей стало холодно или словно она хотела себя защитить.       – Но, слушай, я не опасен для тебя. – Мне хотелось сделать шаг навстречу, однако прежде должно было прозвучать приглашение. Тогда я рискнул пошутить, опасаясь, что Маделин не оценит шутки: – И это не из-за наркотиков или проституции – всё в прошлом.       Она оценила грустным смешком.       – Это моя мать. Она узнала, что больна, когда я уже был на пороге. В общем, это с рождения. Но я прохожу антиретровирусную терапию, так что заразиться можно только через незащищённый секс. И то не факт.       – Знаешь, я всё равно хотела придумать какую-нибудь отмазку, чтобы не лезть в постель, – Маделин пожала загорелыми плечами, но в напускной непринуждённости звучала фальшь. Она отдалась бы мне даже на заднем сиденье автомобиля. – Что ж, это хороший повод притормозить. Хочешь сходить к городскому озеру? Побудем немного бестолковыми подростками, которым ещё рано трахаться. Окей?       Я готов был идти за ней хоть на край света.       Сначала Маделин опасалась касаться меня, но, когда мы присели на влажный песок, пахнущий тиной, я достал из рюкзака свои конспекты и стал рассказывать всё, что знал, пока она не заткнула меня поцелуем. «Этого вполне достаточно,» – вытанцовывали её губы поверх моих. Мы целовались на грязном убогом берегу, и от тактильного пира член наливался свинцом. Когда я пришёл домой, то обнаружил, что спустил прямо в штаны от одного запаха её пропитанной солнцем кожи.       Мы виделись через день. Она улыбалась, смеялась, пару раз плакала у меня на плече, когда мы смотрели поганые мелодрамы в авто-кинотеатре; она прижималась щекой к моей шее и целовала мне пальцы, позволяла трогать себя где угодно, но я так и не посмел двинуть руку дальше пояса джинсов или поднять коротенький подол юбки. Как при том шаге из бара ей навстречу, мне нужно было приглашение. Приглашения не было.       Мы виделись раз в неделю. Маделин уставала на работе – детсадовцы изматывали её душу, она раздражалась, когда замечала моё неровное дыхание и палатку на месте ширинки, перестала оставаться на ночь, говорила, что лучше спится одной.       Мы виделись два раза в месяц. А потом мой телефон оказался в чёрном списке, и когда я, дурак-дураком, караулил её у детского сада вечером, Маделин, не поднимая рыжей головы, ушла в другую сторону от своего дома, стараясь не стучать каблуками по тротуару. Но каждый её шаг звучал как шаг патологоанатома в морге – чётко, громко, будто мир вокруг мёртв и нечему поглотить этот холодный стук.       Моё сердце было разбито. Несколько ночей подряд я корчился на полу спальни от чудовищной боли, как будто мне переломали рёбра или перекрутило лёгкие. Я ненавидел сначала себя, потом её, потом нас обоих, я захлёбывался слезами и не хотел принимать таблетки, а потом пил и заедал обезболивающим, выписанным от мигреней, словно мигрень была равноценна моей невидимой ране. Все песни о неразделённой любви обрели неизвестный прежде смысл – я умирал, согласный с каждым словом про боль от битого стекла в груди.       Смешно вспоминать, какой грандиозной казалась моя трагедия. Прошли пара месяцев, за ними – пара лет, имя Маделин осталось тоскливым воспоминанием, как Энни, как мама, как Энди и Майк. Я слегка опасался девушек, а потому решил попробовать себя по ту сторону баррикад.       Ещё в сопливый двадцатник я открыл для себя гей-порно. Всё как с любым начинанием: любопытство перерастает в страх, страх оборачивается рутиной. Тогда я быстро провёл черту – дрочить можно на что угодно, главное не претворять в жизнь. Но когда во мне появились силы любить, я не смог отдать своё едва зажившее сердце на растерзание женщине.       Потом оказалось, что и мужчине не смог.       Гей-клубы – все до единого – пахли синтетическими благовониями, чтобы хоть как-то прикрыть сладковатый запах наркотических солей и мочи из туалетов. Здесь были и подкачанные «альфа-самцы», сошедшие из вкладок с самым посредственным порно на свете, и пузатые папики с купюрами по сотке наготове, и тонкие-звонкие мальчишки, едва сменившие младенческие пух на хоть какое-то подобие щетины, и те, с кем можно было поговорить. Как только охранник дал добро зайти, перед этим особенно тщательно обыскав задние карманы моих джинсов сжатием огромных ладоней, я задумался, к кому же отношусь сам. Наверное, к желторотым пацанам – несколько раз меня перепутали с местным официантом, потребовав «Куба Либре».       За время исследования границ собственной бисексуальности получилось завязать пару непринуждённых разговоров, несколько раз обменяться телефонами и получить парочку тесных, потных объятий, от которых мне кружило голову и тошнило одновременно. Один раз меня пригласили в туалет, но вместо туалета я, поджав хвост, бросился к выходу. Я почти оставил попытки найти кого-то близкого по духу в настолько разнузданных местах, а потом, прямо из прошлого, выплыл Майк.       Майк объявился в клубе «Дождь».       – Какого хрена ты тут делаешь, Агеластос? – воскликнул он с обворожительной улыбкой. От вида знакомого лица мне стало стыдно, волнительно и радостно – словно Маделин опять впервые стояла передо мной в своей домашней футболке (и только). – Потому ты от нас всё детство нос воротил, а? Боялся, мы тебя зачморим?       – Вроде того, – ответил я, пожимая протянутую руку. Майкл с силой стиснул её, а я уже подумал, что точно так же он может стиснуть моё бедро, когда поставит раком в туалете.       Из долговязого заморыша, готового жрать землю на спор, Майк превратился в молодого Джуда Лоу. Он, высокий стройный мужчина, был одет скромно, со вкусом, в глазах плясали чертята слабого хмеля, водящие хороводы вокруг его всеобъемлющего веселья. Мне казалось, если Майк сейчас выйдет из помещения, весь «Дождь» утонет в темноте.       – Не стесняйся, здесь все свои, – сказал он мне и жестом пригласил присоединиться к его компании. Я не запомнил ни лиц, ни имён ещё двух парней и одной девушки, всё моё внимание утекало в чёрные дыры счастливых глаз, излучающих радость. Майк спрашивал меня про учёбу, про жизнь, про наглухо сокрытое от чужих глаз детство, а я спрашивал его про Энни.       – Я ведь видел, как ты её целовал, – твердил я ему. – Видел из окна напротив.       – Брось, мне было тринадцать! – отмахнулся он и опрокинул шот. – Энни была завидной невестой. Пацаны локти кусали, когда видели меня с ней, а я тёк от их уважения.       – Ты уже тогда знал, что ты?..       – Нет, тогда не знал. Честно сказать, по детству не думаешь о таком. Все цепляют девчонок – ты тоже цепляешь, а то сидишь, как лох, жизнь мимо идёт. Я только лет в семнадцать заметил, как хороша задница Сеймура в летних шортах, никакой девчонке не сравниться. Без обид! Ну а ты? Видать, рано осознал?       – Я играю на оба фронта. С недавних пор.       – И как? Много с кем успел сыграть? – Майк заговорщически подмигнул мне. Я растерялся и ответил сдавленным смехом:       – Пока изучаю правила.       – Теория вместо практики, я тебя понял! – он снова опрокинул шот. – Главное – будь осторожен, Тоби. И не ищи приключений на задницу по клубам, окей? Здесь можно хорошо повеселиться, подхватить кого-нибудь на одну ночь, а вместе с ним хламидий в придачу или ещё чего интереснее. Хочешь выпить?       – Хочу, – у меня пересохло в горле. Майкл окликнул бармена:       – Эй, сделай парнишке «Космополитен»! Запиши на мой счёт!       Пока я тянул через трубочку сладкий алкогольный цитрус, Майкл убалтывал меня рассказами из жизни. Я тонул в его голосе, хотел взять за руку и увести куда-нибудь подальше, а лучше, чтобы он меня увёл. В ту ночь он дал мне один из самых важных советов:       – Тоби, дорогой, не оставляй свой бокал без внимания.       – Я не хочу напиваться, а то…       – Нет-нет, я не о том. У некоторых пидорасов ни стыда, ни совести. Ты тут новенький, лакомый кусок. Если не хочешь оказаться без сознания, штанов и денег, зато с дырой в заднице за помойкой, то следи за тем, что пьёшь. Окей?       Не знаю, может, это из-за недотраха или из-за отсутствия отца в жизни, но от строгого голоса Майка и его заботы у меня руки тряслись.       К сожалению, оценить значимость совета удалось на следующее же утро. Мы распрощались с ним перед рассветом, обменялись номерами, а на прощанье он обнял меня за плечи как младшего брата или старого друга, так что мой нос уткнулся ему в кадык, и я ощутил запах недешёвого парфюма. После рассвета полиция собирала всех присутствующих накануне ночью – за мусорным баком был найден труп изнасилованного девятнадцатилетного Джонатана Эбила. В крови погибшего – алкоголь и наркотик.       Так мы встретились с Майком во второй раз, в полицейском участке. Я держался к нему как можно ближе и думал – это мог быть я. Это я мог бы лежать там, жалкий, грязный и опороченный.       – Спасибо, – шептал я Майку, а он гладил меня по волосам. – Спасибо, спасибо, спасибо.       Он проводил меня домой, он выслушал тираду о том, что я скрывал от целого мира, он сказал, что у него есть пара ВИЧ-положительных друзей и его это не пугает. Я цвёл, я плыл, весь мир казался сладким туманом, как будто вместо воздуха кругом стоял конопляный дым. Мы переписывались дни напролёт, время, проведённое с ним, стало месторождением поддержки для меня, я летел к нему на встречи и, умирающий, полз в свою конуру обратно, а когда в очередной раз он провожал меня до дома, я уже без капли стеснения прижался к его груди:       – Как мне нравится запах твоих духов.       – Спасибо. Их подарил мне мой парень.       В груди взорвалась разрывная граната. Взорвалась и разнесла в клочья всё, что было связано с Майклом; воспоминания о том вечере похожи на безжизненную пустыню, раскинувшуюся после ядерной войны. Чернота. Пустота, кровоточащая и саднящая. До сих пор я не помню, что ответил ему, и ответил ли вообще хоть что-то. После его слов – «Их подарил мне мой парень» – белый шум, как на экране телевизора, отключённого от спутникового вещания. Сделал ли я что-то стыдное или жалкое? Или держал удар как настоящий мужчина? Не знаю и знать не хочу.       Сейчас мне, опять-таки, смешно вспоминать, как рушился мой мир из-за юношеской влюблённости, пылкой и краткой, словно фейерверк в праздники. Я влюблялся так, будто ловил попутку, добирался своими влюблённостями из пункта А в пункт Б, и в пункте Б всегда было невыносимо, зато я чувствовал себя сильным как никогда.       Дважды, трижды, четырежды я собирал себя по кускам и думал, что не добрался бы даже досюда, если б остался тем ничтожным затюканным мальчиком с трясущимися коленками. Наверное, это была гордость – неописуемо сладкое и болезненное чувство жизни, кипящей в моих сосудах.       Попутки привели меня к диплому медбрата (конечно, не самого именитого колледжа города, но ведь и не самого паршивого), к подработке официантом, чтобы оплатить долги перед страной, неродной по крови, к парочке друзей – Эмилии, Альберту, Дереку – и… донорскому центру. Нет, забор крови я не производил (хотя, будучи на терапии, мог бы), только заполнял опросники для доноров, подготавливал оборудование и оказывал первую помощь, если кто-то переоценивал собственное бесстрашие перед иглами. Я был гол, как сокол – пришлось съехать с прежней квартиры, в которой прошли мои омрачённое вирусом детство и несчастная юность, зато удалось – самому, в единоличное пользование – арендовать крохотную студию близко к изуродованному граффити гетто. Да, унитаз упирался в холодильник, а вместо кровати в углу стояла крохотная софа с дай Бог двумя сантиметрами поролона поверх фанеры, но в моём бюджете наконец-то конец встретился с концом. Таких, как я, кругом были тысячи: жалкие вчерашние студенты, полные сил и лишённые средств. Из этих тысяч меня выделял только пузырёк с таблетками, притороченный к связке ключей, а кому-то было и того хуже. Например, Дереку, который по десять раз в день мерил сахар в крови и после еды колол инсулин в худосочную складку живота. Это ли не счастье? Может, и нет. По крайней мере было очень близко к нему.       Я закрыл лицо руками в бестолковой попытке спрятать слёзы. Было бы от кого. Как же так вышло, что теперь вокруг мучительно пусто? Так пусто, что тиканье часов со стены грохочет похоронным колоколом.       Меня зовут Тобиас Агеластос. В начале осени мне исполнилось бы двадцать восемь, но до осени я не доживу. У меня СПИД и долги больше полутора миллиона долларов. У меня нет страховки. У меня нет друзей. У меня нет гражданства. Таблетки, которые столько лет берегли меня от смерти, ещё полтора года назад стали мне не по карману. В один миг всё рухнуло карточным домиком, потому что я был слишком беспечным, потому что я потерял бдительность, потому что решил, что исцелён от неисцеляемого. И вот смерть здоровается со мной за руку. Все непрожитые годы уносятся из моего тела вместе с горячечным сбитым дыханием, все бестолковые цели, которые я ставил перед собой, наполняются небывалым смыслом и теряют его в одночасье – толку-то горевать, что покидаешь этот мир в одиночестве, если через день-другой горевать уже будет некому?       Я перевернулся на другой бок. Внутренние органы разболтались и теперь давили всем своим весом друг на друга; как будто булыжники в слизистой оболочке грохотали внутри ослабшего тела. Точнее внутри того, что от него осталось – почти пятнадцать кило канули в Лету. Я лежал, жалел свою угасающую жизнь и плакал, как маленький ребёнок, с соплями, с слюной, текущей с уголка потрескавшихся губ.       «Мне нужно ещё,» – высветилось на экране телефона. Снова писал мой дорогой А – так именовался этот загадочный мужик, когда я встречался с ним на окраинах города для грязных дел. «Завтра там же. Столько же.»       «Извини, А, – напечатал я, не в силах поднять телефон. – Ищи другого курьера. Завтра я стану лежачим. А к концу недели испущу дух. СПИД меня доконал.»       Рыдания накатили новой волной. Я выл так, что соседи стучали по батарее с требованием «пристрелить эту проклятую псину», скулил и гладил себя по волосам, словно надеялся утешить, словно это было возможно. На секунды во мне просыпалось всепоглощающее равнодушие – проблеск смирения, не иначе, а потом боль и горе подкатывали опять, и я снова визжал, сжимаясь в комок, будто смерть не заметит меня, если хорошенько спрятаться. Но я плакал в её объятиях.       «Хочешь жить?» – снова загорелось на экране. Я закричал во всё горло, пока голос и слёзы не иссякли до самого конца.       «Хочу. Хочу. Очень хочу.»       «Значит, будешь.»