Порфирия

      Я знал о нём только первую букву имени. Ей А подписывался, когда присылал сообщения с разных сотовых номеров, чтобы раздобыть «ещё, столько же» (прямо вот так, никогда не уточняя, чего именно). Мы встречались с ним с завидной регулярностью вот уже около года, но в сумме дай бог наскребётся хотя бы пятнадцать минут нашего очного знакомства. Я был для него курьером, он был моим наёмщиком.       Встречи были краткими, немногословными и, что удивительно, крайне галантными. А вежливо здоровался со мной, принимал товар, рассчитывался пухлой пачкой наличных, в которой почти сотня оставалась на чай, после чего прощался и желал доброй ночи. Его глаза были скрыты тёмными очками, фигура – потрёпанной косухой поверх толстовки, на голову он набрасывал капюшон, но из-под него всё-таки выбивались один-два волнистых локона. Этот мужчина выглядел как рокер старой школы, а потому не вызывал у прохожих особого интереса; забытые богом клоповники – привычная среда обитания таких, как он. Я узнавал А по силуэту – он держался почти естественно, с лёгким нетерпением в жестах, словно мы улаживали бюрократические формальности, а не торговали на чёрном рынке.       Пускай мой покупатель и выглядел как любитель закинуться коксом перед отвязной вечеринкой, его интересовал товар, который достать гораздо сложнее, чем наркотики. Я продавал ему кровь. Прямо в контейнерах по 450 миллилитров, в количестве четырёх штук каждые полтора-два месяца.       Пользоваться общественным транспортом при перевозке настолько ценного груза – себе дороже; упаси вас господь попасть на внеплановый обыск работников метро с полутора литрами крови в рюкзаке. Таксистов же я избегал по причине дороговизны (даже щедрые чаевые мало спасали меня от надвигающегося финансового краха). Потому приходилось с невозмутимым видом гулять пешком через полгорода.       В непринуждённом виде мне не было равных. О моём грязном секрете не знали даже друзья с работы, хотя несколько раз я имел наглость просить кого-то из них меня проводить до половины пути, чтоб веселее было. У меня ни один мускул на лице не дрожал, пока мои почки звенели от холода из-за нескольких килограммов льда, плотно прилегающих к спине в течение нескольких часов.       Я упаковывал кровь в непрозрачный пластиковый пакет, чтоб уберечь рюкзак от талой воды, закидывал сверху грязную после смены форму, надевал наушники и отправлялся на приятную прогулку длительностью в минимум полтора часа – А назначал встречи в непредсказуемо разных местах, и топать пёхом до некоторых из них приходилось целую вечность.       Пускай сердце замирало у меня в груди на все эти «минимум полтора часа/вечность», а любой намёк на полицейскую форму вызывал волну паники, жаловаться не приходилось. В те времена я нуждался в деньгах так отчаянно, что мысль об эскорте прилетала в голову с еженедельной регулярностью.       Это теперь наплевать, сколько нулей у моих задолженностей. По карманам дай бог наскребётся десятка, и ту не знаю, на что потратить – кусок в горло не лезет последние две недели. Но тогда выбраться из этой ямы было делом чести, делом всей жизни. Я думал, что по-настоящему заживу, когда расквитаюсь с долгами, когда, наконец, сделаю шаг прочь из чёрной полосы, перечёркивающей всё, чего я смог добиться, и бился дальше, как рыба в сети, изо всех своих сил. Потому и взялся за эту халтуру. Я не гордился собой, но думал, что «кровавый бизнес» всяко лучше, чем толкать героин полумёртвым подросткам или продавать свою задницу по обоссанным туалетам города. Хотя, наверное, всё же гордился. Тем, что не пал ещё ниже.       Не знаю, кто, а главное для каких нужд покупает кровь. У нас было три постоянных клиента (А – один из них) и около десяти одноразовых – такие приходят единожды в год, никогда не возвращаясь после.       Покупатели в своём большинстве выглядели совершенно нормально – ни тебе бегающих глазок, ни следов болезни на коже, ни признаков поехавшей крыши, одежда зачастую с иголочки, а порой на чьём-нибудь запястье можно увидеть роллекс, застенчиво выглядывающий из-под манжета рубашки. Если встретишь такого типа в автобусе, то взгляд не задержится, а некоторых и вовсе в автобусах не встретишь – такие ездят на личном транспорте не ниже F-класса.       Они все выглядели как обычные люди. Это пугало меня больше всего. Сколько отбитых на всю голову чертей снуют повсюду в поисках крови, спермы, почек или ещё какой-нибудь части человеческого тела. Здорового человеческого тела.       Наверное, только гарантия здоровья наших доноров берегла город от бессчётного количества незаконных пунктов сдачи крови на дому в антисанитарных условиях – а такие, поверьте мне на слово, существуют. Эмили рассказывала мне всё без утайки, когда посвящала в бизнес.       Она рассказала о том, как до сих пор, прямо у нас под носом, продают людей в рабство, о педофильном бизнесе при провинциальных детских приютах, безбожно богатых стариках, жаждущих экстремальной экзотики (например, стейка из человеческого бедра). В стране, где ты можешь ограничить свою жизнь комнатой, при этом пожиная все плоды современной цивилизации, человек до сих пор является товаром. И речь не о гетто, рядом с которым я доживаю свои спидозные дни.       Это нечто гораздо более тёмное; человеческая гнусь, беспочвенная жадность, изуверски искалеченная мораль, если от морали осталось ещё хоть что-нибудь. Люди в Африке охотятся на альбиносов в надежде сделать из них талисман на удачу, оберег от злых духов, защитить себя ценой жизни другого; здесь, в Америке и Европе, люди охотятся на людей, на детей, на животных, потому что обыкновенная жизнь пресытила их.       Скука, как неизбежный результат доступности любых благ, превратила белого человека в чудовище. Там, где совершаются самые крупные брокерские сделки, бесконечно голодной Скуке поставлен невидимый алтарь, и на этом алтаре корчатся тысячи беззащитных жертв. Поэтому в один прекрасный день я перестал задавать вопросы. Правду говорят, меньше знаешь – крепче спишь.       Из центра выносилось не больше десяти контейнеров крови в месяц. По сути мы ничего не крали – люди, чья кровь попадала на рынок, проходили мимо кассы. Я попросту удалял их из базы, имея к ней непосредственный доступ, вытаскивал заполненные ими анкеты из общей стопки, а потом уничтожал или прилагал к их контейнеру, если того требовал покупатель. Потому что покупатели порой требовали очень забавных вещей.       Даже расходники у нас с Эмили были свои, центр не нёс ровным счётом никаких убытков. Я пытался успокоить себя мыслью, что до сих пор никто не пострадал от нашей скромной подработки. Ну, а о том, что этот бесконечно ценный ресурс, это рубиновое золото могло спасти чьи-то жизни, я старался не думать вовсе. Если думать о таком, то никогда не выберешься из долговой ямы.       Доноров-мимо-кассы Эмили называла «дойными коровами» или «телятками», отчего у меня волосы вставали дыбом. Это была резкая, рано постаревшая женщина тридцати лет от роду. У неё был прокуренный голос, больше напоминающий едва сломавшийся скрип подростка, короткая стрижка «под лесбиянку», как она сама выражалась на этот счёт, и мешки под глазами, в которые можно было упаковать по трупу.       Я (с восхищением) считал Эмили привлекательной сукой; она считала меня очаровательным дураком. Возможно, у нас могло что-нибудь получиться, особенно теперь, когда через месяц от моего тела не останется и следа, но ей было не до романов с недоносками вроде меня. На шее Эмили болтались шестеро ребятишек, и лишь четверо из них были её детьми.       – Можно ласты склеить, если пытаться жить на одну зарплату. Верно я говорю, пусси-бой?       – Верно, – соглашался я, заталкивая контейнеры в рюкзак. Такие разговоры были у нас чем-то вроде причастия. Мы чувствовали себя хоть немного оправданными, когда произносили вслух, почему вообще на это пошли.       Деньги, деньги, деньги. Они – квинтэссенция жизни. Причина и результат любого действия. Как я уже тысячи раз повторился, от денег зависела моя жизнь.       В кровавом бизнесе я оказался полтора года назад. С момента Самого Ужасного Дня, равно как и с момента, когда меня уволили из штата медбратьев, прошла пара месяцев. Тогда мне ещё было невдомёк, почему все окружные больницы отказали мне в трудоустройстве (я попал всего на два собеседования, где у главврачей на лице сияло кислое «мы вам перезвоним»), и тогда донорский центр пригрел меня снова. Думаю, из жалости или чувства вины. Так я пополнил ряды помощника администраторов и санитаров на полставки, не успев выплатить кредит за обучение в медицинском колледже.       Вместо приличной суммы из четырёх цифр, которую я прилежно копил последние три года, при этом умудряясь платить этот долбаный грабительский кредит, мой банковский счёт смотрел на меня глазом-нулём. Сотрудники банка, точно так же, как я, взиравшие на этот тоскливый ноль, по какой-то нелепой причине продолжали свои ежемесячные звонки.       – Мистер Агеластос, напоминаем Вам, что через два дня с Вас будет взыскан платёж по кредиту на сумму тысяча двести долларов.       – Вы же видите, что этих денег у меня нет.       – Нам очень жаль, однако согласно условиям кредита данную сумму необходимо будет зачислить на Ваш банковский счёт для списания в течение двух дней.       «Нам очень жаль, но на самом деле кристаллически насрать».       Из-за последствий Самого Ужасного Дня, из-за стечения тысячи обстоятельств, из-за собственных страхов, усталости, глупости, я оказался загнан в угол.       Таблетки стали не по карману. До Самого Страшного Дня никто, включая моих работодателей, даже не подозревал, что я ВИЧ-положителен. Неслыханной глупостью было бы разболтать о своём недуге, работая почти напрямую с кровью – меня уволили бы в два счёта, причиной указав какую-нибудь ерунду, вроде «отличные от компании ценности». Вы можете принести хоть десять тысяч доказательных статей своему начальству – оно даже может войти в положение – но всё равно найдётся туповатый коллега, который возомнит, что ты угрожаешь его здоровью.       Какими бы семимильными шагами медицина ни шла вперёд, ВИЧ до сих пор остаётся грязной болезнью, стигмой на теле человека низшего сорта. Может, в развитых городах дело обстоит иначе, но здесь, в Редтоле, в комплекте с вирусом ты получаешь приписанные тебе распутность и безнравственность, а люди, которые вместе с тобой конспектировали действие препаратов, сдерживающих ВИЧ, избегают касаться твоей кожи. Потому что внушенные опасения гораздо сильнее научных изысканий.       По этой же причине я упирался вставать на учёт в СПИД-центр – если кто-то застукает меня в его дверях, мне ни за что не отвертеться. Однако, когда я смог просунуть голову в дыру в своём кошельке, СПИД-центр стал последней надеждой. А заодно последним крахом.       Мои препараты производились в штате на другом конце страны. Поставки были регулярными, но всё-таки приоритеты министерства здравоохранения не играли мне на руку. Пускай всю сознательную жизнь я прожил в моей ненаглядной свободной Америке, паспорт у меня был красный, с греческим крестом в центре. И спасать греков от СПИДа за «спасибо» и обаятельную улыбку очередь не выстраивалась.       Мне нужна была тридцать одна таблетка «Абакавира» в месяц. Однако бесплатно, по виду на жительство, я получал сначала двадцать пять, затем двадцать, затем пятнадцать штук, что выглядело не иначе, как издевательством.       – От этого зависит моя жизнь. Вы понимаете? Вы должны понимать. – Говорил я севшим голосом фармацевту, а она с сожалением смотрел на моё бледнеющее лицо. Что она могла сделать?       – Я понимаю, но транспортные компании на западе опять бастуют. Поставки сократились.       И я уходил домой с пятнадцатью таблетками, платёжкой на тысячу двести долларов и упавшем сердцем.       Вирусная нагрузка в моей крови напрямую зависела от регулярности приёма таблеток. Эффективность самого препарата зависела ровно от того же. И под «эффективностью» я подразумеваю общую способность вируса в крови отвечать на терапию в дальнейшем. То есть, каждый пропуск таблетки приравнивался выстрелу себе в колено – чем более непостоянным я был в лечении, тем активнее ВИЧ вырабатывал иммунитет к препарату. Я рыл себе могилу попытками перебиться без терапии. И вот я в ней лежу. Потому что поставил свою бестолковую честь выше собственной жизни.       Эмили подобрала меня по доброте душевной – она может сколько угодно открещиваться, что доброту забыла вместе с детскими сказками про дружбу и радугу, но у неё попросту не было больше причин делить свой приватизированный доход ещё с кем-то. Да и сказки, готов поспорить, она помнила наизусть – удел любой многодетной матери.       Спустя неделю как я примерил на себя бремя санитара, что-то внутри надломилось. Я остался почти один в центре, надраил больнично-белую плитку до блеска, вылизал все мусорки и привёл кабинеты в порядок, потом спустился в раздевалку для персонала, снял с себя бледно-зелёную рубашку и разрыдался. Слёз не было, они будто текли вовнутрь, закупорив собой горло, и потому я лишь всхлипывал, привалившись спиной к шкафчикам с личными вещами сотрудников. Помню, как внутри всё горело и дрожало, словно кто-то подсоединил медные провода к внутренностям и пустил ток.       Понимаете, я ведь учился на медика. Я посвятил этому львиную долю своей жизни, обнаружил спасение от затворничества, обнаружил, что могу и готов любить, я, чёрт подери, не успел ещё даже отдать долбаный кредит за это сраное обучение, и вдруг все двери в медицину передо мной закрылись. Осталась крохотная дверка, похожая на дверь для домашних питомцев, – дверь в санитары. Сколько сил, времени, денег было потрачено впустую. Сколько надежд разбилось насмерть.       В тот день состоялись похороны меня, как медбрата. Потому горе моё было безутешно, и я не мог успокоиться, даже когда Эмили пришла проверить, что за зверь скулит в мужской раздевалке.       – Ого. А я-то думаю, то ли плачет кто, то ли дрочит.       Я не смог ничего ей ответить и взять себя в руки тоже не смог.       – Хочешь ликёра? – спросила она, нисколько не меняясь в лице, и достала из-за пазухи крохотный пузырёк. – Амаретто, миндальный. Я его в кофе добавляю, чтоб упаси господь не дыхнуть кому перегаром в лицо. Здорово поднимает настроение.       Она поднесла бутылёк к моим губам и дала отпить, словно была священником, потчующим меня кровью Иисуса, или матерью, скармливающей лекарство неразумному и доверчивому дитя.       Мне случалось пробовать коктейли и мороженое с Амаретто, когда мы ещё общались с Майклом. Он шутил, что быть голубым – дорогое удовольствие, потому частенько угощал меня, если мы выбирались куда-то вдвоём или в компании. Так вот то, что пила Эмили, больше походило на тридцатиградусный спирт, смешанный один к одному с миндальным сиропом. Мне обожгло горло, плач споткнулся об спазм глотательных мышц.       – Легче?       – Ни хрена не легче.       – Зато дали накатить бесплатно. Что это, если не удача?       Она хрипло засмеялась и предложила выйти – в центре нельзя было закурить.       Светил жёлтый уличный фонарь, ночь смотрела на нас скошенным глазом месяца. Эмили курила тонкую сигарету, облокотившись об облицованную огромной плиткой стену здания, я сморкался в грязную после смены форму.       – Есть у меня одна работёнка, Агеластос...       – Давай обойдёмся без подачек, – сразу отрезал я гнусавым после рыданий голосом. – Никакая «работёнка» меня уже не спасёт. Надо было поступать на миллиардера, а я, дурак, пошёл в мед.       – Четыреста долларов за вечер тоже подачка?       – Если ты имеешь в виду…       – Нет, не проституция.       Я заткнулся и посмотрел на бывшую коллегу уже другими глазами.       – Вот-вот, нечего морду воротить раньше времени. Теперь интересно стало?       – Смотря что мне придётся сделать за эти четыреста долларов.       – Побыть курьером.       – Если ты говоришь о…       – Нет, никаких наркотиков. Но груз своеобразный, не каждый согласится.       – Не тяни кота за хвост.       – Я говорю о крови.       – Ты воруешь кровь из банка?!       – С ума сошёл? Включи голову. – Она скривила рот, поражаясь моей недогадливости. – Как будто не ты теперь с отчётами трахаешься. Попробуй вынеси то, что сдали. Если хочешь толкнуть кровь, то человек изначально должен идти мимо всех докладных и бланков.       – Но… кому толкнуть? Кто покупает? Ещё и нелегально.       – А вот это меня не касается. Всякие люди бывают.       – Ты не думала, что эта кровь идёт на какое-нибудь грязное дело?       – Включай башку, Тоби. Как и кому может навредить совершенно чистая, здоровая человеческая кровь?       У Эмили дрогнули губы, словно она хотела сказать что-то ещё, и она стыдливо отвела взгляд. «Чай, не твою продаём,» – вот что осталось несказанным.       – Все эти тайные операции не по моей части, Эмили.       – Вся твоя тайная операция – доставить контейнеры туда, куда я скажу. И быть осторожным. На этом всё.       – Звучит заманчиво, но я пас.       – Как хочешь. Главное запомни, что если ты меня сдашь, малыш, то однажды утром проснёшься с прикуривателем под яйцами, – она тонкой струйкой выдохнула дым мне в губы, и от этого у меня закружилась голова – кровь отлила от мозга, чтобы прилить к другим местам.       На следующий день с моего счёта снялись все существующие на нём средства. Банк не прислал никакого уведомления, просто забрал, что мог. Я обнаружил это в магазине, когда покупал поллитровку молока и десяток яиц. Мне в спину дышали злобные гружённые тонной продовольствия тётки, нервно комкая в потных кулаках купоны на скидку; длиннющая очередь встала, потому что я, желторотый болван, никак не мог расплатиться за свои сраные крохи – банковский терминал озлобленно пищал на меня.       – Ой, компьютер говорит: «недостаточно средств»… – растерянно обронила кассирша. – Попробуете другую карту?       – Нет, – вымолвил я, едва дыша от стыда и злости. Я вышел из магазинчика ни с чем, и внутри меня развернулся природный катаклизм. Как сейчас помню: пустой желудок, дрожащие колени, зубы скрипят, будто несмазанная дверь, а перед глазами алая пелена.       В тот день я окончательно осознал, что в мире нет справедливости, а вселенной глубоко наплевать, счастлив я или нет. И все испытания, что выпали на мою долю, не больше, чем череда крохотных совпадений, потому что вселенная срать хотела, кому именно их посылать. Мне не воздастся за все тяготы и лишения. Я один на этой тропе войны. Меня некому защитить. И никто меня не спасёт. Ни Бог, ни государство, ни чиновники, ни фармацевты. Я – одинокий, ничтожный, никому не нужный человек, и до меня никому нет дела. И нас таких семь миллиардов.       Трясущимися пальцами я набрал номер Эмили.       – Чего надо?       – Я согласен.       А был моим третьим клиентом. Когда мы встретились во второй раз, через два месяца, он велел оставить ему номер телефона:       – Хочу быть как можно дальше от поставщика, – сказал он. – Как и вам, проблемы мне не нужны.       Чёрт бы меня побрал, но мой изголодавшийся по человеческому теплу мозг воспринял его пожелание как подкат, поэтому я согласился. Наверное, последнее, что мне стоило делать – это становиться буфером между покупателем и продавцом, но сделанного не воротишь. Да и какая уже, к хренам собачьим, разница?       Каждый месяц я получал наличными от четырёхсот до полутора тысяч (признаться, такое было лишь однажды) долларов. Нажива зависела от количества доставок и щедрости покупателей, но без куска хлеба чёрный рынок меня не оставлял. Немыслимые деньги, не облагаемые налогом! Однако даже их не хватало, чтобы латать дыры в моих карманах. Есть ресурсы куда ценнее денег, и я понял это слишком поздно. Деньги можно заработать бессчётным множеством способов, можно опуститься ниже плинтуса ради них, разбиться в лепёшку, продать собственную жизнь. Но упущенное время никогда уже не вернёшь.       Только спустя почти три месяца получилось выкроить заначку из бюджета, чтоб докупить «Абакавир» к тем смехотворным пятнадцати таблеткам, которые давала мне ненаглядная Америка. Не знаю, на что я надеялся, нарушая главный принцип, основу основ антиретровирусной терапии – постоянство и обязательность. Наверное, как и все, до последнего верил, что мне повезёт. В очередной раз мой полуразвалившийся, охваченный огнём трамвайчик под название «Жизнь» встал на рельсы, и я забыл, как злился на безразличие космоса к моим дурацким проблемам. Я попросту до последнего верил в лучшее, а когда в начале промозглой весны со мной случился долгий, не проходящий влажный кашель, до последнего, почти религиозно верил в Святой Бронхит. Даже когда пульмонолог огорошил меня результатами бак-посева, всё равно продолжал верить.       – Мистер Агеластос… – молодой коротко стриженный врач в очках с тонкой оправой виновато смотрел на меня. – Это не бронхит.       – Пневмония? – спросил я лающим голосом.       – Да. Пневмония. – Согласился он и тихо добавил: – Пневмоцистная пневмония.       – Быть не может, – я улыбнулся, не зная, как ещё защититься от этих слов. Врач боялся двинуться, словно стоял перед бешеной бездомной собакой, готовой броситься за неосторожный жест. Ему было страшно. Возможно, страшнее, чем мне, потому что в тот день я ещё надеялся на лучшее.       – Мистер Агеластос…       – Нет, это должно быть просто бронхит. Вы слышали кашель? Он ведь бронхиальный…       – Мистер Агеластос, у меня есть основания предполагать у Вас СПИД.       От СПИДа умерла моя мать. Она до последнего отгоняла меня, уже способного ей помочь – боялась, что синдром передастся воздушно-капельным путём. Я помню, как страшно она хрипела, просила тише дышать из-за чудовищных головных болей, как вес уходил из её тела, словно растворялся прямо на костях. Сотни тысяч раз моя рука тянулась к телефону, чтобы позвонить в скорую, но сотни тысяч раз она, едва почувствовав моё намерение, кричала через весь дом:       – Только попробуй, Тоби! Только попробуй сдать меня белым халатам, я никогда, никогда, никогда тебя не прощу!       Однако я всё-таки сдал. С мамой случился припадок сродни эпилептическому, и она не могла меня остановить. Попробуй что-нибудь сказать, когда мышцы лица одеревенели, разинув челюсти до предела.       Врачи ворвались в квартиру как пожарные в тлеющее здание, они кричали, задавали вопросы, но я был слишком напуган, и в конце концов на меня махнули рукой. В последний раз я видел маму живой, когда она была пристёгнута к носилкам широченными ремнями, из её рта, больше похожего на провал посреди черепа, обтянутого кожей, лилась пена. Словно её умирающим телом завладел дьявол, который не понимал, как уместить свою мощь в эту обессиленную женщину. В тот год мне исполнилось восемнадцать.       Мне выдали справку о смерти на следующий день. В графе «причина» кто-то написал «криптококковый менингит на фоне синдрома приобретённого иммунодефицита». Я сидел с этой справкой в комнате ожидания и смотрел на далёкий проход в приёмный покой. Казалось, всё это – одно больше недоразумение, и сейчас мама выйдет из этих дверей с сумкой через плечо, а на её лбу будет пружинить кудрявый локон, выбившийся из высокого хвоста. Разумеется, никто не вышел, и вечером я пошёл домой в одиночестве.       Так я и оказался здесь. На дворе май, черёмуха напитывает воздух сладостью, вдоль ограды донорского центра зреют конские каштаны; люди бредут куда-то с улыбками на лице, берут друг друга за руки, признаются в любви. А я умираю от СПИДа.       «Хочешь жить? Значит будешь.»       Он велел мне написать адрес. На секунду я замялся, пока не вспомнил, что июнь начнёт свой отсчёт уже без меня. Кто бы ни приехал, чужое присутствие сделает мою смерть хоть немного менее страшной.       «Если есть обезболивающее, то возьми с собой.»       Я даже усмехнулся. «Если есть». О, чёрт возьми, без трамала я бы умер в агонии ещё месяц назад, на него ушли остатки моих сбережений. Лучшее приобретение этого года; жаль только, опиаты не глушат свербёж за рёбрами.       И что значит это «с собой»? Ха-ха, подумал я, наконец-то назрело свидание. Ты не можешь злоупотребить должностными полномочиями, если человек у тебя в найме умирает.       В положении сидя голова кружилась так, словно я мчался через парк аттракционов на детской карусели; когда я встал, головокружение улеглось, зато лёгкие исторгли из себя огромный сгусток мокроты – чтобы уместить его целиком, понадобился бы хорошего объёма стакан; боль стрельнула из коленей в спину (суставы давно уже были ни к чёрту), из спины в шею, оттуда в голову, где погасла, как сигнальный огонь. Больше мне её ждать не придётся. Боли больше не будет. Мой последний враг – бессилие, всеобъемлющее и непобедимое.       Сначала мне и впрямь хотелось взять только трамал, распихать по карманам, да будь что будет. Однако потом – чёрт его знает почему – стало стыдно представать перед мужчиной, который когда-то просил мой номер (плевать, что для нелегальщины), в пятидневной футболке, пятнадцать раз мокрой от пота. В поисках свежей одежды я, как глубокий старик, едва переставлял ноги, при этом стараясь не смотреть в отражающие поверхности – из них выпрыгивало обглоданное до костей чудовище с всклокоченными волосами на голове.       Я нашёл пыльную, но чистую кофту с надписью «forever young», которую не носил вот уже года полтора, и белую рубашку, которую, аккуратно сложив, упаковал в рюкзак. Главное не забыть, сказать, чтоб кремировали в ней, если до морга хоть что-то доедет. Сохраню остатки достоинства перед патологоанатомом и санитарами морга.       Вместо дверного звонка А прислал смс: «Открывай». Дом, в котором я снимал студию, был возведён из гипсокартона и канцелярского клея – соседи прослушивались на несколько квартир во все стороны, и никаких шагов я не услышал. Тем не менее, непредусмотрительно оставив рюкзак рядом с софой, я пошёл открывать.       В дверном глазке чернел давно знакомый силуэт. Накатила тошнота от мысли, в каком виде меня увидит человек, даже имя которого мне неизвестно – стыд, стыд, стыд. Но я затолкал его обратно в глотку и повернул замок.       Он был без очков, смотрел спокойно, чуть свысока, словно я вызвал его для какой-то работы, с которой не могу справиться сам. Казалось, для него такой визит – заурядная обыденность, и он не собирается тянуть кота за хвост, обмениваясь любезностями. Забавно, возможно, во всём виновата присущая мне нездоровая тяга к флирту, но даже на смертном одре я заметил, что глаза у моего бывшего покупателя были непередаваемо хороши.       – Как видишь, про СПИД я не шутил, – прохрипел я. На самом деле мне было страшно, что ночной гость решил разобрать меня на органы или продать какому-нибудь каннибалу. Остатки плоти так крепко пропитались ядом, что были способны убить любого, кто окажется в опасной близости к моим внутренностям. Не тех люди зовут токсиками. Вот он я – настоящий токсик. Что ж, в любом случае А не на шутку разочаруется, когда вспорет мне брюшную стенку. Из этой рухляди уже ничего не продать.       – Всё взял? – ответил он, словно не заметив дурацкой реплики.       – Вроде как, сейчас принесу.       Он вошёл в квартиру без приглашения, обогнав меня в два шага, как будто время давно поджимало. Смешно. Мне-то торопиться некуда.       – Скажи, где твои вещи, и поедем.       – Там, у дивана. Рюкзак. – Я не стал противиться, и спрашивать, куда поедем, тоже не стал. Присутствие даже незнакомца немного отодвигало надвигающийся кошмар близкой смерти – пускай делает, что хочет, торопится, если нужно. Видать, ему есть для чего торопиться.       А вышел в коридор с рюкзаком на одном плече и так же стремительно выпорхнул в открытую дверь. Я, едва справившийся с обувью, прошаркал за ним, пытаясь сохранить равновесие.       – Полегче, парень, – снова подал я голос, уже задыхаясь. Минута внаклонку, чтоб завязать шнурки, и вот я теряю сознание. – Думаешь, я тут… шутки шучу…       Он обернулся, свет лампы отразился в голубых глазах. Последнее, что я увидел – его рука, в которую, падая, я вцепился так, словно она могла вытащить меня из болота, из которого торчал только кончик моего носа. А потом темнота, густая, как кисель, холодная, как зима. Вечная. Вечная же?