Север. Ре-Ра

      Заботами Меврига Гвинальт быстро встал на ноги. Он уже мог сам ходить в Университет, но Мевриг все же следил, чтобы друг одевался по погоде и не задерживался на холоде. Эйрин Билват называл его «сиделкой» и «наседкой», а Эндеррин только небрежно отмахивался.       В Грармоне любили знания. В особенности любили историю и все что с ней связано. Языки и песни неотрывно следовали рядом – и в Университете изучали историю, языки и искусства. Конечно, были и другие науки, в том числе магические, но ко всему Грармон подходил с призмой истории. На этом настаивали Хранители Знаний.       Эйрины появлялись в стенах Университета нечасто — в основном из-за удаленности гархальдов и самостоятельности эйре.       «Никто не научит моего сына лучше, чем я сам!» – передразнивал бас своего отца Гвинальт. После болезни получалось с хрипотцой.       Преподаватели – Mastiroin – в основном были дворфами, и занятия проходили на дворфийском языке. Он почитался более звучным и точным, а, кроме того, в нем насчитывалось три формы прошедшего времени. Дворфы гордились своим прошлым и считали его и его сохранение чуть ли не самым важным в жизни.       «Эйре должен знать историю своей земли безукоризненно!» – вдохновенно повторял за собственной матерью Мевриг. Он не был лучшим студентом: как ни старался эйрин, ему не давались даты. Зато истории и людей он запоминал превосходно и был первым по музыке и стихосложению. Порой сам писал стихи, и Гвинальт находил их забавными. Но были и другие. Их Мевриг не показывал никому, прятал – и даже боялся лишний раз взглянуть на них. Эти стихи он посвящал, как и все поэты, Нейсе, но вдохновлялся грармонскими девушками и женщинами.       Бывало, вдохновение настигало Меврига прямо во время занятий. Тогда он опускал голову и быстро записывал пришедшие в голову слова на чем придется. Поначалу от этого страдали учебные книги и свитки, но суровые наказания и штрафы быстро научили младшего Эндеррина носить с собой особый свиток.       Гвинальт в такие минуты старался не трогать друга: он знал, что до Меврига не докричишься, а если и получится, то он будет очень зол. Поэтому эйрин Билват старался всячески помогать ему, сам вызывался отвечать на вопросы преподавателей, участвовал в дискуссиях – даже если не слишком хорошо знал предмет. Потом Мевриг, в свою очередь, поможет ему, это Гвинальт знал точно.       Они не говорили о поединке, не говорили о своей размолвке – напротив, после нее они еще больше сдружились. Память осталась, а Гвинальт втайне от Меврига и от всего мира увековечил этот случай на пергаменте, изменив имена и некоторые детали. Эйрин Билват мыслил прозой.       Подходило время экзаменов, и все студенты Университета стали более рассеянными, чем раньше. Гвинальт и Мевриг уже жили, как прежде, отдельно – каждый в своей комнате и со своей хозяйкой – но встречались на улице и вместе шли на занятия и обратно.       Уже вечером состоялось занятие по истории. За цветным окном давно стемнело: дебаты задержали их. Гвинальт превосходно доказывал свою позицию, Мевригу оставалось только восхищенно наблюдать. Вдруг он согнулся – Гвинальт видел это со своей трибуны – и длинные светлые волосы рассыпались по плечам.       – Затем, – продолжил Билват после небольшой паузы, – в летописях мы встречаем указания на то, что Дузебегул не мог быть построен раньше Грармона, следовательно, его ледяныя стены явилис делом гораздо более поздним, чем утверждает мой оппонент.       Взгляды почти полусотни человек и дворфов были прикованы к нему. Миг – и они переместились ко второй трибуне.       – Не могу согласитьса, – говорил молодой дворф с огненной бородой, – так как последние магические исследования наглядно показывают, что льды Дузебегула древнее грармонских стен!       Гвинальт, уже два часа бившийся с Хенмудом и успевший его возненавидеть, сейчас был готов чуть ли не расцеловать дворфа. Эйрин с трудом подавил улыбку и радостный возглас:       – Но позвольте... – он коротко вдохнул одним носом, – В таком случае, как были построены внутренние стены и сам Дузебегул? Мы знаем, что этот лед нельзя пробить ни физической, ни волшебной силой, и все исследования ледника подтверждают это.       Последнее «iod» простучало по стенам и сводчатому потолку. Хенмуд приоткрыл рот. На его лбу выступил пот, капля скатилась совсем рядом с косичкой на виске. Все. Победа. Сердце гулко забилось, кровь прилила к голове, мешая слышать.       Гвинальт спустился с трибуны, как будто завернутый в плотную шубу. Он понял, что победил, и ему уже не нужно было слышать заключение преподавателя. Мевриг шел к нему навстречу. По-братски хлопнул по плечу, поправил волосы и протянул сумку с книгами. Опьяненные, каждый по-разному, они пошли домой и не почувствовали, что каждый взял ношу другого.       И только у себя Гвинальт заметил, что на свитке, вытащенном из сумки, написаны не его рассуждения об истории экономики Севера, а стихи Меврига, обращенные к незнакомке.