Север. Ре-Ра

      Мевриг волновался. Он был вторым на очереди. Смотрел на далекий стол, где преподаватель слушал что-то, что рассказывал ему до смерти бледный грармонец. Потел, сбивался – но рассказывал, и со знанием дела.       Эйрин Эндеррин опустил глаза. У него напрочь вылетело из головы то, что он должен был рассказывать. Он помнил лицо Гвинальта – Гвинальт объяснял ему этот вопрос, эту историю, – но слов друга Мевриг никак не мог вспомнить. Посмотрел в окно.       Свет образцовыми лучами проходил через цветные окна, оставлял на каменном полу расплывчатый узор. А ведь сюжет... Есть! Это тот самый сюжет!       «Будь благословенны грармонские стеклоделы! Храни их Элар!»       Время пошло веселей. Мевриг с нетерпением ждал своей очереди. Рассказать, потом дождаться Гвинальта, а там – свобода, «Книжный червь», хоть весь Грармон.       И рассказал, и вышел. Выдохнул. Оглядел радостно-пьяными глазами коридор: стайка студентов слушает одного товарища. Единственный, кто прочел все – или почти все, ведь все прочесть невозможно, как ни старайся. Но ходят легенды...       Мевриг, улыбаясь, примостился на широкой лавке. Их нарочно ставили у дверей – чтобы подслушивать. Но двери были дворфийские, толстые, и стены каменные.       Утренний свет играл в волосах, и они отливали белым золотом. Голубые глаза смотрели на белое за окном. Только белое, даже синего неба не видно. Мевриг увидел между тенями солнечного зайчика. В голову ударило: слова над словами через слова. Дрожащими руками достал свиток и стал писать угольным карандашом. Руки почернели, случайно задел лицо – и на лице тоже уголь.       Но прошло время, и – схлынуло. Что-то кончилось внутри, выдохлось, оставило по себе приятную опустошенность. Так, наверное, себя чувствуют матери после родов.       Мевриг поднял глаза, ненароком поставил вторую – симметричную – черточку углем на лице. И увидел: плавно, будто не касаясь земли, – Она.       «Диасу, Алькельд, Ирай...» – пронеслось на губах молитвой. Сверкающая русая пшеница, да, пшеница – волосы, косы. Настоящее сокровище на Севере – пшеница!       Подобрал свиток, снялся с места – за ней.       – Постой, у меня тебе..!       – О? – обернулась!       – Свиток!       – О, знаю... Стихи?       Вместо ответа – кивнул. Всегда Север кивает там, где Юг стелется по земле.       – Мне – стихи?       – Да.       Вот так, вслепую. Не читал, не вникнул – помнил только, о чем, и – отдал. Мевриг все еще зачарованно смотрел: летнее небо. А она улыбнулась – тоже только глазами. Всегда так улыбается Север. Ушла. Но через четыре шага оглянулась.       – Но... Кто?       – Мевриг!       Когда она скрылась, он вновь осел на лавке. Блаженно смотрел на окно, на белое за ним – и не видел ничего. Даже Гвинальта не увидел, не услышал. Но Билваты – известные тормошители, и Гвинальт растормошил чудесный сон. Тоже полупьяный после экзамена. Что-то говорил, требовал ответов, потом – протянул свиток.       – Прости, я прочел... Случайно. Думал, записи.       – Ничего! Теперь – ничего!       – Набрался храбрости?       – «Ait zneigę od darbę fug geppǫ urun» [Под снегом и камнем креп яростный дух]! – ненаписаные еще слова говорил Мевриг.       Впервые тогда он сказал их – не зная, о чем, и потянул Гвинальта наружу, на свободу.