Чревоугодие
8 ноября 2021 г., 07:36
Дома их ждали. Крики, возгласы, колокола – все звенело, звучало, гремело, орало. Им радовались. Чувствовали, что война закончена, что осталось только дозимовать.
Собирали посуду, ставили столы, натягивали струны, топили печи. Праздновали. Собирались в большом зале, все вместе; в домах, в замке – по всему гархальду. Стучали кубками, ложками, плошками, пели песни, шутили, смеялись. О страхе пытались забыть, залить, заесть, как будто и не было ничего: так ведь нельзя, эйре! И все же...
Еще до начала пира Ривалан пришел в часовню Ирай. Светлые стены, светлый пол, прозрачно-белые стекла – и он. Черное пятно на белом снегу, чернильная клякса на новом свитке.
Вошел – и к жрице.
– Матушка Иола!
В голосе – мучение от того, что только предстоит сказать. Двери закрыты, окна – за ставнями; в келье они одни. Жрица смотрела на эйре недоуменно, широко раскрытыми глазами, теплыми, как парное молоко с медом.
– Говори, – мягко, без укора: не знает.
Он встал на колени перед ней, протянул к ней руки. Старая Иола увидела его лицо будто впервые. И уже – морщины на лбу, между бровей, у губ: часто сжимал в нитку, – черные круги под глазами, похудевшие синие щеки с бородой, отросшей за время войны.
В глазах – разбитый лед.
– Мне нет прощения, матушка, и не будет...
– Ирай милосердна. У Нее для всех найдетса прощение.
– Разве только Она... – Ривалан вздохнул, – Но люди не простят. Никогда. И вы тоже.
– Говори, – повторила жрица, – тут нас никто не услышит, кроме Вечной Матери.
Эйре повел свой рассказ постепенно: от занятий с дедом и отцом до последнего сражения в Раиноре. Все уложилось гораздо короче, чем он думал, но оттого тяжелее были слова. Он вытягивал из себя речь, как тянут сорняк из земли – длинный корень далеко ушел вглубь, сросся с корнями полезных растений и постоянно грозил оборваться и навечно остаться внутри.
Книги, заклинания, мысли в искаженной темноте – Ривалан вытащил все. Черное Пламя брыкалось, сопротивлялось, твердило о приказах эйрана, а Рейвайр показывал черный огонек в своей ладони и видел побелевшее в цвет одеяний лицо жрицы.
– И в конце – черное солнце. – эйре пересказывал то, что видел на реке. – Матушка Иола, я знаю... Что вы, что Ирай все это так не оставит. Я видел, как мои люди смотрели на меня.
Она молчала, но смотрела на Ривалана с бесконечным сочувствием – сейчас заплачет за него, утрет слезы серебряными косами. Вся – белый свет. Ривалан не отводил взгляда от ее лица, старался смотреть ей в глаза... И становилось легче.
– Они придут за мной, матушка Иола, и это правильно.
Она кивнула. Да, эйре Рейвайр обречен погибнуть от рук своих людей.
– Но скажите... Ирай – Она примет?
– Она принимает всех, сын мой, – в растерянности Иола положила свою руку на голову эйре.
Ривалан этого почти не почувствовал. Легкая, невесомая, тонкая – вся Иола была тонкая, как свечка. И мягкая, как воск.
Они еще долго говорили, молились, думали. А потом Ривалан вернулся, собирался сказать жене о произошедшем – пока легко, – и промолчал, увидев ее счастливое лицо. Это был последний пир эйре Рейвайра, и для него это была тризна по себе.
Они пили и ели, эйре сидел во главе стола, как положено. Поднимал кубок за их здоровье – и радовался за то, что вернул их домой. Говорил им об их победе, о тех, кто ждал их тут, поздравлял дождавшихся и утешал овдовевших. Это был их праздник.
Но видел, как они смотрят по сторонам, встречался с ними глазами, видел двигающиеся губы. Уже раздумывают, как пройдут по коридорам с оружием, откроют двери... И будут правы. Эйре сознавал это – и оставался спокоен.
Уже ночью, когда все закончилось, Ривалан говорил жене:
– Альвен, тебе лучше уехать. Погостиш у своих...
Она посмотрела на него удивленно, перебросила золотую косу через плечо назад. Пришлось и перед ней объясняться, но было уже гораздо легче: Ирай примет, она принимает всех.
– Если я где и умру, то это будет здесь, – легко и просто решила Альвен, – рядом с тобой.
– И... все?
– Да, – но в глазах мелькнуло то же сочувствие, что и у Иолы.
Он ее опозорил – как опозорил весь свой род, – а она все равно тянула к нему руки.
