Горящая нить

      Голова раскалывалась хуже прежнего.       Москва, простонав от этой боли, подорвался и резко сел, о чем тут же пожалел: его тело быстро напомнило ему о произошедшем совсем недавно бедствии.       Раскрыв глаза, он встретил три любопытных взгляда почти таких же пронзительно-голубых, как у него, глаз.       — И правда, будто братец он наш, — разорвала тишину младшая из трех светловолосых девушек, присевших рядом с его лавкой.       — Ты Михайло, да? Отец спозаранок на рыбалку вышел, да наказал нам присмотреть за тобой, — протягивая ковшик с водой, произнесла средняя.       Кивнув и попытавшись взять ковшик, Московский чуть было не обронил его из-за дрожи в руках, но третья девушка подхватила его под днище и помогла напиться:       — Батюшка привез тебя на телеге, и мы три дня ждали, когда судьба решит, пришло ли время твоё.       — Ольга — знахаркина ученица, все-все знает! — восхищенно прощебетала младшая, и говорившая до этого девушка зарделась.       Тяжелая дверь из сеней отворилась, и все три девушки встали в ряд, пропуская к Михаилу своего отца — того самого Мыколу, что спас его в тот страшный день.       — Рад видеть, что пощадил тебя бог, сынок. Это мои дочери: старшую Ольгой величают, среднюю — Марфой, а младшенькую — Настасьюшкой, — девушки приклонили головы. — Скажи же, Михайло: где дом твой, чей ты сын, какому ремеслу обучен.       Давно не оказывался Москва в настолько сложном положении. Эти люди не принадлежали землям его города — на них нельзя было повлиять, сказав лишь пару слов. Денег у него нет, его бывший чин для этих крестьян не значил ровным счетом ничего…       Но четыре пары одинаково голубых глаз, вперивших в него свой взгляд, не давали ему достаточного времени на раздумья.       — Михайло я, сын Юрьев. Сиротой рос, да тетка умерла, вот и пошел к Москве, счастья искать, — лгать у Московского всегда получалось складно. — А город раз, и загорись. Хоть убий не помню, кем был, аль ремесленником, аль охотником. Идти мне теперь некуда, батюшка.       Кажется, звучало достаточно убедительно.       — Оставайся, Михайло, у нас. Будешь сыном моим названым, да братом дочерям моим старшим, — расцвел Мыкола. — О сыне я грезил, да жена моя покойная все дочек пекла. Не зря Господь послал тебя к нам — волос светлый, глаз голубой, ясный, ни дать, ни взять, дар ты его.       "Что ж… могло быть и хуже," — рассудил Московский, сидя в тот вечер за столом с людьми, которые приняли его без имени, денег, и выгоды.

***

      Может, разрушенные города просто становились людьми, а не исчезали? С каждым днем Московскому все более казалось, что это так.       Саша за ним не вернётся — наверняка все сказанное тогда было ошибкой, он всегда легко поддавался мимолетным чувствам, не думая о последствиях. Да, Санкт-Петербург, уже возмужавший, но такой приятный, верный и… Другой, казался для Михаила идеалом. Человеком, которому единственному можно доверять, с кем можно говорить на равных и обсуждать то, в чем не смыслили остальные города России. Но зачем новой столице старая развалина, потерявшаяся где-то в Московской губернии?       Он не вернется.       И нужно было это осознание как-то преодолеть.       Жить в крестьянской семье оказалось куда муторнее, чем думалось, когда он сидел и распоряжался жизнями таких людей из Кремля.       Еще свежие ожоги не позволяли ему в полной мере выполнять свои обязанности единственного сына, но, благодарный за спасение, он по мере сил помогал по дому и со скотом. Приноровился он довольно быстро: в конце концов, и он когда-то был маленьким поселением, а потому забытые сотни лет назад навыки вернулись к нему.       По вечерам, пока сестры пряли приданое, он стругал из дерева замысловатые фигурки: талант, спавший в нем целую жизнь, проявил себя, и помогал стать полноценной частью деревенского общества. Игрушки, может, и не были настолько же искусными, как у заморских мастеров, но пользовались большим спросом у ребятишек соседних деревень.       Так пролетели почти три недели.       Вечером этого дня он выстругивал очередную фигурку, наслаждаясь одиночеством. Мыкола ушёл на ночь в другую деревню, повидать свою сводную сестрицу, и обещался явится на заре, Ольга ушла к знахарке, а двое младших сестер гуляли где-то на другом конце деревни.       Наконец, ему дали время подумать.       Встав и выудив из-под кипы вещей лист бересты, кропотливо изготовленный в лесу днем, и перо с чернилами, подаренные добрым священником, он сел за стол, и начал писать. Не текст, не письмо в Петербург, лишь повторял то, как пишутся буквы, чтобы убедиться, что помнит все правильно.       Дверь с улицы в сени резко скрипнула, и послышался заливистый женский смех.       Вернулись сестры.       Лихорадочно озираясь и понимая, что времени спрятать лист уже нет, Михаил просто замер, уставившись в дверь, и приготовился встретить свою судьбу.       Дверь в избу отворилась.       — Братец, ты, что, грамоте обучен?! — в один голос крикнули сестры, увидев его с пером, и тот кивнул.       — Да. Быть может, когда-то жил я при церковном дворе. Жаль, не помню, — подчеркнуто печально протянул Москва, и сестры заохали, жалея его.       Это работало каждый раз. Даже странно.       — Ольга, а ведь у знахарки книга с гаданиями есть, а прочесть никто не горазд, — вспомнила вдруг Марфа, и все обернулись на нее. — Возьми ненадолго, пока батюшки нет, прочтем!       — Да! — весело поддержала Настенька. — Пожалуйста, Оленька, когда еще случай представится?       Михаил заинтересованно поднял брови. С этой частью жизни он знаком был мало — в его юношестве беспокоится надо было не о суженой и плясках, а о захватчиках и пропитании, — а потому он, с рождения любопытный, кивнул Ольге. Та, взмахнув косой и тщетно пытаясь скрыть предвкушение, ушла за книгой.       За разъяснением Марфе и Настасье букв время прошло незаметно, и вскоре старшая из сестер уже стояла на пороге с небольшой книгой в руках.       Аккуратно раскрыв книгу и проведя по пожелтевшей странице, Московский, прищурившись, понял, что дело предстоит непростое. Стояла осень, и единственный свет в избе шел от трепещущего конца лучины, а буквы были кривыми и подстершимися. Прочесть это без труда не было никакой возможности.       — Подставьте-ка сюда лучину, да садитесь поближе, — сказал он, и сестры, завороженные грядущей проказой, мигом сделали сказанное. — Гадание со сжиганием нити. Подойдет?       Несмотря на то, что открыл он без разбора первую попавшуюся страницу, девушки закивали до того ладно, будто лишь этого всю жизнь и ждали.       — Перво наперво, девицам отрезать надобно нитей одинаковых, по одной каждая, — начал читать он.       Марфа, ткать мастерица, мигом бросилась к своему сундуку и выудила оттуда прекрасную льняную нить. Оторвала кусок, и лишнее убрала обратно.       — Раздели ее! — чуть не подпрыгивая на лавке, воскликнула Настасья.       Марфа, нервничая, разделила нить на две, а затем каждый отрез еще на две.       Получилось четыре.       — Михайло, погадаешь с нами? — умоляюще посмотрели на Москву сестры, и тот, не сопротивляясь принял нитку.       Он уже не раз пытался противостоять этим взглядам, и раз за разом грозный город, столетиями не щадивший врагов своих, сдавался им.       — Нити взять за одно окончание, второе оставить свободным, — держа руку с ниткой на весу продолжил читать Михаил, уже предаваясь грезам о том, чтобы закончить все быстро и отдать себя в объятья сна. — Опущенный конец надобно предать огню всем одновременно. Чья нитка вперед догорит, той первой с суженым и уйти.       — Как это здорово! — хихикнула Настасья.       — И очень полезно. Ольге уж второй год как пора бы отчий дом покидать, — добавила Марфа, мгновенно стихая под печальным взглядом сестры.       — Сестры мои, может, вы как-нибудь сами? Суженой мне не надобно, да и лицо мое… — начал было Московский, прикрывая ладонью обожженную щеку, но девушки в три руки отвадили его.       — Полюбят тебя не за лицо и рубаху красную, а за душу добрую и руки умелые, — успокаивающе проговорила Ольга.       — Не люба тебе нитка моя, братец, раз хочешь выкинуть ее, не применив? — возмущенно проворчала Марфа.       — К тому же, это весело! Всем по суженому! — весело крикнула Настасья.       Что ж… Выбора ему не осталось.       Обступили они лучину и отсчитали до трех, поднося нити к яркому пламени. Марфина нитка как загорелась, так и потухла, и слезы заполнили глаза ее; Настасьина горела ярко, да больно медленно; Ольгина горела тихо и размеренно, догорев до конца позже Настиной, а Мишина…       Мишина сгорела за пару секунд.       — Что же, братец, в счастье-то не верил? Видишь, как близко оно? — улыбнувшись, сказала Ольга.       Михаил, думая уже о дне грядущем и делах будничных, кивнул в ответ. В подобное он не верил, да и уважал теперь не сильно — видя, как Марфа плачет из-за ниточки одной, загоревшейся неправильно, он совсем потерял интерес к гаданиям. Слезы девичьи не стоили того.       Поговорили они еще немного о том, да о сем, отнесли книгу обратно, да спать пошли: время позднее было.