Змеиное правосудие (Serpentine)

Их прибытие в поместье губернатора вызвало переполох. Когда они подъезжали, стало очевидно, что в доме царил траур. Хиромаса издал крик отчаяния и ударил пятками коня, понуждая его прибавить ходу. Спрыгнув с седла, он принялся стучать рукоятью меча в запертые ворота поместья, а затем подбежал к колоколу и начал звонить. Его родственник не мог умереть! Канэске был старше его, да, но не настолько же! Хиромаса не заметил никаких признаков болезни среди жителей Фучу. Действительно, город выглядел процветающим, с рынком и лавками, в которых велась оживленная торговля. Что же тогда здесь произошло? Сэймэй спешился и несколько последних шагов до ворот провел свою лошадь под уздцы. Удивлённо хмыкнув, он сорвал с ворот приколотую узкую полоску бумаги и дал Хиромасе взглянуть на нее. Там небрежной рукой был начертан ряд загадочных символов. – Магия? – Защитные обереги. – Сэймэй наклонил голову и поднес бумагу к губам, что-то пробормотав над ней. – Так-то лучше. – Он прикрепил ее туда, где нашел, затем приподнял брови. – А! Кто-то идет. Хиромаса с бешено колотящимся сердцем вложил меч обратно в ножны и отошел в сторону. Горло сжала тревога. Вторгаться в дом, где соблюдают траур, было воистину дурным тоном. Лучше всего было бы выразить соболезнования и отправиться дальше в путь. Но это была семья его родича. Наверняка табу смерти из-за их кровной связи затронуло и его, что делало дальнейшее путешествие невозможным. Может быть, Сэймэй... Беспорядочный бег его мыслей прервался, когда ворота открылись. Выглянул слуга с усталыми глазами и поникшими плечами. Волосы его были в беспорядке, виски поседели, а усы повисли. – Жители этого дома приносят свои извинения, уважаемые господа, но… – Я Минамото-но Хиромаса, родственник Сакамото-ноКанэске. – Хиромаса влетел во двор, оставив слугу таращиться ему вслед. – Где губернатор? Кто здесь умер? Немедленно проведите нас к господину Канэске или госпоже Айко! Слуга принялся кланяться – забавное зрелище при таких обстоятельствах. – Господин, я сожалею, что сообщаю вам об этом: младший сын нашего господина перешел в благословенный мир. – Наритоки? – Хиромасу охватила глубокая печаль. У него могли быть десятки родственников, но он волновался о каждом. Даже о тех, кого он никогда не встречал. По его мнению, семья была благословением, и каждый член его обширного генеалогического древа был в его глазах возможным другом, наставником или подопечным. – Когда он скончался? – спросил Сэймэй. – И как? На лице слуги отразилось колебание. Он переводил взгляд с Сэймэя на Хиромасу и обратно, явно пытаясь догадаться, что связывает их между собой. У него были все причины для замешательства: Сэймэй держал поводья обеих лошадей и был одет в обычном небрежном стиле – бледно-голубой узорчатый шелк под безупречно белым каригину. Несколько прядей волос выпали из пучка и кольцами лежали на шее, что очень смущало. Хиромаса же во время путешествий старался придерживаться определенных стандартов. Знакомые придворные сочли бы его наряд простым, но ткань была лучшего качества, а цвета и узоры были нанесены с высочайшим вкусом. Разница между ним и Сэймэем была слишком заметна; неудивительно, что слуга принял их за господина и слугу. Чтобы избавить человека от заблуждений, Хиромаса махнул рукой. – Это мой товарищ, Абэ-но Сэймэй. Слуга поклонился снова, поэтому было непонятно, как он к этому отнесся. – Отвечая на ваш вопрос, господин Сэймэй, к нашему величайшему горю, тридцать один день назад Наритоки скончался от моровой язвы. – Моровая язва? – Хиромаса изумленно огляделся вокруг. Поместье губернатора было внушительных размеров и, казалось, его отстроили по образу императорского дворца с засыпанным белым гравием внутренним двором, окруженным длинными галереями. Служанки подметали энгавы или полировали деревянные полы; мужчина в домотканой одежде ухаживал за вишневыми деревьями, посаженными в небольшом саду с полевыми цветами, растущими среди камней. Остальные слуги ходили туда-сюда по своим делам. Все здесь казалось печальным, как и следовало ожидать при трауре и горе, но того неистового, истощающего ужаса, сопровождающего вспышку мора, заметно не было. На столицу моровое поветрие нападало несколько раз. Во время последней вспышки шесть лет назад Хиромаса потерял двух дядей и тетю, а также нескольких друзей. Невзирая на положение в обществе, болезнь также унесла императорскую принцессу, и Левый министр лежал больным несколько недель, а после медленно и тяжко поправлялся. Здесь никаких признаков мора не было. Ни закрытых территорий, куда доступ был воспрещен, ни пожаров, ни костров, на которых сжигали зараженные вещи, ни пения сутр священников. Хиромаса повернулся к Сэймэю. – Мор? Сэймэй медленно и задумчиво покачал головой. – Я далек от того, чтобы поправлять таких благородных господ, – закудахтал слуга, снова кланяясь, – но причиной смерти молодого господина Наритоки, несомненно, стала моровая язва. Все признаки налицо, ошибиться невозможно: лихорадка, потливость, неутолимая жажда, затем темные пятна на коже, похожие на синяки, а следом нарывы, которые вскрылись и изошли черной кровью… Хиромаса отпрянул от ужаса. – Какой кошмар! Сэймэй, ты знаешь, что это за болезнь? – Нет. – На лице Сэймэя было такое выражение, будто он смотрит внутрь себя. – Но звучит очень интересно. – Интересно?! – Хиромаса бросил на него возмущенный взгляд, как и слуга. – Как ты можешь так говорить, когда мой бедный юный племянник мертв! – Не только ваш племянник, – раздался женский голос, чистый, как храмовый колокол. Они обернулись и увидели фигуру, закутанную в траурную одежду, с прозрачной накидкой, подколотой к волосам, закрывавшей большую часть лица. Сквозь тонкую ткань блестели темные глаза. Длинные сияющие черные волосы ниспадали на подол платья, тянувшийся следом. Закрытый веер свисал с запястья. Даму сопровождал запах благовоний – теплый, сладковатый аромат аквилярии. Хиромаса узнал этот запах. Он шагнул вперед, нетерпеливым взглядом изучая черты лица под дымкой полупрозрачной ткани. – Госпожа Айко! Она устало улыбнулась ему. – Хиромаса, – она приветливо протянула руки. – Как вы удалились от дома! – Вы получили мое письмо? – Да. – Айко ненадолго сжала его пальцы, а затем отпустила. – Сожалею, что мы не отправили ответ сразу, чтобы предупредить вас о постигшей нас беде. – Ее взгляд остановился на Хиромасе. – Видите ли, господин, мы скорбим не только по Наритоки, но и по моему мужу. Он тяжело болен. Лекари сказали, что ничего не могут сделать. Священники бесполезны. Над ним витает запах смерти. Ее глаза заблестели, рот скривился, а когда она отвернулась, ее плечи напряглись. – Вы приехали как раз вовремя, чтобы увидеть, как он умирает. Как жестока жизнь! С губ Хиромасы уже почти сорвались неловкие утешения, но прежде, чем он смог произнести хоть слово, Сэймэй отпустил поводья и направился к ним. Он остановился перед Айко, осмотрел ее с головы до ног, затем наклонился вперед и вытащил что-то из складок ее одежд. Хиромаса и Айко в один голос издали потрясенный вздох. Слуга засеменил на помощь своей хозяйке, закатывая рукава и пытаясь выглядеть угрожающе. – Хиромаса! Кто этот… этот… – Айко прижала руку к голове, словно теряя сознание. Ее одежды затрепетали, как крылья бабочки. – А, это Абэ-но Сэймэй из Оммё-рё. – Он послал Сэймэю гневный взгляд. – Мой друг. – Абэ-но Сэймэй? Оммёджи? – Айко как будто содрогнулась и невольно отступила назад. Взметнулись язычки бумаги, стукнулись друг о друга амулеты. Только сейчас Хиромаса заметил, что к ее платью были пришиты десятки магических оберегов и амулетов. Он узнал почерк на амулетах – такой же, как на фуде, прикрепленной к воротам. – У меня есть кое-какие умения. – Сэймэй изучил бумажный амулет, снятый с ее платья. – Очень интересно. Где вы это взяли? Айко раскрыла веер и несколько раз резко взмахнула им, будто поднятый ветер должен был унести Сэймея с его дерзкими вопросами. Тонкая корейская бумага веера была украшена не пейзажами или стихами, а множеством заклинаний, начертанных жирным и угловатым почерком – словно ребенок пытался изобразить защитные знаки. – Мой духовный наставник предоставил их по моей просьбе, как защиту от несчастий, преследующих наш дом, – надменно сказала Айко. – Его зовут Гэндзо. Он живет на склоне горы Цукуба. Он поистине святой человек. – М-м. – Глаза Сэймэя блеснули. Он протянул ей амулет – зигзагообразный кусок бумаги с тусклыми мазками. – И все же в северном и южном направлении вашего поместья защита открыта. Позвольте мне как следует их запечатать, что, я уверен, ваш святой человек и намеревался сделать… Дама Айко выпрямилась, в воздухе заискрило раздражение. – Очень хорошо. Но… Она умолкла и посмотрела через двор. Из западного крыла появился молодой человек, и его бойкая походка совсем не соответствовала гнетущей ауре печали, нависшей над поместьем. Одетый в прекрасные красно-коричневые и темно-зеленые шелка, он был красив, хотя и немного бледен. Увидев посетителей, он замедлил шаг, но затем узнавание отразилось на его лице, и он поспешил к ним. – Минамото-но Хиромаса! Глазам не верю! Что привело вас в Фучу? Какие новости вы привезли из столицы? Ах, как приятно снова видеть вас после стольких лет! – Такамунэ! – Хиромаса сжал его руки, согретый воодушевлением своего молодого родственника, хотя, учитывая обстоятельства, это выглядело довольно бесчувственно. – Господин Сэймэй и я останавливались в храме Катори и решили нанести вам визит. Но, увы, весьма несвоевременно. Ваша уважаемая матушка только что рассказала нам о печальных событиях, произошедших в вашей семье. Примите наши соболезнования в связи с потерей вашего брата. – Он сочувственно похлопал Такамунэ по руке. – А теперь ваш батюшка, мой дорогой братец, болен. Хотя... возможно, Сэймэй сможет его осмотреть. Госпожа Айко издала уничижительный звук. – У него и в медицине есть кое-какие умения? Рот Сэймэя дернулся. – Немного. Ее челюсти сжались. Отвернувшись, она посмотрела на сына. – Где ты был? – Ее тон был легким, но скрытый под ним гнев был слышен всем. Такамунэ усмехнулся. – Утешал Масако. – Он выглядел невероятно гордым, почти щеголяя своим добрым делом перед лицом матери. Но вспомнив про гостей, он добавил: – Она очень любила моего младшего брата. Его смерть сильно повлияла на нее. И в ее положении… – Да, – прошипела Айко, – не будем забывать о ее положении. Хиромаса переводил взгляд с матери на сына. Он никогда не слышал о той даме, и стало очевидно, что ситуация была деликатной. Ему придется действовать осторожно. – Молодая госпожа тоже больна? Айко резко рассмеялась. – Потаскушка беременна. Вынашивает ребенка моего господина… по крайней мере, так она утверждает. Такамунэ, сжав кулаки, повернулся к ней с потемневшим лицом. – Матушка, вы переутомились. Вам следует вернуться в свои покои и отдохнуть. Они смотрели друг другу в глаза, не уступая. Гнев Такамунэ был очевиден, но Хиромаса не мог отвести глаз от Айко, высокой и величественной, вокруг которой в безмолвии клубилась ярость. А потом она будто утратила опору под ногами. Ее плечи опустились, спина ссутулилась, и она резко развернулась на месте. Подол ее платья взметнулся, ярко-красный край нижней одежды вспыхнул из-под слоев траурной белизны, и Айко встряхнула длинными волосами так, что они колыхнулись мерцающей гипнотической волной. Айко захлопнула веер и заскользила прочь, ступая по гравию с таким изяществом, словно она плыла по воздуху. – Дорогой Хиромаса, господин Сэймэй, простите наш безыскусный разговор. – Такамунэ повернулся к ним с натянутой улыбкой и выдавил из себя смешок. – Боюсь, что долгие годы, проведенные вдали от столицы, превратили нас в деревенщин. Мы говорим как есть, без обиняков и без каких-либо поэтических изысков, к которым вы привыкли. – Ничего, ничего, – заверил его Хиромаса, хотя сцена между матерью и сыном огорчила его больше, чем он хотел признаться. Куда исчез тот беззаботный ласковый ребенок? А утонченная, образованная молодая жена, знавшая себе цену? Хиромаса был уверен, что пятнадцать лет, проведенных в провинции, вряд ли могли бы иметь столь значительные и пагубные последствия. Такамунэ все еще говорил, оправдываясь: – Вы должны простить мою матушку. За последний год или около того для нее много что изменилось. Служебное путешествие по провинции, которое совершил батюшка, обогатило нас безмерно, – он сделал жест, охватывающий здания внутри обнесенного стеной комплекса, – но это также принесло ей большое личное горе. Масако… С мечтательным взглядом он умолк. Его внимание блуждало в западном крыле, в тех комнатах, где, предположительно, обитала молодая госпожа Масако. – Так что насчет этой молодой дамы? – заговорил Сэймэй. Такамунэ вздрогнул. Его щеки залились румянцем. – А, Масако – батюшкина наложница. Прелестная малышка из какой-то безымянной рыбацкой деревушки на берегу моря. Она… – его румянец стал еще ярче, и Такамунэ облизнул губы, – она очень мила. Скромна и опрятна в одежде. Тиха и прилична. Хорошая девушка, – неубедительно закончил он. Приподняв брови, Сэймэй посмотрел на Хиромасу. – И вскоре станет матерью, – Хиромаса все-таки сумел улыбнуться. – Счастливое событие посреди горя. Поздравляю. – Да. Счастливое событие. – Счастливым Такамунэ не выглядел. Во всяком случае, его напускное веселье испарилось и уступило место угрюмому выражению. Он вдруг засуетился: – Но как же я груб, что заставляю вас стоять на полуденном солнце! Огаи, – обратился он к слуге, который набрался смелости отойти на небольшое расстояние, – прими лошадей, размести в стойле и позаботься о них. Джюбэй, – это человеку, ухаживавшему за растениями, – проведи моего родственника и его спутника в гостевые комнаты. Проследи, чтобы у них было все, что им может потребоваться. Он снова сжал руку Хиромасы. – Наш дом – ваш дом. Пожалуйста, чувствуйте себя свободно. Увидимся за ужином. – Такамунэ еще раз улыбнулся, на этот раз более искренне, и покинул их. Слуги сняли с лошадей вьюки. Нагруженный Джюбэй что-то хмыкнул и поплелся к строениям, скрытым за восточным крылом. Хиромаса и Сэймэй последовали за ним. Покрытая глазурью зеленая черепица на крыше и искусно расписанные складные ширмы придавали комнатам оттенок роскоши. Полы были недавно отполированы, и в помещениях витал аромат сандалового дерева и сосны. Джюбей сложил вьюки и ушел; вбежала служанка и начала разбирать их вещи. Хиромаса прогуливался по отведенным им покоям, довольный увиденным. Покои были обставлены не совсем по столичной моде, но все равно очень красиво. Им будет здесь достаточно уютно, а поскольку их комнаты с главным домом соединялись галереей, им была гарантирована некоторая уединенность. – Превосходно, – сказал он, обойдя энгаву и опустив зеленый бамбуковый занавес, чтобы заслониться от солнечного света. – Нам будет удобно здесь вдвоем, Сэймэй. Да, это действительно превосходно. – М-м. – Сэймэй стоял посреди комнаты, наполовину в тени, наполовину на солнце. Его лице ничего не выражало. – Ты не считаешь, что тут хорошо? – Хиромаса понизил голос, провожая взглядом уходившую служанку. – Покои более чем хороши, – Сэймэй закатал рукав и щелкнул пальцами в сторону угла, посылая в воздух ливень едва заметных искр. – А вот остальная часть дома… Что-то там не так. Хиромаса вздохнул. – Значит, местный святой не настолько хорош, как ты. А впрочем, кто ж с тобой сравнится? – Не в этом дело, – Сэймэй склонил голову, словно пытаясь расслышать некий далекий звук. На краткий миг его брови сдвинулись, и между ними легла глубокая складка.– Здесь есть кое-что еще, – медленно проговорил он низким и глубоким голосом. – Что-то… запутанное, словно клубок.